Химера Герритсен Тесс

20

15 августа

– Да пошли они к чертовой матери! – воскликнул Лютер. Канал связи с Землей был отключен, и в Центре управления полетами не слышали их разговора. – Давайте вернемся в КАС, включим тумблеры и полетим. Они не смогут завернуть нас обратно.

Расстыковавшись со станцией, они действительно уже не смогут вернуться. По сути, КАС – планер с тормозными парашютами. После отделения от МКС он сможет сделать максимум четыре оборота вокруг Земли, а потом сойдет с орбиты и приземлится.

– Нам посоветовали сидеть тихо, – возразил Григгс. – Так мы и поступим.

– Исполним их дурацкие приказы? Николай умрет, если мы не вернем его домой!

Григгс посмотрел на Эмму:

– Твое мнение, Уотсон?

Последние двадцать четыре часа Эмма не отходила от пациента, следя за состоянием Николая. Они все понимали, что положение у него критическое. Привязанный к медицинской кушетке, космонавт дергался и трясся, а время от времени принимался молотить руками и ногами с такой силой, что Эмма боялась за сохранность его костей. Он походил на боксера, которого безжалостно избили на ринге. Подкожные эмфиземы раздули мягкие ткани лица, веки опухли так, что Николай не мог открыть глаза. Сквозь узкие щели между веками было видно, что его глаза приобрели демонический ярко-красный оттенок.

Эмма не знала, способен ли Николай слышать и понимать ее, поэтому боялась произносить вслух то, о чем думала. Она жестом попросила остальных членов экипажа покинуть российский рабочий модуль. Астронавты снова встретились в жилом модуле, там Николай не мог их слышать, и они смогли без опаски снять защитные очки и маски.

– Хьюстон должен разрешить нам эвакуацию, – проговорила Эмма, – иначе он умрет.

– Они понимают ситуацию, – сказал Григгс. – Но не могут разрешить эвакуацию до тех пор, пока ее не разрешит Белый дом.

– Значит, мы будем болтаться тут и заболевать один за другим? – возмутился Лютер. – Может, нам просто перейти в КАС и отчалить? Что они будут делать? Собьют нас?

– Могут, – спокойно ответила Диана.

Это справедливое замечание заставило всех замолчать. Любой астронавт, хоть раз побывавший на борту шаттла и переживший процедуру обратного отсчета, знал, что в бункере Космического центра имени Кеннеди сидит команда офицеров Военно-воздушных сил, единственная задача которых – взорвать шаттл и сжечь экипаж дотла. Стоит только управлению дать сбой во время запуска, стоит только шаттлу повернуть в сторону населенной области, и офицеры службы безопасности тут же нажмут кнопки и приведут в действие систему подрыва корабля. Эти офицеры знакомы со всеми членами экипажа. Возможно, даже видели фотографии семей астронавтов. Эти офицеры точно знают, кого убьют. Пусть их работа омерзительна, но никто не сомневается: в случае необходимости офицеры службы безопасности выполнят свою работу.

Они почти наверняка уничтожат КАС, если им прикажут. Когда сталкиваешься с призраком новой эпидемии, жизни пяти астронавтов кажутся ничтожной жертвой.

– Готов поспорить, они дадут нам приземлиться, – возразил Лютер. – А что? Мы вчетвером пока здоровы. И ничем не заразились.

– Но контактировали с заразой, – сказала Диана. – Мы дышали тем же воздухом, жили в одном и том же помещении. Лютер, вы с Николаем вместе спали в том шлюзе.

– Но я в полном порядке.

– Я тоже. И Григгс, и Уотсон. Но если это инфекция, возможно, у нас идет инкубационный период.

– Поэтому нужно исполнять приказы, – заметил Григгс. – Мы остаемся здесь.

Лютер повернулся к Эмме:

– Ты согласна со всей этой мученической чушью?

– Нет, – ответила она. – Я – против.

Григгс посмотрел на нее с удивлением:

– Уотсон!

– Я думаю не о себе, – продолжила Эмма. – Я думаю о пациенте. Николай не может говорить, поэтому вместо него скажу я. Необходимо отправить его в больницу, Григгс.

– Ты же слышала, что сказал Хьюстон.

– Я слышала, что у них там бардак. Приказ об эвакуации сначала отдали, а потом отменили. Сначала они говорят, что это вирус Марбурга. Затем – что это вовсе не вирус, а какой-то новый организм, состряпанный биотеррористами. Я не пойму, что происходит там внизу. Единственное, что я знаю, так это то, что мой пациент… – Она вдруг понизила голос. – Умирает, – тихо добавила она. – Моя первоочередная задача – сохранить ему жизнь.

– А моя задача – быть командиром станции, – сказал Григгс. – И я вынужден верить распоряжениям Хьюстона. Они бы не стали подвергать нас опасности, если бы ситуация не была настолько серьезной.

Эмма не могла не согласиться. Центр управления полетами был укомплектован людьми, которых она знала и которым доверяла. «И Джек там», – вспомнила она. Ему она доверяла больше остальных.

– Похоже, нам что-то прислали с Земли, – сообщила Диана, глядя на монитор компьютера. – Это для Уотсон.

Эмма скользнула через модуль, чтобы прочитать сообщение, высветившееся на экране. Письмо из отдела бионаук НАСА.

Доктор Уотсон,

полагаем, Вы поняли, с чем Вам пришлось столкнуться, с чем пришлось столкнуться всем нам. Это анализ ДНК организма, которым заразился Кеничи Хираи.

Эмма кликнула по вложению.

Ей потребовалось всего лишь мгновение, чтобы оценить нуклеотидную последовательность, которая появилась на экране. И еще несколько минут, чтобы поверить в то, что она увидела.

В одной хромосоме содержались гены трех разных видов. Леопардовой лягушки, мыши и человека.

– Что это за организм? – поинтересовалась Диана.

– Новая форма жизни, – тихо ответила Эмма.

Чудовище Франкенштейна. Злая гримаса природы. Эмма вдруг сосредоточилась на слове «мышь» и подумала: «Мыши. Они заболели первыми». Полторы недели они умирали не переставая. В последний раз, проверяя клетку, она увидела, что в живых оставалась только одна мышь, самка.

Она выплыла из жилого модуля и направилась дальше, в ту часть станции, где был дефицит питания.

В американском лабораторном отсеке царил мрак. Эмма в полутьме проплыла к контейнерам с животными. Может, мыши были первоначальными носителями организма, сосудами, в которых Химера попала на борт МКС? А может, и они – случайные жертвы, заразившиеся на борту?

Жива ли еще последняя мышь?

Эмма открыла один из контейнеров и внимательно посмотрела на последнюю обитательницу клетки.

Ее сердце екнуло. Мышь погибла.

Эмма считала эту мышь с порванным ухом настоящим бойцом, терпеливым и настойчивым, который просто из вредности переживет соседей по клетке. Теперь, глядя на безжизненное тело, которое плавало в дальнем конце клетки, Эмма ощутила неожиданный приступ горя. Брюхо мыши раздулось. Труп надо было немедленно вытащить и уничтожить вместе с другим мусором.

Она присоединила клетку к защитной камере с перчатками и потянулась за зверьком. Когда пальцы Эммы дотронулись до мыши, зверек внезапно ожил. Эмма вскрикнула от неожиданности и отпустила мышь.

Зверек, перекувырнувшись в воздухе, взглянул на нее, раздраженно дергая усиками.

Эмма рассмеялась.

– Так, значит, ты все-таки не умерла, – пробормотала она.

– Уотсон!

Она обернулась к переговорному устройству, откуда ее только что позвали.

– Я в лаборатории.

– Быстрее сюда! В российский рабочий модуль. У Николая приступ!

Она вылетела из лаборатории, во мраке наталкиваясь на стены, и помчалась к российскому модулю. Первое, что она увидела, ворвавшись в модуль, – это лица остальных членов экипажа; ужас читался в глазах, даже несмотря на защитные очки. Они отплыли в стороны, и Эмма увидела Николая.

Левая рука космонавта судорожно дергалась, да с такой силой, что сотрясалась вся медицинская кушетка.

Дрожь перемещалась по левой стороне тела, и теперь затряслась левая нога Николая. Соскальзывая с кушетки, задергались бедра. Приступ продолжал свой безжалостный поход по телу. Подрагивания становились интенсивнее, ремни, сдерживавшие запястья, истерли кожу до крови. Эмма услышала отвратительный треск – это ломались кости его левого предплечья. Затем ремень с правого запястья отлетел, и рука Николая забилась, ударяясь тыльной стороной о край стола, разбивая кости и раздавливая ткани.

– Держите его! Я накачаю его валиумом! – закричала Эмма, лихорадочно роясь в аптечке.

Григгс и Лютер схватили Николая за руку, но даже сил Лютера не хватило, чтобы удержать конечность космонавта. Правая рука Николая металась, точно хлыст; Лютера отбросило в сторону. Он полетел кувырком и ногой задел лицо Дианы: ее защитные очки сбились набок.

Вдруг Николай ударился затылком о стол. Он издал булькающий вздох, и его грудную клетку заполнил воздух. Из горла вырвался резкий кашель.

Брызнувшая фонтаном мокрота осела на лице Дианы. Издав крик отвращения, она отпустила Николая и принялась вытирать глаз.

Мимо Эммы проплыл пузырь сине-зеленой слизи. В желатинозной массе была сердцевина, напоминавшая жемчужину. Только когда пузырь проплыл мимо осветительных приборов, Эмма поняла, что это. Если яйцо курицы поднести к свече, его содержимое будет просвечивать сквозь скорлупу. Вместо свечи здесь были приборы освещения, и свет проник через непрозрачную мембрану сердцевины.

Внутри что-то двигалось. Что-то живое.

Раздался сигнал кардиомонитора. Эмма обернулась к Николаю и увидела, что он не дышит. Монитор показывал ровную линию.

16 августа

Джек надел головной телефон. Он сидел один в дальнем зале Центра управления полетами и ждал конфиденциального разговора, прекрасно понимая: их сегодняшнюю беседу с Эммой услышит кто-нибудь посторонний. Он подозревал, что теперь все переговоры с МКС отслеживаются Военно-воздушными силами и Объединенным космическим командованием Вооруженных сил США.

– Капком, это Врач, – проговорил он. – Я готов к НСР.[42]

– Вас понял, Врач, – отозвался оператор. – Наземное управление, обеспечьте эфир для связи с Землей. – Последовала пауза. – Врач, можете начинать НСР.

Сердце Джека забилось сильнее. Он глубоко вздохнул и произнес:

– Эмма, это я.

– Он мог бы выжить, если бы оказался дома, – ответила она. – Возможно, он выздоровел бы.

– Не мы остановили эвакуацию! НАСА снова лишили полномочий. Мы боремся за то, чтобы вернуть вас на Землю как можно скорее. Если вы сможете продержаться…

– Джек, вы вряд ли успеете, – возразила она тихо. Сухо. От ее слов разило холодом, проникавшим в сердце Джека. – Диана заразилась, – сообщила она.

– Ты уверена?

– Я только что проверила уровень амилазы. Он растет. Мы наблюдаем за ней. Ждем первых симптомов. Эта жидкость разлетелась по всему модулю. Мы убрали что смогли, но, возможно, еще кто-нибудь заразился. – Эмма помолчала, и Джек услышал ее прерывистое дыхание. – А знаешь, эти штуки, которые ты видел в телах Энди и Джилл и считал цистами… Я рассмотрела срез под микроскопом. И только что передала картинку в отдел бионаук. Это не цисты, Джек. И не споры.

– А что же?

– Яйца. Внутри их что-то есть. И оно растет.

– Растет? Ты хочешь сказать, это многоклеточный организм?

– Да. Именно это я и хочу сказать.

Джек был потрясен. Он думал, что речь идет о микробе, об организме не крупнее одноклеточной бактерии. Самый смертельный враг человечества всегда был микробного происхождения – бактерии, вирусы и простейшие слишком малы, и их нельзя увидеть невооруженным глазом. Если Химера многоклеточная, она намного развитее простой бактерии.

– Тот организм, который я видела, еще не сформировался, – продолжила Эмма. – Он больше походит на группу клеток. Но с сосудистыми каналами. И сократительными движениями. Он пульсировал, словно культура клеток сердечной мышцы.

– Быть может, это и есть культура. Группа слипшихся одиночных клеток.

– Нет. Нет, думаю, это единый организм. Молодой организм, развивающийся.

– И что из него получится?

– В ВИМИИЗе знают, – отозвалась Эмма. – Эти существа росли в трупе Кеничи Хираи. Переваривая его органы. Когда его тело разложилось, они, видимо, распространились по всему шаттлу.

«Который военные немедленно поместили на карантин», – мысленно продолжил Джек, вспомнив о вертолетах и людях в скафандрах.

– Они растут и в трупе Николая.

– Избавьтесь от тела, Эмма! – воскликнул Джек. – Не теряйте времени.

– Мы сейчас этим и занимаемся. Лютер готовится выбросить тело через шлюз. Будем надеяться, что космический вакуум убьет этот организм. А ведь это историческое событие, Джек. Первые похороны человека в космосе. – Она рассмеялась, но потом, запнувшись, умолкла.

– Послушай, – сказал он, – я верну тебя домой. Даже если придется полететь на какой-нибудь дурацкой ракете, чтобы забрать тебя.

– Они не позволят нам вернуться домой. Теперь я это понимаю.

Джек никогда не слышал, чтобы Эмма говорила таким убитым тоном, и это разозлило его. Наполнило отчаянием.

– Эмма, прекрати пугать меня!

– Я просто стараюсь реально смотреть на вещи. Я видела врага, Джек. Химера – сложная многоклеточная форма. Она двигается, размножается. Она использует против нас ДНК, наши гены. Если это результат биоинженерии, какой-то террорист создал идеальное оружие.

– Тогда он наверняка создал и защиту от него. Никто не станет выпускать на волю новое оружие, не зная, как самому от него защититься.

– Фанатик станет. Какой-нибудь террорист, стремящийся убивать людей как можно больше. А этот организм умеет убивать. И не только убивать, но и размножаться. Распространяться. – Эмма умолкла. А затем в ее голосе зазвучали усталые нотки. – Зная об этом, я прекрасно понимаю, что мы не вернемся домой.

Джек сорвал наушники и уронил голову на руки. Он долго сидел в зале совсем один, и голос Эммы продолжал звучать у него в ушах. «Я не знаю, как спасти тебя, – думал он. – Я даже не знаю, с чего начать».

Он не слышал, как открылась дверь. Он поднял взгляд, только когда его окликнула Лиз Джанни из Управления полезной нагрузки.

– Мы нашли имя, – объявила она.

Джек в недоумении покачал головой:

– Что?

– Я же обещала проверить, какой из экспериментов пришлось уничтожить из-за разрастания грибка. Оказалось, это была клеточная культура. Ведущий исследователь – доктор Хелен Кёниг, морской биолог из Калифорнии.

– И что она?

– Исчезла. Две недели назад уволилась из лаборатории в «СиСайенс». С тех пор о ней ничего не слышно. И еще, Джек, неожиданный поворот. Я только что разговаривала кое с кем из «СиСайенс». Мне сообщили, что федеральные следователи девятого августа устроили набег на лабораторию Кёниг. И забрали все ее архивы.

Джек выпрямился:

– И что же за эксперимент был у Кёниг? Какую клеточную культуру она отправила на станцию?

– Одноклеточный морской организм. Их называют археонами.

21

– Эксперимент должен был длиться три месяца, – пояснила Лиз. – Наблюдение за размножением археонов в условиях микрогравитации. Культура начала показывать неестественные результаты. Резкий рост, кустообразные формации. Она размножалась с поразительной скоростью.

Джек и Лиз шли по одной из дорожек Космического центра Джонсона, мимо пруда с фонтаном, выбрасывавшим воду в неподвижный воздух. День был ужасно жарким и душным, но они чувствовали себя безопасней, разговаривая на улице; здесь, по крайней мере, можно было поговорить наедине.

– В космосе клетки ведут себя иначе, – заметил Джек. – По этой причине культуры и выращивались на орбите. В земных условиях ткань растет горизонтально, как бумага выстилая чашку, в которой ее культивируют. Отсутствие притяжения в космосе позволяет тканям расти в трех направлениях, и они могут принимать формы, которых никогда не образовывали на Земле.

– Зная о том, какими интересными были эти исследования, – продолжала Лиз, – поражаешься, что эксперимент был так резко прекращен по истечении всего шести с половиной недель.

– Кто прекратил эксперимент? – спросил Джек.

– Приказ поступил непосредственно от Хелен Кёниг. Очевидно, она проанализировала образцы археона, которые «Атлантис» доставил на Землю, и решила, что они заражены грибком. Она велела уничтожить культуры, находящиеся на МКС.

– И их уничтожили?

– Да. Но странно то, каким образом. Экипажу не позволили просто упаковать их и выбросить, как обычно поступают с неопасными организмами. Нет, Кёниг попросила отправить культуры в тигель и сжечь. А затем выбросить пепел за борт.

Джек остановился и посмотрел на собеседницу:

– Если доктор Кёниг биотеррористка, зачем ей уничтожать собственное оружие?

– Ты не хуже меня знаешь ответ на этот вопрос.

Джек немного поразмышлял, пытаясь найти рациональный ответ, но так его и не нашел.

– Расскажи мне об эксперименте поподробнее, – попросил он. – Что такое этот археон?

– Мы с Петровичем просмотрели научную литературу. Археон – это аномальный домен одноклеточных организмов, называемых экстремофилами – «любителями непригодных для жизни условий». Их открыли всего двадцать лет назад, они обитают и буйно размножаются возле кипящих вулканических образований на морском дне. Они также обнаружены в полярных ледяных шапках и в камнях из земных глубин. В местах, где, как нам казалось, жизнь не может существовать.

– Значит, они что-то вроде жизнестойких бактерий?

– Нет, они совершенно иная форма жизни. Их название буквально означает «древние». Они такие древние, что дата их происхождения совпадает с датой происхождения жизни на Земле. Тогда даже бактерий не существовало. Археоны – одни из первых обитателей планеты и, вероятно, будут последними, кто на ней останется. Не важно, что произойдет – начнется ли атомная война, упадет ли астероид, – они надолго переживут нас. – Лиз помолчала. – В каком-то смысле они и есть завоеватели Земли.

– Они заразны?

– Нет. Археоны безопасны для людей.

– Тогда это не наш организм-убийца.

– А что, если вместо этой культуры было что-то еще? Что, если она перед самой отправкой поместила туда какой-то другой организм? Любопытно, что Хелен Кёниг исчезла в самое сложное время.

Джек на некоторое время замолчал, раздумывая, почему Хелен Кёниг приказала уничтожить свой эксперимент. Он помнил, что Гордон Оби сказал на собрании. Возможно, это была вовсе не диверсия, а нечто не менее страшное. Ошибка.

– Еще кое-что сильно встревожило меня, – снова заговорила Лиз.

– Что?

– То, как эксперимент финансировался. Исследования, которые ведутся вне НАСА, проходят конкурс, чтобы оказаться на борту станции. Ученые подают заявки в УИОБИМ,[43] объясняя возможную коммерческую пользу эксперимента. Мы рассматриваем эти заявки, затем отправляем в различные комиссии и уже потом отдаем предпочтение тому или иному эксперименту. Процесс занимает много времени – минимум год.

– Как долго рассматривалась заявка на археон?

– Шесть месяцев.

Джек нахмурился:

– Заявку провели по всем инстанциям так быстро?

Лиз кивнула:

– Быстрый путь. Этому эксперименту не пришлось соревноваться за финансирование в НАСА, как большинству других. Его участие спонсировали. Кто-то заплатил за то, чтобы послать его на станцию.

В действительности отправка на борт полезной нагрузки от коммерческих пользователей была одним из способов, которым НАСА поддерживало материальную жизнеспособность МКС.

– И зачем какой-то компании тратить огромные деньги – я подчеркиваю, огромные деньги, – чтобы вырастить в пробирке, по сути, никому не нужные организмы? Любопытство ученого? – Она скептически фыркнула. – Я так не думаю.

– Какая компания заплатила за эксперимент?

– Фирма, на которую работала доктор Кёниг. «СиСайенс» из Ла-Хойи, Калифорния. Они занимаются созданием коммерческих продуктов морского происхождения.

Отчаяние, которое охватывало Джека ранее, отступило. Теперь у него была информация, с которой можно работать. План действий. Наконец он может сделать хоть что-то.

– Мне нужен адрес и телефон «СиСайенс», – сказал он. – И имя человека, с которым ты говорила.

Лиз отрывисто кивнула:

– Считай, что все это у тебя уже есть.

17 августа

Диана очнулась от тревожного сна, голова болела, а сновидения продолжали затуманивать разум. Ей виделась Англия, дом в Корнуолле, где она жила еще девочкой. Дорожка, вымощенная аккуратными кирпичиками, вела ко входу, увитому розами. Во сне она открывала небольшую калитку и слышала привычный скрип несмазанных петель. Вот она идет по дорожке к дому. Всего пять-шесть шагов, и Диана, оказавшись перед дверью, откроет ее. Крикнет, что она дома, наконец-то дома. Ей хотелось, чтобы мама обняла ее и простила. Но пять шагов превратились в десяток. В два десятка. Диана не могла попасть в дом, дорожка становилась все длиннее и длиннее, и в конце концов дом отдалился, уменьшившись до размеров игрушки.

Диана проснулась от собственного отчаянного крика; ее руки были вытянуты вперед.

Она открыла глаза и заметила, что на нее смотрит Майкл Григгс. Его лицо частично скрывали защитная маска и очки, но гримаса ужаса не укрылась от Дианы. Она расстегнула спальный мешок и проплыла через российский рабочий модуль. Но еще до того, как взглянуть в зеркало, она уже знала, что увидит.

Ярко-красное пятно расползлось по белку ее левого глаза.

Эмма и Лютер разговаривали вполголоса, вплывая в тускло освещенную лабораторию. Большая часть станции до сих пор была отключена от энергоснабжения; только российский сектор, у которого было собственное снабжение, работал в обычном режиме. Американский сектор казался жутким лабиринтом темных туннелей, и в полумраке жилого модуля самым ярким источником света был экран компьютера, на котором отображались диаграммы контроля внешних условий и системы жизнеобеспечения. Эмма и Лютер уже были знакомы с этими системами, запомнили их компоненты и подсистемы во время тренировок на Земле. Теперь у них была веская причина проверить систему. На борту оказалась инфекция, и они подозревали, что заражена вся станция. Когда Николай кашлял, распространяя яйца по российскому рабочему модулю, люк был открыт. За несколько секунд циркуляционная установка станции, предназначенная для того, чтобы воздух с высоким содержанием диоксида углерода не скапливался, разнесла капли по другим частям станции. Но неизвестно, отфильтровала ли система контроля внешних условий эти частички из воздуха, как должна была? Или теперь заражена вся станция, все модули?

На экране компьютера отображались диаграммы входящего и выходящего воздушных потоков в атмосфере станции. Кислород подавался из нескольких независимых источников. Главным источником был российский генератор «Электрон», который путем электролиза получал из воды водород и кислород. Генератор на твердом топливе, использующий химические картриджи, был одним из резервных источников, как и кислородные резервуары, которые заполнял шаттл. Через систему распределения кислород смешивался с азотом и распространялся по станции, а вентиляторы поддерживали циркуляцию воздуха между модулями. Также вентиляторы прогоняли воздух через различные воздухопромыватели и фильтры, очищая его от углекислого газа, воды и посторонних частиц.

– Фильтры тонкой очистки должны были отловить все яйца и личинки за пятнадцать минут, – заметил Лютер, указывая на очень мощный корпускулярный воздушный фильтр на диаграмме. – Эффективность этой системы – девяносто девять и девять десятых процента. Все, что крупнее трети микрона, будет отфильтровано.

– Предположим, что яйца остались в воздухе, – заговорила Эмма. – Проблема в том, что они прилипают к поверхности. Я видела, как они двигаются. Они могут заползать в щели и прятаться за панелями, где мы их не увидим.

– Нам потребуется несколько месяцев, чтобы по очереди вскрыть все панели и посмотреть, не спрятались ли под ними пузырьки. Даже в этом случае мы, вероятно, упустим какое-то количество яиц.

– Забудь о вскрытии панелей. Это безнадежно. Я заменю остальные фильтры тонкой очистки. А завтра еще раз проверю микробные пробоотборники воздуха. Будем надеяться, что это сработает. Но если личинки залезли в систему электропроводки, мы ни за что их оттуда не достанем. – Эмма вздохнула, она так устала, что ей приходилось заставлять себя думать. – Что бы мы ни сделали, вероятно, это уже бесполезно. Скорее всего, уже слишком поздно.

– Диане точно уже не помочь, – тихо произнес Лютер.

В тот день у Дианы появились следы кровоизлияния в склерах. Теперь она не покидала российский рабочий модуль. Люк закрывала пластиковая пленка, и никому не разрешалось входить туда без респиратора и защитных очков. «Бесполезная мера», – думала Эмма. Они дышали одним воздухом, они все касались Николая. Вероятно, они все заражены.

– Придется признать, что российский рабочий модуль теперь безнадежно заражен, – заметила Эмма.

– Это единственный пригодный для жизни модуль, работающий в обычном режиме энергоснабжения. Мы не можем заблокировать его.

– Тогда, я полагаю, ты знаешь, что нам придется сделать.

Лютер устало вздохнул:

– Снова выйти в открытый космос.

– Нам нужно восстановить энергоснабжение этой части, – проговорила она. – Тебе придется закончить ремонт шарнирного привода, или мы окажемся на краю гибели. Если что-то случится с оставшимися источниками питания, мы потеряем систему контроля среды. Или компьютеры наведения и навигации. И получится то, что русские называют «смертельным сценарием». Не имея энергии на ориентацию в пространстве, станция выйдет из-под контроля.

– Даже если мы восстановим энергоснабжение, – возразил Лютер, – это не решит главную проблему: биологическое заражение.

– Но если нам удастся ограничить его российским модулем…

– Но в Диане уже сейчас развиваются личинки! Она словно бомба, которая вот-вот взорвется!