Химера Герритсен Тесс

23

18 августа

Лютер выпустил оставшийся воздух из шлюзового модуля и распахнул люк, ведущий в открытый космос.

– Я пойду первым, – сказал он. – Двигайся медленно. В первый раз всегда страшно.

Под впечатлением от разверзнувшейся впереди пустоты Эмма в панике ухватилась за край люка. Она знала: это обычное ощущение и оно пройдет. Минутная паника сковывает почти любого, кто впервые выходит в космос. Разум с трудом воспринимает безграничность пространства, отсутствие верха и низа. Миллионы лет эволюции вселили в человеческий разум страх падения, и именно его Эмма теперь пыталась преодолеть. Все инстинкты говорили ей: если разжать руки и выбраться из люка, ее ждет бесконечное падение. Рациональной частью своего разума она понимала, что этого не произойдет. Эмма была привязана к шлюзу специальным фалом. Если он порвется, она сможет воспользоваться реактивным ранцем, чтобы вернуться к станции. Катастрофа может произойти, только если случится целая серия не зависящих друг от друга неприятностей.

«Однако именно это и произошло на станции», – подумала она. Одна случайность за другой. Для них станция стала космическим «Титаником». Эмма не могла отделаться от дурного предчувствия. Им уже пришлось нарушить протокол. Вместо того чтобы, как обычно, расположиться на ночлег и понизить давление воздуха, они провели в шлюзе лишь четыре часа. Теоретически этого было достаточно, чтобы предупредить кессонную болезнь, но любое изменение в обычном течении процедуры добавляло очередной риск.

Она сделала несколько глубоких вдохов и почувствовала, что ужас начал отступать.

– Как дела? – услышала она по переговорному устройству голос Лютера.

– Я только… на минутку залюбовалась видом, – ответила она.

– Проблемы?

– Нет. Все в порядке.

Она разжала руки и выплыла из люка.

«Диана умирает».

Григгс с растущей горечью смотрел на монитор кабельного телевидения станции, показывающий, как Лютер и Эмма работают в открытом космосе. «Трутни, – подумал он. – Послушные роботы, по первому зову готовые выполнять команды Хьюстона». Он тоже много лет был трутнем. Только теперь он понял, где его место в этом огромном механизме. Все они – продукты одноразового использования. Заменяемые единицы на орбите, чья настоящая функция состоит в обслуживании прекрасного оборудования НАСА. «Возможно, мы все передохнем, но все равно берем под козырек и делаем так, чтобы на этой гребаной станции все было в порядке».

Они могут снять его со счетов. НАСА предало его, предало их всех. Пускай Уотсон и Эймс изображают из себя образцовых солдатиков, с него хватит.

Его заботит только Диана.

Григгс выплыл из жилого модуля и направился к российской части станции. Скользнув под пленку, закрывавшую люк, он оказался в российском рабочем модуле. Он не стал надевать маску и очки; что это изменит? Они все умрут.

Диана была привязана к медицинской кушетке. Ее глаза воспалились, веки опухли. Ее живот, когда-то такой плоский и твердый, теперь раздулся. «Там – яйца», – подумал Григгс. Он представил, как они растут в ее теле, распространяясь под бледным покровом ее кожи.

Он нежно дотронулся до ее щеки. Диана открыла свои испещренные кровавыми прожилками глаза и попыталась сфокусироваться на его лице.

– Это я, – прошептал он.

И увидел, что она пытается освободить руку из ремня, сдерживавшего ее запястье. Григгс сжал ее пальцы в своих:

– Не шевели рукой, Диана. Там капельница.

– Я не вижу тебя. – Она всхлипнула. – Я ничего не вижу.

– Я здесь. Я с тобой.

– Я не хочу так умирать.

Григгс поморгал, избавляясь от навернувшихся слез, и хотел было сказать ей что-то, соврать, убеждая, что она не умрет, что он ей этого не позволит. Но слова застряли у него в горле. Они всегда говорили друг другу правду; он и теперь не станет лгать. Поэтому он промолчал.

– Никогда не думала… – начала Диана.

– Что? – мягко спросил он.

– Что это… что все случится так. И героиню из себя не покорчишь. Я больная и бесполезная. – Диана рассмеялась, затем ее лицо исказила гримаса боли. – Так не хочется умирать… в ореоле славы.

«В ореоле славы». Так астронавты представляют себе смерть в космосе. Краткое мгновение ужаса, а затем быстрая смерть. Внезапная декомпрессия или пожар. Никогда никто не представлял себе медленную болезненную смерть, когда тело разъедает и переваривает другая биологическая форма. Земля позабыла о них. Их просто приносят в жертву во имя благополучия всего человечества.

Они одноразовые. Пусть он, но только не Диана. Григгс не мог смириться с тем, что скоро потеряет ее.

Трудно представить, но в день их знакомства на тренировке в Космическом центре Джонсона он посчитал ее холодной, непривлекательной и чрезмерно самоуверенной платиновой блондинкой. Ее британский акцент тоже не нравился Григгсу, потому что он прибавлял ей надменности. По сравнению с его протяжным техасским акцентом речь Дианы казалась четкой и правильной. В первую неделю они так невзлюбили друг друга, что предпочитали не разговаривать.

К третьей неделе по настоянию Гордона Оби они неохотно заключили перемирие.

К восьмой неделе Григгс начал наведываться к ней домой. Сначала заходил выпить и обсудить грядущий полет. Затем разговоры перешли на более личные темы. Несчастливый брак Григгса. Куча общих интересов. Все это, конечно же, привело к неизбежному.

Они скрывали свои отношения от всех обитателей Космического центра Джонсона. Только здесь, на станции, их роман перестал быть тайным. Если бы еще на Земле у Бланкеншипа возникло хоть малейшее подозрение, он бы снял их с полета. Даже в современную эпоху развод астронавта – черное пятно на биографии. А если этот развод – результат связи с другим членом отряда, что ж, в таком случае вероятность получить назначение на полет сводится к нулю. Григгс превратился бы в астронавта-невидимку, которого никто не замечает и не слышит.

Он любил ее два года. Два года, ложась рядом со своей спящей женой, Григгс тосковал по Диане и обдумывал варианты их объединения. Когда-нибудь они смогут быть вместе, даже если придется уйти из НАСА. Эта мечта поддерживала его все те печальные ночи. Даже прожив с ней два месяца бок о бок, даже после периодических ссор он не перестал любить ее. И продолжал мечтать. Даже теперь.

– Какой сегодня день? – пробормотала она.

– Пятница.

Он снова принялся гладить ее по волосам.

– В Хьюстоне сейчас пять тридцать вечера. Счастливый час.

Она улыбнулась:

– Ура! Пятница.

– Кто-то сейчас сидит в баре. Чипсы и «Маргарита». Боже, я бы сейчас выпил чего-нибудь покрепче. Красивый закат. Мы с тобой на озере…

Слезы, блеснувшие на ее ресницах, словно ножом полоснули по сердцу. Ему было плевать на биозаражение, на то, что он может подцепить заразу. Не надевая перчаток, он вытер глаза Дианы.

– Тебе больно? – спросил он. – Дать еще обезболивающего?

– Нет. Прибереги его. – «Скоро оно понадобится кому-нибудь еще», – хотела сказать она.

– Скажи, чего тебе хочется. Что я могу для тебя сделать.

– Пить, – сказала она. – Все эти разговоры о «Маргаритах»…

Он усмехнулся:

– Сейчас приготовлю тебе коктейль. Безалкогольный.

– Да, пожалуйста.

Он поплыл на кухню и открыл отделение для продуктов. Там был российский продуктовый набор, так непохожий на продукты в американском жилом модуле. Соленая рыба в вакуумной упаковке, сосиски, множество других малопривлекательных продуктов и водка – маленькая бутылка, посланная якобы с медицинскими целями.

«Похоже, мы в последний раз выпьем вместе».

Он вытряс немного водки в два питьевых мешочка и положил бутылку на место. Затем добавил воды, разбавив порцию Дианы так, чтобы напиток получился слабоалкогольным. «Чтобы почувствовать вкус, – подумал он, – и вспомнить счастливые моменты». Напомнить ей о тех вечерах, которые они проводили вместе, любуясь закатами в ее патио. Он хорошенько встряхнул мешочки, чтобы смешать воду и водку, затем обернулся к Диане.

Из ее рта вырвался ярко-красный пузырь.

У нее начались конвульсии. Глаза Дианы закатились, зубы сжались – она защемила язык. Откушенный кончик повис на обрывках ткани.

– Диана! – закричал Григгс.

Кровяной пузырь лопнул, и находившийся в нем блестящий шар поплыл прочь. Тут же начал формироваться еще один кровавый пузырь – из прикушенного языка.

Григгс схватил пластиковый кляп, прикрепленный к кушетке, и попытался впихнуть его между зубами Дианы, чтобы она не смогла травмировать мягкие ткани. Он не смог разжать ей зубы. Самые сильные мышцы человека – челюстные, а зубы Дианы были крепко сжаты. Он схватил готовый к использованию шприц с обезболивающим, в котором уже была нужная доза, и воткнул кончик в клапан капельницы. Пока он вводил лекарство, приступ начал отступать. Григгс ввел полную дозу.

Ее лицо расслабилось. Челюсти уже не сжимались так сильно.

– Диана! – позвал он.

Та не ответила.

Выползая из ее рта, начал расти очередной кровавый пузырь. Григгсу пришлось сжать челюсти Дианы, чтобы остановить этот процесс.

Он открыл аптечку, нашел стерильную марлю и разорвал пакет; несколько обрывков ткани уплыли прочь. Он встал в изголовье Дианы, осторожно открыл ей рот, чтобы взглянуть на изуродованный язык.

Закашлявшись, Диана попыталась увернуться. Она давилась собственной кровью. Вдыхала ее в легкие.

– Диана, не двигайся.

Правым запястьем прижимая нижние зубы Дианы, чтобы удержать челюсть, Григгс левой рукой сформировал из марли тампон и начал собирать кровь. Шея Дианы вдруг дернулась в очередной судороге, и она сжала зубы.

Григгс закричал – челюсти Дианы сжали мясистые части его руки, и его пронзила такая жуткая боль, что потемнело в глазах. Он почувствовал, как теплая кровь плеснула ему в лицо, и увидел яркий красный пузырь. Его кровь смешалась с кровью Дианы. Он попытался выдернуть руку, но зубы Дианы вошли слишком глубоко. Кровь продолжала вытекать – пузырь вырос до размера баскетбольного мяча. «Она перекусила артерию!» Григгс не смог разжать челюсти Дианы – в приступе ее мышцы сократились со сверхчеловеческой силой.

В глазах потемнело.

В отчаянии Григгс сложил свободную руку в кулак и ударил Диану по зубам. Мышцы челюсти не разжались.

Он ударил ее снова. Пузырь крови размером с баскетбольный мяч лопнул, разлетевшись на десятки маленьких пузырьков, забрызгавших лицо и глаза Григгса. Он не смог разжать ее челюсти. Крови было так много, что ему казалось, будто он плавает в ней и не может вдохнуть чистый воздух.

Он вслепую ударил ее кулаком по лицу и почувствовал, что треснули кости, но и теперь не смог высвободить руку. Боль была невероятно сильной, непереносимой. Григгса охватила ослепляющая паника; он хотел только одного – прекратить мучения. Едва ли он соображал, что он делает, когда ударил Диану еще раз. И еще раз.

Вскрикнув, он наконец выдернул руку и, вцепившись здоровой рукой в запястье поврежденной, отлетел назад. Из раны яркими лентами сочились ручейки крови. Ему потребовалось время, чтобы обрести равновесие и способность видеть. Он посмотрел на разбитое лицо Дианы, на окровавленные осколки ее зубов. Все это сделал его собственный кулак.

Вопль отчаяния эхом отражался от стен; его уши наполнились звуками собственной муки. «Что я наделал? Что я наделал?» Григгс подплыл к Диане и обхватил ладонями ее разбитое лицо. Он уже не чувствовал собственной боли, она ничто по сравнению с тем ужасом, что он натворил.

Григгс снова завыл, на этот раз злобно. Он молотил кулаком по стене модуля. Сорвал пленку, закрывавшую люк. «Мы все равно умрем!» Затем он увидел аптечку.

Дотянувшись до нее, он вытащил скальпель.

Врач Тодд Катлер с нарастающим ужасом смотрел на свой пульт. У него на экране высвечивались биотелеметрические данные Дианы Эстес. Ее электрокардиограмма напоминала зубцы электропилы. К счастью, так было недолго. Так же внезапно на мониторе появился частый синусовый ритм.

– Полет, – проговорил он, – у моей пациентки проблема с сердечным ритмом. Только что в течение пяти секунд ее ЭКГ показывала желудочковую тахикардию.

– Что это значит? – быстро спросил Вуди Эллис.

– Потенциально смертельный ритм, если, конечно, он продолжится. Сейчас у нее снова синусовый ритм, примерно сто тридцать. Это чаще, чем раньше. Не опасно, но меня это беспокоит.

– Что посоветуете, Врач?

– Я бы применил какой-нибудь антиаритмический препарат. Нужно внутривенно ввести лидокаин или амиодарон. Оба лекарства есть в кардиоаптечке.

– Эймс и Уотсон продолжают работать в открытом космосе. Это придется сделать Григгсу.

– Я поговорю с ним.

– Ладно. Капком, свяжитесь с Григгсом.

Пока они ждали ответа командира, Тодд неотрывно следил за монитором. Его тревога росла. Пульс Дианы учащался: 135, 140.

Вдруг – резкий скачок до 160, частокол начал трепетать – или пациентка двигается, или начались помехи. Что там происходит?

– Командир Григгс не отвечает, – доложил Капком.

– Ей нужно ввести лидокаин, – сказал Тодд.

– Мы не можем с ним связаться.

«Он или не слышит, или отказывается выходить на связь», – подумал Тодд. Они беспокоились об эмоциональном здоровье Григгса. А вдруг он замкнулся настолько, что перестал обращать внимание на срочный вызов?

Взгляд Тодда был прикован к монитору. У Дианы Эстес то возникала, то проходила желудочковая тахикардия. Желудочки сердца сокращались так часто, что не успевали качать кровь как положено и не могли поддерживать кровяное давление.

– Ей срочно нужно ввести лекарство! – воскликнул он.

– Григгс не отвечает, – отозвался Капком.

– Тогда верните на станцию тех, кто работает снаружи!

– Нет! – вмешался Полет. – Сейчас самый сложный момент в ремонте. Мы не можем прерывать их.

– Она в критическом состоянии.

– Если мы вернем Эймса и Уотсон на станцию, все ремонтные работы остановятся на ближайшие двадцать четыре часа.

Члены экипажа не могли быстро зайти внутрь и снова вылезти наружу. Им необходимо время для восстановления и повторения цикла декомпрессии. Вуди Эллис не произнес этого вслух, но, видимо, думал, как и все остальные: даже если экипаж вернется на станцию, Диане Эстес это не поможет. Она все равно умрет.

К ужасу Тодда, ЭКГ постоянно показывала желудочковую тахикардию. Состояние не менялось.

– Ей все хуже и хуже! – крикнул он. – Немедленно верните одного из них внутрь! Верните Уотсон!

– Разрешаю, – после секундной паузы произнес Полет.

«Почему Григгс не отвечает?»

Лихорадочно цепляясь за опоры, Эмма старалась как можно быстрее двигаться вдоль главной фермы. В костюме «Орлан-М» она казалась себе медлительной и неуклюжей, и руки болели от усилий, которые приходилось прилагать, сгибая пальцы в объемных перчатках. Она устала после ремонтных работ, пот начинал впитываться во внутреннюю подкладку костюма, а мышцы дергались от усталости.

– Григгс, ответь. Черт возьми, ответь! – крикнула она по внутренней связи.

С МКС не отвечали.

– Как состояние Дианы? – спросила она, тяжело дыша.

Послышался голос Тодда:

– Желудочковая тахикардия продолжается.

– Черт!

– Не спеши, Уотсон. Будь осторожна!

– Ее еще можно спасти. Где, черт возьми, Григгс?

Она так тяжело дышала, что едва могла говорить. Эмма изо всех сил старалась сосредоточиться, чтобы ухватиться за очередную перекладину и не запутать фал. Миновав ферму, она сделала рывок к лестнице, но вдруг что-то потянуло ее назад. Рукав ее скафандра зацепился за угол рабочей платформы.

«Помедленней. Иначе убьешься».

Эмма осторожно отцепила рукав и посмотрела, нет ли на нем повреждений. Сердце билось так же часто, но она продолжила спуск к лестнице и влезла в шлюз. Затем быстро закрыла люк и открыла клапан выравнивания давления.

– Тодд, что происходит? – отрывисто произнесла Эмма, когда давление в шлюзе начало восстанавливаться. – Какой ритм?

– У нее резкая фибрилляция желудочков. Мы по-прежнему не можем связаться с Григгсом.

– Мы теряем ее.

– Знаю, знаю!

– Так, у меня давление двести шестьдесят миллиметров…

– Проверка целостности шлюза. Обязательно дождись проверки.

– У меня нет времени.

– Уотсон, черт возьми, не торопись!

Она замолчала, глубоко вздохнув. Тодд был прав. В чужеродных условиях космоса спешить нельзя. Она завершила проверку целостности шлюза, восстановила давление и открыла следующий люк, ведущий в шлюзовой модуль. Там она быстро стянула перчатки. Российский «Орлан-М» снимался легче, чем американский скафандр для работы в открытом космосе, но ей потребовалось некоторое время, чтобы открыть ранец жизнеобеспечения и выбраться из скафандра. «Я не успею», – думала она, лихорадочно высвобождая ноги из нижней части скафандра.

– Врач, состояние! – крикнула она в микрофон.

– Острая фибрилляция.

«Смертельный ритм», – подумала Эмма. Это последний шанс спасти Диану.

Оставшись в костюме водяного охлаждения, она открыла люк, который вел на станцию. Отчаянно спеша к своей пациентке, Эмма отталкивалась от стен, ныряла в проемы люков.

Вдруг влага ударила ей в лицо, замутив зрение. Она не нащупала поручень и ударилась в дальнюю стену. В течение нескольких секунд Эмма пребывала в замешательстве, моргая, стараясь избавиться от жжения. «Что попало мне в глаз? – думала она. – Только не яйца. Господи, только бы не яйца…» Зрение медленно прояснилось, но и теперь Эмма не могла понять, что перед ней.

Вокруг нее в сумраке модуля плавали огромные шары. Эмма почувствовала, как что-то влажное касается ее руки, и посмотрела вниз, на темное пятно, расплывающееся по ее рукаву, на темные пятнышки, то тут, то там возникающие на ее костюме. Она поднесла рукав к свету.

Это была кровь.

Эмма в ужасе смотрела на висящие в полумраке огромные шары. Так много…

Она быстро закрыла люк, чтобы инфекция не проникла в шлюз. Защищать станцию поздно – пузыри распространились повсюду. Эмма нырнула в жилой модуль, открыла отсек, где хранилось защитное снаряжение для экипажа, и надела маску и очки. Возможно, ей все-таки удастся защититься.

– Уотсон! – позвал Катлер.

– Кровь… тут везде кровь!

– У Дианы агонизирующий ритм – времени почти не осталось!

– Иду!

Эмма выскочила из жилого модуля и влетела в переходник модуля «Заря». Российский отсек казался ослепительно-светлым после едва освещенного американского; пузыри крови, словно ярко раскрашенные шарики, плавали в воздухе. Некоторые сталкивались со стенами, забрызгивая «Зарю» кровью. Выскочив из дальнего конца модуля, она не смогла увернуться от гигантского пузыря, который плыл прямо на нее. Когда он разорвался, заляпав ее очки и затуманив зрение, Эмма инстинктивно закрыла глаза. Поначалу она продвигалась вслепую, а затем провела рукавом по очкам, стирая кровь.

И вдруг перед ней возникло белое как мел лицо Майкла Григгса.

Эмма закричала. И в ужасе начала метаться по воздуху, не зная, куда двигаться.

– Уотсон!

Она уставилась на огромный кровавый пузырь, еще не отделившийся от зияющей раны на шее Григгса. Вот откуда кровь – разрезана сонная артерия. Эмма заставила себя дотронуться до неповрежденной стороны его шеи, чтобы прощупать пульс. Он не прощупывался.

– ЭКГ Дианы ровная линия! – воскликнул Тодд.

Эмма потрясенно взглянула в сторону люка, ведущего в российский рабочий модуль, там Диана должна была находиться в изоляции. Пластиковой обшивки не было, модуль был открыт.

Эмма в ужасе вплыла в российский модуль.

Диана была привязана к кушетке. Лицо ее было изуродовано до неузнаваемости, а зубы превратились в кровавые обломки. Из ее рта вытекала кровь, превращаясь в пузырь.

Наконец внимание Эммы привлек визг монитора. По экрану тянулась ровная линия. Эмма хотела было отключить звук, но рука застыла в воздухе. На выключателе поблескивала желатинозная сине-зеленая масса.

«Яйца. Они уже вышли из Дианы. Она выпустила Химеру».

Визг монитора был нестерпим, но Эмма не шевелилась, глядя на гроздь яиц. Казалось, они мерцают и куда-то движутся. Эмма поморгала, и, когда ее зрение снова прояснилось, она вспомнила, что, когда она ныряла в люк, покидая шлюз, что-то влажное ударило ей в лицо и обожгло глаза. Тогда на ней не было очков. Эмма до сих пор ощущала влагу на лице, прохладную и липкую.

Она коснулась щеки и, взглянув на кончики пальцев, увидела яйца, похожие на дрожащие жемчужины.

Визг кардиомонитора стал совсем непереносимым. Она отключила монитор, и звук затих. Наступившая тишина вызывала неменьшую тревогу. Эмма не слышала шипения вентиляторов. Они должны были прогонять через себя воздух, очищая его фильтрами тонкой очистки. «Слишком много крови в воздухе. Она забила все фильтры». Увеличение градиента давления в фильтрах подействовало на сенсоры, и перегревшиеся вентиляторы автоматически отключились.

– Уотсон, ответь! – позвал Тодд.

– Они умерли. – Ее голос дрогнул, и она всхлипнула. – Они оба умерли!

Теперь по связи раздался голос Лютера:

– Я вхожу.

– Нет, – ответила она. – Нет…

– Держись, Эмма. Я сейчас буду.

– Лютер, тебе нельзя входить! Здесь кругом кровь и яйца. Станция больше непригодна для жизни. Тебе придется остаться в шлюзе.

– Но это лишь временное решение.

– А других у нас не осталось!

– Послушай, я сейчас в шлюзовом модуле. Закрываю внешний люк. Начинаю восстанавливать давление…

– Вся вентиляция отключилась. Воздух очистить нельзя.

– У меня двести шестьдесят миллиметров. Жду окончания проверки целостности.

– Если ты войдешь, то заразишься!

– Полное восстановление давления.

– Лютер, я уже заразилась! Мне в глаз попали яйца. – Эмма глубоко вздохнула. Вдох сорвался на всхлип. – Ты остался один. Только у тебя есть шанс выжить.

Последовала долгая пауза.

– Боже, Эмма, – пробормотал он.

– Ладно-ладно. Послушай меня. – Она замолчала, чтобы успокоиться. Чтобы все как следует обдумать. – Лютер, я хочу, чтобы ты перешел в шлюзовой модуль. Он относительно чистый, и там ты сможешь снять шлем. Затем отключи наушники и микрофон.

– Что?

– Отключи. Я направляюсь в Нод-1. Я окажусь по другую сторону люка и смогу поговорить с тобой.

Теперь в разговор вмешался Тодд:

– Эмма! Эмма, не отключай связь с Землей…

– Извини, Врач, – пробормотала она и выключила аппаратуру связи.

Через некоторое время Эмма услышала, как Лютер обратился к ней по внутренней проводной системе связи:

– Я в шлюзовом модуле.

Теперь они говорили без свидетелей, их разговор не отслеживали из Центра управления полетами.

– У тебя остался только один вариант, – сказала Эмма. – Тот, на котором ты настаивал все это время. Я не могу им воспользоваться, а ты можешь. Ты еще не заражен. Ты не принесешь инфекцию на Землю.

– Мы уже договорились по этому поводу. Мы никого не оставляем на станции.

– Незараженного воздуха в твоей системе жизнеобеспечения осталось на три часа. Если ты не будешь снимать шлем в корабле аварийного спасения и сразу начнешь сход с орбиты, ты сможешь вернуться вовремя.

– Но тогда ты останешься без средств спасения.

– Я уже без средств спасения! – Эмма снова глубоко вздохнула и заговорила спокойнее: – Послушай, мы оба знаем, что нарушаем приказы. Возможно, ничего хорошего не выйдет. Как на это отреагируют на Земле, никто не знает, это рискованное предприятие. Лютер, ты должен сделать выбор.

– Ты ведь не сможешь эвакуироваться…

– На мне можно поставить крест. Даже не думай обо мне. Я уже покойница, – тихо добавила Эмма.

– Эмма, нет…

– Чего хочешь ты? Ответь на этот вопрос. Думай только о себе.

Она слышала, как он вздохнул.

– Я хочу домой.

«Я тоже, – подумала она, смахивая слезы. – О боже, я тоже хочу домой».

– Надевай шлем, – велела она. – Я открою люк.

24

Джек вбежал по ступенькам в Тридцатый корпус, показал свой бедж охране и направился прямо в зал специальных полетов.

Гордон Оби перехватил его у дверей:

– Джек, подожди. Ты войдешь туда, поднимешь шум, и они тут же выкинут тебя вон. Успокойся, иначе ты ей помочь не сможешь…

– Я хочу, чтобы моя жена немедленно вернулась на Землю.

– Все хотят, чтобы они вернулись домой! Мы делаем все возможное, но ситуация изменилась. Теперь заражена вся станция. Система фильтров не работает. У экипажа больше нет возможности починить шарнир, так что они остаются без энергоснабжения. А теперь еще и не выходят на связь.

– Что?

– Эмма и Лютер отключили систему связи с Землей. Мы не знаем, что у них происходит. Поэтому-то тебя и вызвали, чтобы ты помог с ними связаться.

Джек заглянул в открытую дверь зала специальных полетов. Он увидел мужчин и женщин, сидящих за пультами и, как обычно, исполняющих свои обязанности. Он вдруг пришел в ярость оттого, что операторы так спокойны и рациональны. Что гибель еще двоих астронавтов, похоже, никак не отразилась на их холодном профессионализме. Спокойное поведение людей в зале лишь усилило его горе и ужас.