Переступить черту Коннелли Майкл

24

Босх направился в переулок, ведущий от Эль-Сентро. На часах было двадцать два сорок. Аллена убили и отвезли сюда двадцать первого марта в интервале от десяти часов вечера до часу ночи, то есть примерно в то же время. Погодные условия наверняка были примерно такими же, ибо вечерняя температура в Лос-Анджелесе с марта по май меняется незначительно. Помимо погоды, Босха интересовало, как освещается переулок и какими источниками, как разносится здесь звук, а также многие другие факторы, которые могли сыграть определенную роль в ту ночь.

Миновав автомастерскую, он заехал на пустую стоянку позади фабричного здания. Выключив зажигание, взял из бардачка фонарик и выбрался наружу.

По пути к гаражу он остановился и сфотографировал на телефон общий вид переулка. Затем прошел к задворкам мастерской, где с разочарованием увидел, что граффити закрасили. На стене остался только один рисунок, нанесенный поверх свежей краски, – змея в виде числа восемнадцать, логотип широко известной банды Восемнадцатой улицы из Рампарта, которая образовала свои ячейки по всему городу, включая Голливуд.

Босх все же достал заготовленный снимок стены и по имевшемуся в одном месте повреждению асфальта смог определить местоположение трупа в ту мартовскую ночь. Он прислонился спиной к стене и огляделся. Напротив него стоял многоквартирный дом, и в одном окошке ванной комнаты горел свет, а само оно было чуть приоткрыто. Он злился на себя за то, что, боясь отнять слишком много времени у Сото, просмотрел не все разделы журнала. В частности, пропустил отчет об опросе живущего поблизости населения. Из светившегося напротив него окна наверняка хорошо видно место, где выбросили труп. А беседовали ли следователи с жильцами этой квартиры или нет, Босх не знал.

Он подумал, не позвонить ли Сото и не попросить ли ее проверить записи в журнале, но решил, что он и без того злоупотребил ее готовностью помочь. С каждым его звонком и каждой обращенной к ней просьбой возрастали шансы, что ее сотрудничество с «врагом» будет раскрыто. Он вспомнил, как, работая в полиции, повесил на стенке своей кабинки лозунг: «Оторви задницу от стула и иди расспроси людей».

Босх отошел от стены и, выйдя из переулка, остановился перед фасадом жилого здания. Это была двухэтажная оштукатуренная постройка розового цвета, возведенная наспех во времена бума восьмидесятых годов без особых затрат и архитектурных излишеств – если не считать штампованное деревянное украшение вокруг парадного входа.

Глядя на дом, Босх прикидывал, какой из квартир второго этажа может принадлежать освещенное окно. На табличке около домофона было указано восемь квартир – с номера сто один по номер сто четыре и с номера двести один по двести четыре. Он решил начать с квартиры двести три и набрал номер на домофоне, но ответа не получил. Тогда он переключился на номер двести четыре, и на этот раз услышал женский голос:

– Qu?[23]

– Hola, – неуверенно произнес Босх. – Polica. Abierto por favor[24].

Он владел всего лишь полицейским вариантом испанского и не знал, как сказать, что он частный детектив.

Женщина произнесла что-то слишком быстро, и Босх ничего не смог разобрать. Он повторил свою просьбу более настойчивым тоном:

– Polica. Abierto.

Металлическая дверь зажужжала и отворилась. Босх вошел. Наверх вели две лестницы в противоположных концах здания. Он поднялся по правой в коридор и увидел две двери с той стороны, которая была обращена к переулку. Он сразу понял, что приоткрытое освещенное окно принадлежит квартире двести три, а не двести четыре, где жила откликнувшаяся на его звонок женщина. Сначала он подошел к квартире двести три и постучал. Пока он стоял в ожидании, открылась дверь квартиры двести четыре, из нее высунулась голова старой женщины, уставившейся на него. Босх опять постучал в квартиру двести три, на этот раз громче, затем подошел к женщине и спросил:

– Вы говорите по-английски?

– Poquito, – ответила она. – Немножко.

– Убийство в переулке? Два месяца назад. El asasinato?[25]

– Si[26].

– Вы слышали что-нибудь? Видели что-нибудь? – спросил Босх, указывая сначала на свое ухо, потом на глаз.

– О нет. Они были очень тихо. Ничего не слышно.

– Они?

– Los matadores[27].

– Matadores? Двое? – Он поднял два пальца.

– Я не знаю, – пожала плечами женщина.

– А почему вы сказали «они»?

– Она сказала. – Старуха указала на соседскую дверь.

– Где она сейчас?

– На работе.

– А где она работает?

Женщина изобразила руками, что укачивает ребенка.

– Уход за детьми? Она бебиситтер?

– S, s, s.

– Вы не знаете, когда она возвращается с работы?

Женщина непонимающе посмотрела на него:

– Uh, finito?[28]

Босх пробежался двумя пальцами по ладони другой руки и показал на дверь квартиры двести три.

Женщина покачала головой. То ли она не поняла вопроса, то ли не знала ответа. Босх кивнул. Вряд ли можно было добиться от нее большего.

– Gracias[29], – сказал он, спустился на первый этаж и направился к выходу.

– Эй, polica, – раздался голос позади.

Босх обернулся. В дверной нише квартиры сто три стоял мужчина с дымящейся сигаретой. Босх подошел к нему.

– Вы из полиции? – спросил мужчина, по виду латиноамериканец атлетического сложения, лет тридцати.

Его белая футболка, похоже, от частых стирок уже блестела в электрическом свете. Татуировок на коже не было, так что вряд ли он являлся членом какой-либо банды.

– Я детектив, – ответил Босх. – Расследую убийство, совершенное здесь в переулке в марте. Вы что-нибудь знаете об этом?

– Только то, что какому-то гомику перерезали глотку – какое-то дерьмо вроде этого.

– Вы были дома в тот вечер?

– Естественно.

– Видели что-нибудь?

– Не-а. Ничего не видел. Я уже лег спать.

– И не слышали?

– Слышал шум, но ничего такого не подумал и не стал вставать.

– А что за шум был?

– Я слышал, как они выгрузили этого типа.

– Не можете подробнее описать звуки?

– Ну, сначала в переулке закрыли багажник машины.

– Именно багажник?

– Да, именно багажник. Когда захлопывают двери, совсем другой звук. Вы же наверняка знаете разницу. Это был багажник.

– А как закрывали дверцу машины, вы тоже слышали?

– Да. Сначала закрыли багажник, а потом дверцы.

– Дверцы? Не одну?

– Нет, две.

– Вы уверены, что слышали, как закрывают две дверцы машины?

Мужчина пожал плечами:

– Я много чего слышу в этом переулке. Иногда всю ночь что-нибудь доносится.

– Хорошо. Вы рассказали полицейским все это?

– Не-а.

– И почему нет?

– Ну, не знаю… Они однажды оставили мне в дверях карточку, чтобы я позвонил им, но я так и не собрался. Я занят все время – ну, вы понимаете.

– Вы имеете в виду визитную карточку? Она у вас сохранилась?

– Да, лежит на холодильнике. Наверное, еще можно было бы позвонить, но теперь я рассказал все вам, так что… этого достаточно, да?

– Да. А вы не могли бы показать визитку мне? Я хочу посмотреть, чья она.

– Конечно. Подождите минуу.

Мужчина зашел в квартиру, оставив дверь нараспашку. Босху была видна скудно обставленная гостиная. На стене висело распятие, рядом стояла тахта, накрытая мексиканскими одеялами. Напротив нее висел большой телевизор с плоским экраном, на который явно не пожалели денег. На экране какие-то команды играли в футбол.

Хозяин квартиры вернулся из кухни, вышел в коридор и закрыл за собой дверь. Он дал Босху стандартную визитку сотрудника УПЛА, на которой было напечатано: «Эдвард Монтес». Сбоку имелась надпись на двух языках. Английская гласила: «Пожалуйста, позвоните».

Фамилия Монтес была знакома Босху, хотя с ним самим он не встречался. Очевидно, Стоттер и Карим дали ему и его напарнику задание прочесать округу в поисках свидетелей убийства, а Монтес выполнил это задание спустя рукава, раз оставлял свои визитные карточки в дверях, не доводя дело до конца. Однако ничего удивительного в этом не было. В районах проживания национальных меньшинств люди, как правило, чрезвычайно неохотно соглашались выступать свидетелями по тому или иному делу, и сыщики стремились заручиться в основном показаниями неодушевленных свидетелей – камер наблюдения.

– Значит, полицейские не разговаривали с вами по поводу того вечера, – сказал Босх.

– Нет, приятель. Никто не заходил ко мне ни в один из вечеров, а днем я работаю. Вот как-то днем эту карточку подкинули.

– Вы не знаете, кто-нибудь из жильцов дома встречался с полицией?

– Миссис Хименес. Она живет на втором этаже. Но она ни черта не видит, да еще и глуховата.

– Вы слышали что-нибудь, кроме того, как закрывают багажник и двери автомобиля?

– Нет, приятель, ничего больше.

– И не выглянули в окно, чтобы узнать, что происходит?

– Нет, приятель, я слишком устал тогда, и к тому же…

– К тому же что?

– К тому же не хочется вмешиваться во что-нибудь такое, чтобы не наживать проблем.

– Проблем с бандитами, вы имеете в виду?

– Ну да.

Босх кивнул. Было известно, что банда Восемнадцатой улицы плохо ладит с людьми, проживающими на территории, которую бандиты считают своей. Трудно было осуждать человека за то, что он не спешит к окну проверять, что делается снаружи.

– Не помните, в котором часу раздавалось это хлопанье дверями и багажником?

– Нет, не запомнил, а теперь уж и времени много прошло. Но это было точно в ту ночь, когда убили, потому что утром переулок был забит копами. Я видел их, когда пошел на работу.

– А где вы работаете?

– В аэропорту.

– В транспортной безопасности?

Мужчина рассмеялся, словно Босх отмочил хорошую шутку.

– Нет, в багажном отделении. Компания «Дельта».

– Хорошо. Как вас зовут?

– Рикардо.

– А фамилия?

– Вы ведь не коп?

– Раньше считался копом.

– Что значит «считался копом»?

– Сам не знаю.

– Зовите меня просто Рикардо, ладно?

– Ладно. Спасибо, Рикардо.

Мужчина бросил окурок на бетонный пол, раздавил его пяткой и ловко отправил ногой в ближайший цветочный горшок.

– Доброй ночи, приятель, считавшийся копом.

– Доброй ночи.

Перед тем как выйти на улицу, Босх ознакомился со списком жильцов. Хименес действительно жила в квартире двести три, а квартира сто три принадлежала Р. Бенитесу. Он направился к своей машине. 

* * *

Вставив ключ зажигания в гнездо, Босх не сразу повернул его. Он сидел в машине, глядя на то место, где было оставлено тело Джеймса Аллена, и думая о словах Рикардо Бенитеса. Тот слышал, как закрыли багажник, а потом две двери автомобиля. В голове Босха рисовалась картина: в переулок заезжает машина с выключенными фарами; из нее выходят двое, оставляя двери открытыми, и идут к багажнику; они достают труп, прислоняют его к стене и возвращаются к машине; один из них закрывает багажник, они садятся в автомобиль, захлопывают двери и уезжают. На все это требуется… секунд тридцать, наверное?

Босх кивнул.

Их было двое.

Он включил зажигание.

25

Из-под двери в комнату его дочери выбивалась полоска света. Поколебавшись мгновение, Босх негромко постучал. Он не думал, что Мэдди ответит сразу, потому что обычно она надевала наушники и слушала музыку. Но дочь удивила его, сказав:

– Входи.

Он открыл дверь. Мэдди сидела в постели, накрывшись одеялом, на коленях у нее был ноутбук.

– Привет, я вернулся, – сказал он.

– Вижу, – ответила она, снимая наушники.

– Чем занимаешься?

– Просто слушаю музыку.

Он подошел и сел на край постели, стараясь не обращать внимания на односложность ее ответов.

– И что за музыка?

– «Дэт кэб»[30].

– Это песня или группа?

– Группа. Полностью – «Дэт кэб фо кьюти». А их песня, которая мне очень нравится, называется «Черное солнце».

– Звучит вдохновляюще.

– Это действительно потрясающая песня, папа. Она напоминает мне о тебе.

– Почему?

– Не знаю. Просто напоминает.

– Ты смотрела профили, которые я принес?

– Да.

– И как они тебе?

– Ну, во-первых, они повторяют друг друга – прямо удивительно. Как будто можно описать разные случаи одними и теми же словами, хотя это совсем разные дела и разные убийства.

– Но это же, как говорится, неточная наука.

Мэдди сложила руки на груди и спросила:

– Как это следует понимать?

– Ну, не знаю. Наверное, так, что они хотят охватить все конкретные случаи и описать каждого преступника в общих терминах.

– Папа, скажи мне – только честно: профиль убийцы или преступления помогал тебе хоть раз раскрыть убийство?

Босх задумался на минуту, перебирая разные дела, и Мэдди произнесла:

– Ну вот. Я думаю, это и есть ответ.

– Нет, погоди. Я просто вспоминал. Таких случаев, чтобы профили разъясняли буквально все и указывали прямо на убийцу, не было. Но зачастую они мне очень помогали. Твоя мама…

Она ждала продолжения, но Босх молчал.

– Что моя мама?

– Да нет, ничего. Я просто хотел сказать, что она не была профайлером по профессии и все же была лучшим профайлером из всех, каких я знал. Она видела человека насквозь. Я думаю, благодаря своему жизненному опыту она была очень чуткой к людям, интуитивно воспринимала все особенности убийства и понимала его мотивы. Я показывал ей фотографии из тех дел, которыми занимался, и она делилась со мной своими соображениями.

– Она никогда не рассказывала мне об этом.

– Ну, ты же была еще маленькой. Наверное, она не хотела говорить с тобой об убийствах.

Босх замолчал, подумав, что уже давно не вспоминал Элинор Уиш. Это была удручающая мысль.

– Знаешь, у нее была теория, – продолжил он задумчиво. – Она полагала, что в основе мотивации каждого убийства лежит чувство стыда.

– Всего лишь чувство стыда? – удивилась Мэдди.

– Да, всего лишь чувство стыда. Люди хотят избавиться от него любым способом. Не знаю, конечно, но мне кажется, это очень верно.

– Мне не хватает ее.

– Да, понимаю, – кивнул Босх. – Возможно, так будет всегда.

– Я пытаюсь представить себе, что было бы, если бы она была жива. Иногда мне хочется, чтобы она была рядом и подсказала, что надо делать.

– Ты всегда можешь посоветоваться со мной, – отозвался Босх. – Надеюсь, ты понимаешь это.

– Я имею в виду всякие женские дела.

– Да, ясно.

Босх не знал, что еще сказать. Он был очень рад, что Мэдди открылась ему впервые за долгое время, но чувствовал, что не способен воспользоваться моментом, и опять упрекнул себя в том, что он плохой отец.

– Может быть, это как-то связано со школой? – спросил Босх. – Что-то беспокоит тебя?

– Да нет, школа как школа. Но все девочки жалуются, что их матери ничего не понимают или хотят руководить ими во всем, включая выбор профессии и прочее. А мне иногда жаль, что у меня этого нет. Хочется, чтобы мама объяснила мне то или это… Я чувствую потребность обсуждать разные темы. Вот у тебя ведь были и отец, и мать.

– Ну, это, наверное, немного другое дело, – пожал плечами Босх. – Девочки, как мне кажется, действительно нуждаются в матери.

– М-да… А я не могу эту потребность удовлетворить.

Босх наклонился к дочери и поцеловал в макушку. Впервые за долгое время он не чувствовал подросткового сопротивления. Он встал и, увидев на полу упакованный и готовый к транспортировке огромный серый рюкзак, вспомнил, что на следующий день Мэдди прощается со школой и отправляется в палаточный лагерь.

– Вот черт! – воскликнул он.

– В чем дело?

– Я же забыл, что ты завтра уезжаешь. Не стоило уходить сегодня из дома.

– Ничего страшного. Мне надо было собираться. Да и уезжаю-то я всего на три дня.

Босх снова присел на кровать.

– Прости меня, – сказал он.

– Да нечего прощать.

– Надеюсь, ты хорошо проведешь там время.

– Сомневаюсь.

– Ну, постарайся, по крайней мере, ладно?

– Ладно.

– И посылай мне сообщения по телефону.

– Говорят, связь там очень плохая.

– Ну, если получишь сигнал с моего телефона, дай знать каким-нибудь способом, что у тебя все хорошо.

Он опять поцеловал дочь в макушку, стараясь не дышать, чтобы не выдать себя, что он пил пиво, затем встал и пошел к двери.

– Я люблю тебя, малышка, – сказал он. – Увидимся завтра утром перед твоим отъездом.

– Я тоже люблю тебя, папа.