Дочь Шемилт Джейн
– Я хотел рассказать, но тебя это, кажется, не интересовало.
Ну да, правильно, я вроде как тоже виновата. А может быть, я и впрямь виновата?
Тэд смотрит на Майкла:
– Нам нужно что-то срочно предпринять. Теперь, когда мы узнали…
– Прямо сейчас мы предпринять ничего не можем, – спокойно перебивает его Майкл. – Кроме того, что уже делает моя группа. Устанавливает местонахождение этой семьи. А вас я попрошу как можно подробнее рассказать, что тогда случилось.
Тэд наливает в мой пустой бокал немного виски, выпивает залпом и садится у камина, повернув к нему лицо. Его пальцы по-прежнему сжимают фотографию.
– Это было примерно полтора года назад. В нашу клинику положили ребенка, девочку. Цыганку. Ее сопровождало все семейство, они едва помещались в палате. Я еще подумал, какая девочка счастливая.
– Счастливая? – удивляется Майкл. – Но ведь она была больна.
– Счастливая в том смысле, что они все ее очень любили. Дедушки с бабушками, родители, дяди с тетями и остальные. Она сидела у кого-то на коленях и улыбалась, – он на секунду замолкает. – Но девочка была калекой, и они просили избавить ее от этого.
– И какую роль во все этом играл Йошка? – спрашивает Майкл.
Тэд молчит, разглядывая фотографию.
– Насколько я понял, он был ее старшим братом. А может быть, дядей. Кроме того, в этой семье Йошка всеми командовал. И все его слушались.
Я тщетно пытаюсь вспомнить, как он вел себя в моем врачебном кабинете.
– Вы объяснили им, что это за операция? – спрашивает Майкл, раскрывая блокнот.
– Да, – Тэд кивает. – Я рассказал им, что будет, если оставить ее в таком положении. Девочке угрожал паралич конечностей. Но излечение тоже было связано с большим риском.
– Они это поняли? – спрашиваю я.
– Вроде бы да.
– А при подписании согласия на операцию ты их снова предупредил?
– Этим занимался Мартин, – отвечает Тэд, не глядя на меня. – Он ординатор, проходит подготовку по специальности «детская хирургия». Девочку, разумеется, наблюдали педиатры при участии Мартина. У нее было редкое заболевание позвоночника, мы намеревались его тщательно изучить.
Если родственники знали о риске, что же их так возмутило? Может быть, никто толком не слушал объяснений? Надо было Тэду перед операцией собрать их всех и как следует предупредить.
Тем временем Тэд продолжает:
– …значительное искривление позвоночника затруднило проведение операции, она заняла больше времени, чем планировал Мартин. В конце неожиданно понизилось артериальное давление, что привело к ишемическому поражению позвоночника.
– Пожалуйста, поясните последнюю фразу, – Майкл отрывается от блокнота. – Я не понял.
Тэд кивает.
– Извините. У девочки было прервано снабжение кровью тканей позвоночника, и они частично омертвели. А это, в свою очередь, сделало невозможным обмен командами от головного мозга к ногам и наоборот. Ее необратимо парализовало.
Поленья в камине шумно потрескивают. Это единственное, что нарушает тишину в комнате. Я встаю – хочется пройтись, но приходится сесть. Голова кружится и по-прежнему знобит.
– Что было потом? – спрашивает Майкл.
– К сожалению, мне в тот день пришлось лететь в Рим на конференцию, – отвечает Тэд.
– Почему ты не остался? – взрываюсь я. – Надо было поговорить с родственниками. Объяснить, почему ты, главный хирург, не делал операцию.
– Мы обязаны давать ординаторам возможность оперировать сложные случаи, – произносит Тэд твердо. – У нас не простая клиника, а центр подготовки специалистов.
– И все же, что случилось потом? – неспешно повторяет Майкл.
– Когда я через неделю вернулся, все кипело. Родственники девочки подняли такой шум, что пришлось вызывать полицию. Я пытался с ними поговорить, но они не желали слушать.
– Конечно нет, – раздраженно бросает Тэд. – Это было бы равносильно признанию вины.
– Но можно было выразить сочувствие их беде. – Я говорю это и понимаю, что тоже виновата. Надо было как следует присмотреться к Йошке, выяснить, зачем он пришел. Если бы я спросила, почему он носит сестру на руках, возможно, он бы рассказал, что с ней случилось, а я бы объяснила, что при операциях на позвоночнике всегда существует риск неудачи и что чаще всего от врачей это не зависит. Может быть, тогда у него пропало бы желание мстить?
Майкл встает.
– Пойду сварю кофе.
Он идет на кухню, и мы остаемся с Тэдом одни. Я смотрю ему в глаза.
– Надо было тогда перед ними извиниться, возможно, они бы простили.
Тэд горько усмехается.
– О чем ты говоришь, Дженни? За извинением сразу бы последовал судебный иск.
– Но они все равно его подали.
Майкл возвращается с тремя кружками кофе. Одну дает Тэду, другую мне, коротко сжав мою руку. Я гляжу на поблескивающие на стене фотографии Наоми и мысленно шепчу: «Жди нас, дорогая. Мы тебя ищем и подходим все ближе». Потом делаю несколько глотков и перевожу взгляд на Тэда.
Он прерывисто вздыхает.
– Они пытались, но, к счастью, ничего не получилось. Никаких свидетельств упущений с нашей стороны экспертиза не обнаружила, так что дело до суда не дошло.
– А когда была эта операция? – спрашивает Майкл, не отрывая глаз от блокнота.
Тэд на секунду задумывается.
– Летом. Я это запомнил, потому что по дороге в больницу рассказывал о девочке Наоми. Она была там на школьной практике и живо интересовалась происходящим.
– Уточните, пожалуйста, месяц, – просит Майкл.
– Это было в начале июля, – говорю я.
Мне это время запомнилось потому, что я тогда в первый раз была по-настоящему свободна – мальчики в походе, Наоми на практике в больнице – и надеялась, что мы с Тэдом проведем хотя бы несколько вечеров, как нормальные люди. Сходим в кино, поужинаем где-нибудь. Но, как назло, именно в этот период он был загружен сильнее, чем обычно, и каждый день возвращался с работы поздно. Ничего не поделаешь, многие коллеги ушли в отпуск. Я, конечно, встречалась со старыми подругами, но все равно мой отпуск был испорчен.
Майкл смотрит на Тэда.
– Наоми заходила в палаты?
Он кивает.
– Да. Большую часть времени она, конечно, проводила в лаборатории, но ей нравилось общаться с больными и родственниками.
– То есть эта девочка и Йошка… она с ними наверняка познакомилась, – Майкл задумывается, затем продолжает, как бы про себя. – И этот хитрый парень быстро смекнул, что у нее можно поживиться кетамином. А потом, узнав, чья она дочь, придумал план мести.
Вот как все было. Новый знакомый сильно отличался от мальчиков, с которыми Наоми общалась в школе, и ему ничего не стоило ее обаять. Это был ее секрет, она каждое утро готовилась к встрече, подкрашивалась, чтобы выглядеть старше. А после окончания практики их отношения продолжились. Йошка очень быстро отбил Наоми у Джеймса и постепенно приобретал над ней большую власть.
– Назовите, пожалуйста, фамилию сестры, в ведении которой находилась палата этой девочки, – просит Майкл.
– Бет, – тихо произносит Тэд, отворачиваясь к окну, хотя там темно и ничего нельзя увидеть. – Бет Уотсон.
– Да, конечно, я помню Бет Уотсон, – Майкл на секунду замолкает и бросает на меня взгляд, понимая, как тяжело мне это слышать. – Девятнадцатого ноября в ее квартиру вломились неизвестные и устроили на кухне пожар. А летом, после неудачной операции, молодые ребята из семейства Йошки безобразничали в больнице. Нам казалось, что пожар в квартире мисс Уотсон не имеет к этому отношения.
Майкл поднимается со стула и подходит к окну. За его спиной весело потрескивает в камине огонь. Со стороны кажется, что мы друзья, приятно проводящие вечер за беседой.
– Но теперь становится очевидным, – продолжает Майкл, – что Йошка знал об отношениях Тэда и мисс Уотсон.
Тут не надо было особенно напрягаться – достаточно просто понаблюдать, что, как я думаю, и делала Наоми.
– Эти цыгане намеренно вломились в ее квартиру и устроили пожар, уверенные, что она позвонит Тэду, – негромко продолжает Майкл.
Я вспоминаю, как тогда в прихожей от него пахло горелым и какой у него был потерянный вид.
– Йошке было нужно, чтобы Тэд вернулся домой позже обычного. В этом случае Наоми хватились бы позднее, и у него было бы время увезти ее подальше. – Майкл переводит взгляд с меня на Тэда и обратно. – К похищению Наоми он готовился основательно.
Возможно, это не было похищением. Она сама пошла за ним с радостью.
– Но в связи с этим выяснилось еще кое-что неприятное, – Майкл замолкает, затем медленно продолжает, как будто через силу, – нам известно, что Эд брал из сумки Дженни лекарства, которые обменивал на кетамин. А снабжал им вашего сына все тот же Йошка, который, видимо, решил отомстить вашей семье в полной мере.
Мы поражены. Неужели Эд тоже? Тэд вскакивает на ноги.
– Это невозможно. Йошка с Эдом не встречался и…
– Я вчера к нему ездил, – прерывает его Майкл. – Извините, что не поставил вас в известность, но была дорога каждая минута. Эд сразу узнал на фотографии Йошку и подтвердил, что именно этот человек давал ему кетамин. Причем был настолько щедрым, что последние несколько раз Эд получал наркотик бесплатно, потому что у него ничего не было взамен.
Тэд по-прежнему не верит. Ходит туда-сюда по комнате. Затем поворачивается к Майклу:
– Откуда он узнал, что Эд мой сын? Как, черт возьми, это могло получиться?
– Очень просто, – спокойно отвечает Майкл. – Наоми просветила его насчет своей семьи. Папа, мама, братья – все это было ему хорошо известно. А познакомиться с Эдом тоже не было проблемой. Любой наркодилер знает, где найти потенциальных клиентов. У школы, в пабе, в клубах. А подсадить парня на наркотик было уже делом техники.
Я вспоминаю слова Эда: «Есть один человек в клубе».
Тэд продолжает ходить взад-вперед, засунув руки в карманы.
– Почему Эд нам ничего не рассказал? Даже когда она исчезла.
– Эд не знал, – голос Майкла звучит уверенно и спокойно. – Он понятия не имел об их отношениях. Наоми держала это в строгом секрете. А Йошка тем более не собирался посвящать Эда в свои отношения с его сестрой. Ему это было совершенно не нужно.
А нужно ему было нанести удар по нашей семье, и как можно больнее. В отместку за свою сестру.
Майкл заканчивает разговор. Заверяет нас, что теперь поиски пойдут быстрее, и уезжает. Завтра у него много работы. Он целует меня в щеку и выходит за дверь.
Тэд все видит и возмущен:
– Как ты можешь? Сейчас, в такое время…
– Что значит «можешь»? – спрашиваю я, пытаясь пройти мимо. – Я очень устала, Тэд, и хочу спать. Давай поговорим потом.
– Ты, конечно, можешь спать с кем захочешь. Не мне тебя осуждать, но с полицейским…
– Ах вот как ты заговорил! – я поворачиваюсь к нему.
Он покраснел, глаза горят яростью.
– Пока ты отдыхал со своей Бет, Майкл мне помогал. Без него я бы совсем пропала.
– Конечно, помогал, – он презрительно усмехается, – для него это, наверное, не впервые.
Тэд ревнует. Ну и пусть. Я медленно поднимаюсь по лестнице, ощущая его взгляд на своей спине. Мне совершенно наплевать, что он сейчас чувствует.
В постели сон не шел, хотя я легла совершенно разбитая. Все думала и думала. Потрясало, как просто Йошка обвел нас вокруг пальца. Загнал в капкан обоих – и Эда, и Наоми. Знает ли Бет, что в тот вечер, когда у нее был пожар и она звонила Тэду, у нас исчезла дочь? Если знает, то, возможно, чувствует себя виноватой. Ведь если бы Тэд пришел домой в обычное время, все могло бы получиться по-другому. Мы бы раньше известили полицию.
Неожиданно вспомнился шарф Бет, который я случайно увидела в машине Тэда год назад. Поняв, что не усну, я спускаюсь вниз, завариваю чай, а потом, открыв в альбоме чистую страницу, рисую тонкий шелковый шарфик, извивающийся, как пламя в камине.
Бристоль, 2009
Двенадцать дней спустя
Тонкая малиновая ткань накрутилась на лежавший в бардачке старый компакт-диск. Я полезла туда, чтобы посмотреть, нет ли там чего-нибудь для Эда, которого укачивало в машине. От нежного шарфика веяло ароматом лаванды.
– Нашла что-нибудь? – спросил Тэд.
– Нет, – ответила я, захлопнув крышку.
В его приятной, пахнущей дорогой кожей машине все было тщательно подогнано. Вот и крышка бардачка закрылась со слабым металлическим щелчком.
Черт с ней, с этой Бет и ее шарфиком. Сейчас Тэд был мне нужен, потому что одной невозможно справиться. А Наоми увезли в голубом фургончике, который теперь стоит в лесу без дверей, сгоревший.
– Можно остановиться на следующей заправке, – Тэд посмотрел в зеркало заднего вида на Эда. – Ты потерпишь?
Мальчик не ответил. Я повернулась. Эд сидел, вжавшись в угол, с закрытыми глазами. Лицо серое. Притворялся, что спит. А может, действительно заснул? Надо опустить стекло. Тэд включил кондиционер, но Эду сейчас нужен был свежий воздух.
Потом я долго смотрела на руки Тэда, откинувшись на спинку сиденья. Какие они у него чистые и ухоженные! И лицо спокойное, уверенное. Отчего и мне становилось немного легче.
Когда Майкл вчера вечером высадил меня у дома, моя голова по-прежнему была наполнена жуткими образами. Похититель вытаскивает Наоми из машины, зажимая ей ладонью рот, чтобы не было слышно, как она зовет на помощь меня и Тэда. Расширенными от ужаса глазами дочь смотрит на вздымающееся пламя.
Тэд был дома. Рассказал, что договорился в реабилитационном центре в Кройдоне, который рекомендовал ему коллега, и они примут Эда. Ехать надо завтра, он взял свободный день.
– Нам нельзя медлить, Дженни. Иначе мы его потеряем.
Конечно, я была с этим согласна, но все случилось так быстро, что еще не успела осознать.
– А как быть со школой?
– Давай сделаем главное, – сказал Тэд, – а со школой решим позднее.
Я снова обернулась. Эд невидяще смотрел на дорогу. Ему не верилось, что все происходит на самом деле. Тэд прав. Мы потеряли одного ребенка, надо постараться сохранить другого.
Показались пригороды Лондона. Мосты, электростанция, кондитерская фабрика. Тэд остановился у автозаправки, купил сэндвичи и измерил Эду температуру. Она была повышена. Утром я дала ему положенную дозу антибиотика и парацетамол.
Глядя, как Тэд заправляет автомобиль, я подумала, что посторонним мы, наверное, кажемся обычной семьей, приехавшей в столицу по делам. Может, привезли сына на собеседование в университет. Трудно было предположить, что этот уверенный в себе красивый голубоглазый блондин среднего возраста две надели назад потерял дочь, а сидящая на переднем сиденье худая темноволосая женщина едва не сходит с ума от отчаяния. А их сын выглядел, как обычный тинейджер.
Реабилитационный центр располагался в старом викторианском здании на тихой улочке Кройдона. Широкие окна, входная дверь в готическом стиле.
Тэд поставил машину перед зданием. Дверь открыл босой мальчик с приветливой улыбкой. Вежливо поздоровался, обнаружив мягкий ирландский выговор.
– Молодец, Джейк, – произнес сзади мужской голос.
К двери приблизился невысокий веснушчатый мужчина лет сорока и открыл ее шире. Волосы убраны в длинный хвост. Под футболкой видны хорошо развитые бицепсы.
Мальчик по имени Джейк улыбнулся Эду и медленно отошел, оглянувшись через плечо.
– Входите. Это, должно быть, Эд. А я Финак, – он окинул нас оценивающим взглядом, пожал нам руки без улыбки и коротко бросил: – Следуйте за мной.
Мы вошли в небольшую комнату, уставленную старой мебелью. В ней было сильно накурено. За окном – лужайка, окруженная голыми деревьями.
– Подождите здесь, я позову миссис Чибанда.
Минуты через две появилась женщина в яркой одежде из мягкой ткани. Темная кожа туго натянута на скулах. Она с улыбкой пожала нам руки, пахнув розовым ароматом. Женщина мне сразу понравилась.
– Я Гертруда Чибанда, руководитель центра. Отвечаю здесь за все, – она снова улыбнулась, показав превосходные зубы, – наш Финак будет с работать с Эдом, если вы решите его здесь оставить.
Финак коротко кивнул.
– С вашего позволения, я бы хотела поговорить с Эдом, пока Финак поводит вас по центру, покажет, как у нас тут все устроено. Затем я побеседую с вами, пока Эд будет обдумывать, стоит ли ему здесь поселиться.
Финак повел нас по узкому коридору. Показал подсобные помещения, столовую, музыкальную гостиную с постерами Джимми Хендрикса. К стене приставлены гитары, в углу новая ударная установка. В спальни он нас не завел.
Когда мы вернулись, Эд допивал большую кружку кофе. Затем исчез с Финаком. Гертруда печально посмотрела на меня.
– Мне жаль, что в вашей семье случилось такое. У меня самой сын долго болел и умер несколько лет назад, – она помолчала, потом повторила, что ей очень жаль.
– Я искренне сочувствую вашему горю, – ответила я, отворачивая лицо к окну. По моим щекам текли слезы. – Но наша дочь еще жива, и мы надеемся ее найти.
– Да, да, конечно. – Гертруда ласково улыбнулась и протянула мне батистовый носовой платок. От него тоже пахло розами.
Спустя два часа оформление было закончено. Финак рассказал о программе реабилитации наркоманов. Она включала двенадцать ступеней. Эд решил остаться. Пока на несколько дней. Я поговорила с сестрой по поводу перевязок. Доктор приедет в середине дня и осмотрит Эда. Через несколько дней, если мальчик решит остаться, нам нужно будет привезти его вещи. За все это время сам Эд не произнес ни слова. На нас не смотрел. Когда мы уходили, он сидел на стуле, уставившись в пространство.
– Женщина мне понравилась, – сказал Тэд, когда мы ехали обратно. – А этот Финак не очень. Он, видите ли, уверен, что во всех бедах детей виноваты родители. Что мы вроде как их враги.
Я очень устала, говорить не хотелось, однако пришлось ответить:
– Но мы действительно виноваты. Мало занимались детьми.
Тэд коротко обнял меня одной рукой.
– Разве мы его мало любили? Раз он не имел все, что нужно? А постоянно находиться при них у нас не было возможности. Дети должны расти самостоятельными.
– Вот Наоми такая и выросла.
Тэд кивнул.
– Крепись, Дженни, я всегда с тобой.
Я усмехнулась. Он уже давно не со мной. И больше никогда не будет. Свидетельство тому – пахнущий лавандой шарфик Бет, который она оставила, когда в последний раз ехала с ним в машине.
Глава 28
Дорсет, 2011
Тринадцать месяцев спустя
Проснувшись, как всегда, рано, я смотрю в окно на серый полумрак и вспоминаю сон. Опять она, в этом саду под деревом, спряталась среди ветвей. Школьная форма ей стала тесновата. Я стою у окна и кричу. Вернее, хочу крикнуть, но получается шепот. Я пытаюсь поднять ногу, но она не отрывается от пола. Наконец я просыпаюсь.
Проходят минуты. Я вглядываюсь в окно, но сад пуст, ее там нет, и знакомая боль, сосредоточенная где-то под сердцем, опять наваливается тяжелым грузом. Пошатнувшись, я хватаюсь за холодный подоконник.
Вчера мне казалось, что Йошка уличен и ему некуда деться. А сегодня я вдруг вижу, что у нас нет против него никаких свидетельств, а лишь подозрения и догадки. И даже если его поймают, то доказать его связь с Наоми будет невозможно. Красную букву Y в ее дневнике суд не примет. Да, он проходит в полиции как наркодилер и, возможно, снабжал Эда кетамином, он навещал в больнице свою сестру, возможно, кто-то из его семьи вломился в квартиру Бет Уотсон и устроил там пожар, он приходил ко мне на прием. Ну и что? Хороший адвокат докажет, что все это не имеет отношения к похищению Наоми.
– Нужно найти что-то более основательное, – шепчу я в тишине дома. Потом спускаюсь вниз, пью чай, несколько чашек одну за другой, пытаясь унять дрожь в руках. Но сегодня я чувствую себя лучше. Озноб и головокружение прошли.
Я быстро перебираю в голове факты, ища, за что зацепиться. В отчаянии звоню Майклу. Срабатывает автоответчик. Звоню в кабинет. Отвечает женщина, через некоторое время подходит Майкл. Внимательно слушает.
– Дженни, у нас достаточно материала для его задержания и допроса. Его семью уже ищут.
Свободно говорить он не может. Рядом люди. Возможно, секретарша просматривает картотеку в металлическом ящике.
– Но он очень умный, Майкл, и сможет выпутаться.
– Сначала нужно его найти, а там пусть попробует. Его уже задерживали несколько лет назад за кражу автомобиля.
Мне кажется, что Майкл говорит как-то рассеянно, по-настоящему меня не слушает. Должно быть, устал, ведь вчера вернулся от меня поздно. Наверное, жестом показывает секретарше принести кофе.
В окне темнеет. Должно быть, ветер пригнал с моря тучи. А вот и дождь, он не заставляет себя ждать. Я вспоминаю брошенный в лесу сожженный автомобиль.
– Для нас главное – добыть его ДНК. В суде это основное доказательство.
– Ну и что? – торопливо говорю я. – Ты найдешь его ДНК, и что дальше? Как это можно будет связать с Наоми?
– Дженни, я сейчас занят. Давай обсудим все позднее, – Майкл замолкает.
Представляю, как он в это время пьет кофе глотками. Дождь за окном усиливается, капли громко стучат по крыше.
– Я сейчас поеду в тот лес, – говорю я, внезапно приняв решение. – Там, где он сжег автомобиль. – В голове уже формируется список того, что нужно взять: фонарик, лопата…
– Зачем, Дженни? Криминалисты там все обыскали дюйм за дюймом. – В его тоне слышится раздражение. Раньше я этого не замечала.
– Но что-то могли пропустить. Разве такого не бывает?
В коттедже жарко. Тэд перед отъездом натопил как следует. Я спешу в пристройку взять лопату. Совком очищаю ее от комков земли. Она нужна мне, чтобы найти предмет, к которому прикасался этот Йошка.
До леса езды три часа. Машины медленно ползут по шоссе под пеленой дождя. Слева с ревом проезжает огромный грузовик, обдавая мое лобовое стекло грязной водой. Берти спит, свернувшись на сиденье рядом. Моя рука покоится на его теплой спине.
Место я запомнила настолько хорошо, что узнаю его почти мгновенно. Наверное, этот поворот и лесная дорога как-то автоматически отложились в моей памяти. Я ставлю машину там же, где и Майкл. Выхожу. К счастью, дождь прекратился, но в лицо дует сырой ветер. Я бреду по вязкой дороге и размышляю. Берти идет рядом. А не вернуться ли мне в машину, поехать в Торнбери и найти там какое-нибудь небольшое кафе? Сейчас как раз середина дня. Посижу с сэндвичем и кофе, понаблюдаю за жизнью, которую ведут все нормальные люди, притворюсь, что и я такая же и мне не нужно идти в ту рощу, где год назад некий человек бросил машину, в которой увез мою дочь. Не нужно искать что-то, что помогло бы его найти.
Мои ноги, оскальзываясь в грязи, по-прежнему несут меня к тому месту. Прошел год, но тут ничто не изменилось – та же самая роща. Я не сразу решаюсь войти в полумрак. Поляну, где стоял фургончик, несложно определить по обгорелому дереву. Берти бегает вокруг, обнюхивает корни. Приглядевшись, я обнаруживаю, что кое-что здесь все же изменилось. Два дерева повалены. Наверное, после зимних бурь. Запах свежей земли возбуждает Берти, он пробует ее разрыть.
Я начинаю копать в том месте, где стоял фургончик. Раздвигаю лопатой опавшие листья и рою в одном месте, потом в другом. Надеюсь найти перчатку, которую он случайно обронил, или еще что-нибудь. Снова пошел дождь, но я работаю, не обращая внимания. Останавливаюсь на пару минут передохнуть и продолжаю.
Иногда лопата ударяет о камень или битое стекло. Но вот Берти залаял. Я поднимаю голову, вижу в его зубах что-то белое. Кость. Ребро ягненка или олененка. Следом Берти находит предмет побольше. Длинный овальный череп травоядного животного с хорошо сохранившимися коренными зубами.
Я устало приседаю на корточки. Майкл был прав. Не в том месте я взялась искать. Тут ничего нет. Разве что вот эти кости. Надо бы поднапрячь мозги и подумать, где может быть какая-то зацепка.
Бристоль, 2009
Двадцать дней спустя
С Тэдом мы практически не разговаривали. Нам нечего было сказать друг другу. Эд в реабилитационном центре, а Тео почти все время проводил в школьной художественной мастерской. Возвращался усталый и немногословный. Смотрел на меня, как будто хотел что-то сказать, но не мог. А я не пыталась ему помочь, потому что говорить не было сил.
На работе, во врачебном кабинете, нужно было притворяться, что у меня все в порядке. Я принимала пациентов, разбиралась с их проблемами. Правда, не улыбалась, но свои обязанности выполняла добросовестно. Измеряла артериальное давление, щупала живот, изучала кожную сыпь, прослушивала, заполняла бланки, выписывала рецепты. Отсутствие Наоми здесь почти не ощущалось, и создавалась иллюзия, что вообще ничего не случилось. Я думала, что так будет всегда, но ошибалась.
Джейд не была записана ко мне на сегодня, но, видимо, миссис Прайс уговорила Джо впустить их в перерыве между пациентами. Девочка робко вошла, держа перед собой небольшой букетик. Сзади мать. Джейд была худенькой, но посвежевшей. Синяки исчезли. На голове розовая вязаная шапочка, чтобы скрыть отсутствие волос. С начала ее лечения прошло пять недель.
Я заставила себя улыбнуться. Мы поздоровались.
– Вот, решили зайти навестить вас.
Миссис Прайс села, Джейд торопливо сунула мне цветы и смущенно спрятала лицо в шерстяную кофту матери.
У меня запершило в горле.
– Мы вам очень сочувствуем, – хрипло произнесла миссис Прайс. – Сами чуть не потеряли ребенка. Знаем, каково это.
Я встала, прижала девочку к себе.
– Спасибо тебе, милая Джейд. Поправляйся, пожалуйста, и пусть у тебя все будет хорошо.
После их ухода я постояла пару минут, прислонившись спиной к двери, потом опустилась на пол. Цветы рассыпались рядом. Моя голова склонилась к коленям так низко, что я ощущала запах хлорки и видела маленькие трещинки на выцветшем линолеуме. Но такое состояние длилось недолго. Вскоре я начала непроизвольно дергаться и стонать, как стонет от боли раненое животное. Потребовалось много усилий, чтобы заставить себя встать. Я достала несколько салфеток и прижимала их к лицу, пока оно не стало сухим. Возвращаться на работу было безумием, как и надеяться, что я смогу выдержать.
У меня не было сил ни на что. Хотелось добраться до дома, свернуться на кровати и лежать в темноте. Хотелось перестать дышать.
Я сидела за столом, сдерживая судорожные вздохи. Потом позвонила Джо и попросила сказать ожидающим пациентам, что у меня срочный вызов, и вышла через заднюю дверь.
Не помню, как долго я так просидела. Джо принесла мне чашку чая, быстро обняла и сказала, что Фрэнк примет моих оставшихся пациентов. Потом ушла, оставив меня одну.
В комнате постепенно темнело. Мир сжался до размеров моей руки на столе. Двадцать дней назад Наоми вышла из кухни, и все это время меня ни на долю секунды не покидали видения. Она лежит связанная, в разорванной одежде, вся в крови, корчась от боли. Она мертвая в пластиковом мешке брошена у дороги или похоронена в неглубокой могиле. Я закрыла глаза, пытаясь вспомнить что-нибудь веселое, чтобы вытеснить эти видения, как мы отмечали премьеру ее спектакля, оживленные разговоры у нас на кухне. И тут вдруг она возникла передо мной как живая, будто я видела ее воочию: Наоми в черном костюме из сцены гибели Тони в «Вестсайдской истории» стоит у плиты, поставив ступню на спину Берти, внимательно вглядываясь в окно, за которым ничего не было видно, одна чернота. Я перевела взгляд на ее лицо и увидела, что ее рот скривился в странной улыбке. Она улыбалась не нам, не себе, а кому-то другому, находящемуся в ее мыслях. И была в этот момент совсем другой – старше, тверже характером. Какой я ее никогда не видела. Меня на секунду охватила невыразимая тревога, но тут к ней подошел Тео, сказал что-то, и она засмеялась, снова став прежней. Я больше не вспоминала эту сцену. И вот сейчас, в своем врачебном кабинете, осознала: та ее улыбка что-то значила. Что-то очень важное для расследования.
Наконец я покинула темный и холодный кабинет и через некоторое время очутилась в комнате Наоми. В ней было тепло, потому что я проводила здесь большинство вечеров и не выключала радиатор. Мне казалось, что мельчайшие частицы ее кожи и волос по-прежнему витают в воздухе и касаются моего лица и рук. Подолгу сидя неподвижно, я надеялась их ощутить.
Мне страшно захотелось, чтобы та ее улыбка означала, что Наоми планировала свой уход. Даже если она сознавала, что этим причинит нам боль, и даже если этого хотела. Это не имело никакого значения, потому что из этого следовало: Наоми в безопасности.
Ее комнату уже обыскали полицейские под руководством Майкла. Но я взялась за это снова. Потому что, если она собиралась уйти, то здесь мог остаться какой-то намек: куртка в гардеробе, школьные юбки. Я порылась в карманах ее одежды. Ничего. Туфли аккуратно поставлены в ряд: зеленые лодочки, кроссовки, шлепанцы. Я проверила все. Пусто. Открыла комод, засунула руку под пуловеры и кофты. Ничего. Криминалисты поменяли местами предметы на каминной полке, но ничего не исчезло: фотографии в рамках, фарфоровая лошадь, засушенные осенние листья, шкатулка с украшениями.
Внизу хлопнула входная дверь. Пришел Тэд.
Я села на кровать и открыла крышку шкатулки. Маленькая пластиковая балерина в розовой юбочке начала делать пируэты под едва слышную хрипло звучащую мелодию. Эту шкатулку вместе с лежащим в ней свернутым ожерельем из кораллов ей подарили на шестой день рождения. Ожерелье всегда было в шкатулке, но сейчас отсутствовало. Я поискала в ящике, на каминной полке, на полу, даже заглянула под ковер. Потом побежала вниз.
– Она готовилась к уходу.
Тэд сидел на стуле с бокалом в руке, смотрел перед собой. Наконец повернул ко мне пустой взгляд.
– К чему она готовилась?
– Пропало ее ожерелье, кораллы, которые подарила моя мама. Она взяла его с собой. – Я замолчала, чтобы перевести дух.
– Почему ты так решила? – голос у Тэда был тихий и спокойный. – Она могла потерять ожерелье несколько лет назад.
– Его взяли недавно, там остался след.
– Значит, она потеряла его недавно.
– Как она могла его потерять? Наоми любила эти кораллы. Любила. Это означает, что она планировала побег, и взяла ожерелье с собой. Поэтому тогда так и улыбалась – про себя.
– Про себя?
– Да. На вечеринке.
– Какой вечеринке?
Я молчала, пытаясь вспомнить момент, когда видела ее в последний раз. Было ли на ней это ожерелье из кораллов? Может, она положила его в сумку вместе с туфлями?
– Дженни, на тебе лица нет, – Тэд встал, обнял меня за плечи.
Читать бесплатно другие книги:
