Дочь Шемилт Джейн
– За табором ведется наблюдение, – произносит Майкл после долгого молчания. – Его там видели. – Он бросает на меня короткий взгляд. – Дженни, я скажу тебе сейчас одну вещь, только не надо особенно надеяться. Там есть девушка, на вид лет шестнадцати, светловолосая. Вчера видели, как она вышла из одного фургона и вошла в другой. Наблюдение велось издалека, так что, была ли это Наоми, сказать пока нельзя.
У меня перехватывает дыхание. Именно это я ждала услышать все долгие четырнадцать месяцев. Да, может быть, это не Наоми, но все равно мое сердце колотится так, что заглушает его слова.
Майкл хмурится.
– Возможно, он успеет где-нибудь спрятаться. Мы обыщем весь табор с собаками. Не исключено, что на какое-то время придется задержать всех.
– Неужели всех?
Я представляю себе полицейских собак, натягивающих поводки, пронзительный плач младенцев, женщин, вскакивающих с постелей в белых ночных рубашках.
– Да, всех.
Проникающий сквозь окно бледный луч солнца высвечивает в его волосах седину, которой я раньше не замечала. Морщины между нахмуренными бровями глубокие, как будто прорезанные ножом. Утренний свет безжалостен.
Наоми там. Она и ее ребенок, их приняли в большую семью. Для кочующих людей семья очень много значит. Йошка убедил ее оставить ребенка. Эти люди не жалеют на детей время. Вон их сколько было возле девочки, которую оперировали в отделении Тэда. А другие дети были предоставлены сами себе, потому что их матери и отцы работали. Как работала тогда я. Мы были постоянно заняты и не замечали, как дети меняются.
Я пытаюсь оставаться спокойной, но мне хочется кричать, петь и танцевать. Она жива. Жива. Он ее не убил. Они любят друг друга. Возможно, он завел с ней знакомство из желания отомстить, но это только вначале… а потом что-то случилось, неожиданное. Он влюбился. Наверное, уже после визита в мой врачебный кабинет. Влюбился и предложил ей другую жизнь в другом мире. И она его полюбила. Потому и улыбалась. Он ее не похищал, она сама с ним ушла. Он подарил ей кольцо, он любит ее, с ней все в порядке. Из глаз у меня текут слезы. Я быстро хожу по комнате, прижимая ко рту ладони, чтобы остановить смех. Майкл должен понять, что Йошку нельзя трогать.
– Наоми, ее ребенок и Йошка, – говорю я, – они теперь семья.
Майкл тоже встает. Ставит кружку на стол.
– Он совершил несколько преступлений. Секс с несовершеннолетней, похищение, насильственное удержание. Каждый, кто знал об этом, – соучастник.
– Он мог не знать ее возраст. С макияжем она выглядит старше. И, наверное, соврала, когда говорила, сколько ей лет, – я протягиваю к нему руку, заставляю сесть рядом. – Она там с ним по доброй воле.
Майкл внимательно смотрит на меня.
– Не романтизируй их отношения, Дженни. Он преступник. Его место в тюрьме.
Я ищу слова, которые могли бы его убедить.
– Она познакомилась с ним в больнице позапрошлым летом, в июле. Ушла в ноябре. Через четыре месяца. Достаточно времени, чтобы все обдумать. То, что было у нее до этого с Джеймсом, перестало существовать. Она встретила настоящего мужчину, Майкл, и поняла, что с ним может оставить ребенка.
Майкл раздраженно вздыхает.
– Она могла и так оставить ребенка. Для этого не обязательно связываться с такими людьми.
– Какими такими?
– А вот с такими. Можно подумать, ты не знаешь, что собой представляют цыгане.
Вот, значит, как он все это видит.
– Она подарила подруге свое ожерелье, потому что жизнь этих людей ее как раз устраивала. – Я говорю, а мое сердце бьется быстрее и быстрее. Боже, у нее ребенок, маленькое существо.
Майкл повышает голос и произносит слова медленно, наверное в надежде, что так они дойдут до меня лучше:
– Они живут в грязи, переезжают с места на место. Сознательно избегают нормальных общественных отношений. И всюду, где появляются, воруют.
Я смотрю на него, но ничего не слышу. Потому что в душе сейчас разговариваю с ней.
Я уверена, что у тебя девочка. Ей сейчас, должно быть, уже шесть месяцев, скоро ты назовешь мне ее имя.
– Ты не думай, что Йошка такой бескорыстный. Вполне возможно, он надеялся использовать ее для каких-то своих преступных целей. Ведь Наоми уже воровала для него кетамин. В Кардиффе он связан с несколькими преступными бандами, занимающимися в числе прочего и организацией проституции.
Что он такое говорит? Когда Йошка улыбался мне во врачебном кабинете, он совсем не был похож на преступника. Тем более опасного. И ни для каких плохих целей он ее использовать не будет. У них все хорошо. Так что пусть Майкл говорит, что ему вздумается, лишь бы вернул ее мне живой и невредимой.
– Мне надо идти, – Майкл допивает то, что осталось в кружке, и встает. – Думаю, не надо говорить, что все это строго конфиденциально. Но, возможно, скоро кое-что объявят в новостях. Я хотел, чтобы ты знала заранее, – он надевает свою теплую черную куртку и тихо добавляет:
– Тэд тоже должен знать. Я ему позвоню.
– Позволь мне, – быстро говорю я. – Так будет лучше.
Его глаза смягчаются, он сжимает ладонями мое лицо.
– Конечно, Дженни. И позвони ему как можно скорее. Отец должен знать.
Я улыбаюсь.
– Спасибо, что приехал и рассказал. Я на тебя надеюсь.
– Жди известий, Дженни, и…
– Что?
– Ничего не предпринимай.
Я прислушиваюсь к затихающему вдали шуму его машины. Что-то предпринять у меня нет возможности, даже при большом желании. Я и Тэду звонить не буду. Подожду, пока Майкл привезет ее ко мне.
Открыв окно, чтобы впустить в жарко натопленную комнату свежий воздух, я стою на сквозняке и чувствую, как по щекам снова текут слезы. Когда она войдет с ребенком на руках, я сразу ее обниму. Прижму свое лицо к ее лицу. Ее кожа будет пахнуть точно так же, как прежде? Волосы, конечно, отросли. И сама она, наверное, стала выше ростом.
Я ждала четырнадцать месяцев. Подожду еще несколько дней.
Однако все разрешилось через несколько часов. Я просыпаюсь от настойчивого стука в дверь. В чем дело – звонок, что ли, не работает? В комнате темно и холодно. Я заснула на диване в неловкой позе, и у меня затекла шея. Пламя в камине погасло, там одна зола.
Через стекло входной двери я вижу Майкла. Чего это он так рано? Я открываю дверь. Майкл смотрит на меня. Обычно по его лицу можно было точно определить, с чем он пришел, но сейчас я ничего не могу понять. Видно лишь, что он устал. Его губы шевелятся, я присматриваюсь и понимаю: он что-то говорит. Но как-то тихо, невнятно, и только когда он повторяет это в очередной раз, до меня доходит смысл.
– Все плохо… плохо… очень плохо…
Пол подо мной качается, и он хватает меня за плечи.
– …несколько месяцев назад, – улавливаю я обрывок фразы.
Зачем все эти бессмысленные слова? Она должна быть там, за дверью. Стоит, не решаясь войти, с ребенком на руках. Не знает, как ее примут.
Я освобождаюсь из его рук и иду к двери, но он меня удерживает.
– Она родила… – в прихожей темно, и я не вижу его лица, – а потом заболела. Подхватила какую-то заразу.
– Но ты же говорил, что ее там видели! – кричу я. – Светловолосую девушку, ты говорил…
– Это была не она. Я нашел эту девушку. Ей двадцать лет, она замужем, двое детей. Так что извини, Дженни.
– А Йошка? Он что, сбежал? Его обязательно надо поймать. Он во всем виноват. Из-за него она…
– Йошка погиб. Его застрелили.
Майкл держит меня за плечи и говорит. Слова на лету ударяются о мою голову, как черные вороны.
– Мы только подъехали, как он выскочил из фургона и открыл стрельбу. Потом мы узнали, что в этот день у них должна была состояться разборка с другой бандой наркоторговцев. Он подумал, что это они приехали. Такие разборки у них – обычное дело. Он не дал нам и слова сказать. Прицельно стрелял на поражение. У нас не было выбора, – Майкл на мгновение замолк. – Пуля попала ему в грудь, он умер сразу.
Йошка убит. Наоми умерла несколько месяцев назад. Мои ноги подкашиваются. Майкл поднимает меня и несет к дивану в гостиной. Там темно, но это не важно.
– А ребенок, Майкл? – я хватаю его за пиджак. – Где ребенок?
Он крепко прижимает меня к себе, так что я ощущаю его слова костями своего черепа.
– Ребенок умер вместе с Наоми. Заразился от нее.
Он теперь говорит, как тогда на нашей кухне в Бристоле, когда пришел в первый раз. Медленно, с частыми паузами.
– Нам все рассказала сестра Йошки, Саския. Его родители арестованы.
Пуговицы на пиджаке Майкла впиваются мне в щеку, но я не шевелюсь.
– Ребенок родился в трейлере. Но все прошло нормально, в таборе женщины опытные.
Боль постепенно утихала, и Наоми взяла маленькое нежное тельце в свои тонкие детские руки. В этот момент ее всю затопила любовь. Вспомнила ли она тогда обо мне? Осознала ли тогда, что я чувствую к ней?
– Это была девочка?
– Да, – отвечает он, немного удивленный. – Девочка.
Мир Наоми сузился до маленького личика, крохотного сосущего ротика, миниатюрных восхитительных пальчиков на ручках и ножках, сжимающихся и разжимающихся.
А Майкл продолжает:
– Спустя пять дней она почувствовала недомогание. Стала беспокойной, слезливой. Они подумали, что это эмоциональный срыв.
– Но она никогда не плакала, – возражаю я, будто это сейчас имеет значение.
– А потом они увидели, что у младенца жар, – произносит Майкл. – Проверили Наоми – у нее тоже.
Я всегда знала, когда у нее повышалась температура, и определяла ее с точностью до половины градуса, стоило приложить губы к ее лбу. У нее могла возникнуть послеродовая лихорадка. Стрептококковая инфекция очень опасна, если не оказать срочную медицинскую помощь.
– Ты готова слушать дальше? – спрашивает Майкл.
За окном уже светает. Я встаю, хватаюсь за подлокотник кресла.
– Конечно.
– Врача Йошка вызвал, когда у нее началась рвота. Прошло три часа, а он все не приезжал. За это время она впала в беспамятство.
Наверное, в трейлере было много людей и очень душно. Вентилятор не помогал. Наоми лежала без движения на влажной постели, рядом – младенец, весь в красных пятнах.
– Йошка был вне себя. Решил отвезти ее в больницу. Когда дядя сказал, что ехать опасно, ведь там ее может кто-нибудь узнать, он разбил ему нос. Наоми уже перестала дышать, когда он поднял ее, чтобы перенести в машину. Младенец умер через несколько минут. В общем, они спохватились слишком поздно.
Слишком поздно. Слова эти прозвучали, как щелчок закрывающейся двери. Майкл встает, подходит ко мне, обнимает.
– Саския сказала, что Йошка завернул их обеих в простыню и осторожно положил на заднее сиденье машины, – он замолкает, – потом вынес из трейлера все вещи – ее и ребенка. Кровать, стол, все. Сложил в кучу, облил бензином и сжег. Потом уехал.
Ритуальный костер. Языки пламени вздымаются высоко в воздух, так что никто не может подойти близко. После них ничего не должно остаться. Ни расчески с запутавшимися в ней длинными золотистыми волосами, ни браслетов, на даже резинки для волос. Там мог быть дневник или начатое письмо ко мне. Может быть, она собирала осенние листья и расставляла их за зеркалом. Даже если младенца успели сфотографировать, теперь уже ничего нет. Ни фотографий, ни одежды.
– Куда он их увез?
– Никто не говорит. У цыган принято тайно хоронить близких.
Наоми их близкая? А как же я?
В комнате еще темно, но за окном заметно светлеет. Во мне вдруг вспыхивает искорка надежды.
– А откуда известно, что все это правда? Почему нужно верить рассказам сестры? Может, это вообще выдумка.
Он молча лезет в карман, что-то оттуда вытаскивает и вкладывает мне в руку. Мои пальцы охватывают что-то округлое.
– Саския передала это для тебя.
Я узнала чашку, как только дотронулась до ручки. В темноте ничего не видно, но мне известно, что там по краю изображены прыгающие лягушки. А на дне сидит еще одна – улыбающаяся.
«Надо допить до конца, дорогая, – Наоми смотрит на меня поверх края чашки своими доверчивыми голубыми глазами. – Там ждет маленький лягушонок…»
Чашку, из которой она пила ребенком, Наоми взяла для своего. Я не заметила, что чашка исчезла. А куда девались ее пуговицы, которые там лежали?
Майкл крепко меня обнимает, его горячее дыхание колышет мои волосы.
– О том, как она умерла, рассказывала не только Саския, но и многие другие. Даже дети. И все говорили одно и то же. Мы зафиксировали место, где он разжег костер, и тщательно обыскали трейлер, в котором она жила.
Майкл рядом, но его голос доносится как будто издалека. Он рассказывает о сравнении отпечатков пальцев и о многом другом. О том, что осмотр табора продолжится завтра. Несколько членов семьи арестованы, остальные задержаны. Их будут допрашивать.
Он молчит, затем произносит:
– Место захоронения мы найдем обязательно. Рано или поздно кто-нибудь из них проговорится.
Майкл продолжает рассказывать, но я перестаю вслушиваться в его слова. Значит, там был ее дом. Их дом. Сейчас это просто пустой контейнер, куда через окно льется лунный свет. Может быть, он освещает игрушку, закатившуюся в угол?
Голос Майкла становится громче:
– Йошка отсутствовал две недели, а когда вернулся, все время молчал. Сидел в трейлере сестры и смотрел в пустоту…
Я его прерываю:
– Майкл, я хочу поехать в табор.
Сестра Йошки не сказала им, где он их похоронил. Может быть, доверится мне?
– Я отвезу тебя туда сразу, как только закончится расследование. Обещаю. Нам предстоит подвергнуть всех свидетелей перекрестному допросу и снова тщательно осмотреть машины и территорию.
Майкл идет на кухню, по пути доставая из кармана фляжку. Я слышу звон посуды, шум кипящего чайника. Он возвращается с кружкой кофе, сдобренного виски. Смотрит, как я пью. Утром, когда он приготовил для меня горячий шоколад, она была еще жива? И когда это было? Вчера? Нет, нет, какая чушь! Она умерла несколько месяцев назад.
Майкл едва не падает от усталости. Через несколько минут поднимается наверх спать. Я слышу стук его ботинок о пол, потом скрипит кровать, и наступает тишина. Я закрываю глаза и вижу ее комнату в тот момент, когда зашла туда в последний раз.
Эд сказал, что я вообще ни черта не знала. К сожалению, это так. Все было у меня перед глазами, не было лишь желания присмотреться.
Бристоль, 2010
Девять месяцев спустя
Было воскресенье – день моего отъезда. Тэд отправился гулять. Сказал, что не хочет быть дома, когда я уеду. Грузчики должны были приехать в середине дня. Я собрала то немногое, что хотела взять с собой, остальное пусть остается Тэду.
Когда за ним закрылась дверь, я поднялась в комнату Наоми. Солнце уже припекало. Стоял настоящий погожий летний день, очень хороший для прогулок с детьми. В комнате не было ничего, кроме кровати. Я раздвинула шторы, открыла окно. Пока стояла, подставив лицо теплому ветерку, на улице внизу из-за угла появилась женщина в летнем платье. Одной рукой она толкала перед собой детскую прогулочную коляску, а другой прижимала к уху мобильный телефон и кивала невидимому собеседнику. Коляска была глубокая, обитая мягким материалом. Ребенка я не видела, но следила за ней до тех пор, пока она не скрылась из вида, продолжая кивать.
Глядя на эти шторы в золотистую и алую полоску, я вспомнила, как мы выбирали для них ткань в магазине «Джон Льюис» три или четыре года назад. Мне понравилась хлопчатобумажная, с узором из серых, светло-зеленых и лимонно-желтых листьев. Я представила, в какой цвет будет окрашивать комнату проникающий сквозь шторы свет. Повернулась, чтобы посоветоваться с Наоми, а она уже шла к кассе с отрезом ткани, расцвеченной яркими золотистыми и красными полосами. На мои доводы, что цвета слишком кричащие, даже аляповатые, что комната с такими шторами будет похожа на какую-то таинственную пещеру, она улыбнулась. И ее улыбка была – теперь я это понимаю, – предшественницей той загадочной, последней.
– Это именно то, что мне нужно.
Глава 31
Дорсет, 2011
Четырнадцать месяцев спустя
Уже рассвело. В тишине кухни появляется странный шум, напоминающий треск костра. Через секунду я понимаю, что это дождь стучит по крыше. Серое небо в окне пересекают стекающие струи. Я сажусь писать письма, чего давно не делала. Но перед путешествием это необходимо. Тем более я не знаю, сколько оно продлится. Я вырываю чистые листы из альбома для рисования, и переплет расползается. На пол падают рисунки – ее туфли, толстовка с капюшоном, игрушечный жираф, сорока. Я не нагибаюсь за ними. Пусть лежат.
Тэд!
Сейчас, когда я пишу тебе это письмо, ты еще спишь, но к тому времени, когда его получишь, я буду далеко. Пожалуйста, расскажи все мальчикам, хотя им я тоже посылаю письма.
Если ты в этом и виноват, то не больше, чем я. Мне нужно было быть внимательнее, когда Йошка приходил на прием. Возможно, он бы нас простил. Йошка знает, что такое семья, и понял бы, как мы будем страдать. Но все же, я думаю, он увел ее потому, что они полюбили друг друга. Так что изменить мы с тобой все равно ничего не смогли бы.
Я уезжаю в Уэльс. Надеюсь, кто-нибудь в таборе скажет, где он их похоронил.
Большой привет Ане.
Приеду в Бристоль, как только смогу.
Дженни.
Шум дождя заглушает скрип ручки по бумаге. Возможно, когда он прочтет это письмо, рядом будут мальчики. И где-то там же в комнате, на заднем плане, – Аня. Я вижу ее заплаканное лицо.
Дорогой Эд!
Надеюсь, папа тебе уже рассказал, что случилось с нашей любимой Наоми. Но она нашла то, что хотела. Чего многим не удается.
Если бы она не заболела, то рано или поздно приехала бы с ребенком нас повидать.
Я очень рада, что у тебя есть Софи.
Мы обязательно увидимся, только позднее. Я думаю о тебе все время.
Мама.
Я надеюсь на теплые нежные руки Софи, которые обнимут его, когда он будет читать мое письмо. Надеюсь, она его утешит. И путь носит яркие цвета. Они ей идут.
Я включаю чайник. Берти шевелится, потом засыпает. Горячий черный кофе обжигает губы.
Тео писать очень трудно. Такое ощущение, будто я закрашиваю его веселье густой черной краской.
Тео, дорогой!
Ты на пути домой, так что я посылаю письмо в Бристоль. Надеюсь, Сэм сейчас рядом с тобой.
Она мало говорила с тобой перед уходом. Так же, как и со мной. Наверное, таким способом прощалась.
Она взяла с собой детскую чашку, с лягушкой. Теперь чашка у меня.
Когда мы найдем ее и ребенка, перевезем домой. Похороним на церковном кладбище и будем навещать.
Мама.
Дождь стихает, свет становится ярче. Осталось еще два письма.
Никита!
Я сегодня позвоню твоей маме, и она тебе все расскажет.
Майкл сказал, что ты знала о беременности. Наоми не сомневалась, что ты будешь надежно хранить ее тайну. Она родила дочку. Имени я не знаю.
Думаю, кораллы были ее прощальным подарком. Я рада, что они у тебя.
Дженни.
Письмо Майклу самое трудное. Я хорошо его знаю, и одновременно он для меня тайна за семью печатями. Я хожу по кухне, составляю в уме предложения и отметаю их одно за другим. Сказать хочется очень многое, но, не найдя слов, я в конце концов пишу короткую записку.
Дорогой Майкл!
Я уезжаю. Не знаю, когда вернусь. Постарайся перед отъездом накормить и выгулять Берти. В холодильнике есть полбанки корма. До моего возвращения он побудет у Мэри. Я с ней договорюсь.
Мне нужно побыть со своей семьей. Я знаю, ты поймешь.
Дженни.
Я прислоняю конверт с письмом Майклу к кофейной банке, остальные отправлю на наш адрес в Бристоле. И письмо Никите тоже, ее адрес я не помню. Марки куплю по дороге.
Майкл перед сном сказал мне, где располагается табор. Это в окрестностях Ньютауна, небольшого городка на берегу реки Северн, в округе Поуис, Средний Уэльс. На туристском сайте я узнаю почтовый индекс и загружаю в спутниковый навигатор. Я не спала, так что ехать нужно медленно. С тех пор, как Майкл разбудил меня, прошло четыре часа, а кажется, целая вечность. Я прислушиваюсь к себе, ожидая приступа боли.
К выезду на шоссе я спускаюсь по небольшому склону и только там завожу двигатель. Теперь в коттедже его не слышно.
Холмы Дорсета сменяет равнина Сомерсета. Я миную Бристоль – это просто дорожный знак, который быстро исчезает позади. Останавливаюсь на заправке в пригороде Ньюпорта, конверты соскальзывают с приборной панели на пол. Мэри берет трубку не сразу. Соглашается присмотреть за Берти, не задавая вопросов. Потом я звоню Тэду. Когда он отвечает, на заднем плане звучит радио. Наверное, Тэд стоит у окна в спальне, завязывает галстук, думает о событиях предстоящего дня.
Я предупреждаю, что новость плохая, и слышу, как он выключает приемник и садится. Потом я рассказываю ему все. В наступившей тишине повторяю, что она вошла в другую семью, родила дочку. Была не изнасилована и не искалечена, а любима. Он начинает плакать, я пытаюсь сказать ему что-то еще, в том числе о письме, но в ответ он молчит. Потом нажимает отбой.
Я покупаю чашку кофе и тут же выливаю его на землю. Не могу пить, горький.
Еду дальше. Машин на дороге становится больше. Я прибавляю скорость. В Кардиффе сворачиваю к Понтиприту и Мертир-Тидвилу. Это район Блэк-Маунтинс, возвышенность на юго-востоке Уэльса. Начинается дождь, и я веду машину осторожно, потому что дорога петляет при въезде в национальный парк Брекон-Биконс. Где-то здесь устраивал свои фотосессии Тео. Какие живые были у нее глаза на фотографиях! Я один раз привозила сюда Наоми. Ей было лет девять, а может быть, десять. Белокурые косички спрятаны под розовой шерстяной шапочкой. В непромокаемых брюках она впереди меня лезла вверх по склону. А когда стояла наверху на скале, обдуваемая ветром, у меня замирало сердце.
Через четыре часа, прибыв в Ньютаун, я захожу в небольшой паб у заправки. Середина дня. Внутри тепло, пахнет пивом и собаками. Работает музыкальный автомат. За столиками у окна мужчины читают газеты, пьют. Лежащий под столом пожилой колли сонно смотрит на меня. На мой вопрос, есть ли тут поблизости цыганский табор, женщина за стойкой округляет глаза, но молчит.
Мужчина сзади меня слышит мой вопрос и вмешивается. У него мягкий певучий выговор.
– Тут рядом с Лланидлойсом несколько месяцев стоял табор. На старой ферме Хью.
Теперь заговорили все, глядя на меня, не выпуская сигарет изо рта. Курение в пабах запрещено, но тут, видимо, за этим не следят.
– Вороватый народ. Сколько от них было неприятностей в городе!
– А полиция палец о палец не ударяла.
– Цыгане. Почитайте в газетах, как они торгуют наркотиками.
– Одно слово – бродяги.
Я быстро выхожу, не попрощавшись.
Лланидлойс – симпатичный городок со старым деревянным, наполовину крытым рынком. В супермаркете «Бадженс» у транспортной развязки мужчина в коричневом фартуке, расставляющий на полках кувшины с кокосовым маслом, выпрямляется и смотрит на меня сверху вниз.
– Зачем вам туда ехать?
Я говорю, что надо. Он пожимает плечами, берет мою карту и расправляет ее на пустой полке.
– Вот это деревня Сарнау. – Он тычет грязным пальцем в точку на карте. – Поезжайте вон по той дороге. Увидите серую хижину с почтовым ящиком, сворачивайте на следующем повороте налево, а потом еще налево. Дорожка там каменистая, но ровная. Остерегайтесь собак, они у них злые.
Он внимательно смотрит мне вслед. Наверняка ему известно, что вчера там была перестрелка с участием полицейских. Что там сейчас горячо. Но раз женщина пожелала туда ехать, значит, ей действительно нужно.
Я двигаюсь по петляющей, спускающейся вниз дороге. Она узкая, и, чтобы пропустить встречный «Тойота Лендкрузер», мне приходится сдать назад и прижаться к обочине. За ним следует автомобиль с прицепом. Он медленно проезжает, я пытаюсь выехать и тут же опять сдаю назад, чтобы пропустить микроавтобус. Из его окон на меня смотрят дети. Тут же видны сумки, тюки, чемоданы. Цыгане переезжают. Те, кого не арестовали.
Мне надо ехать дальше и свернуть там, где сказал человек в магазине. Может быть, кого-нибудь застану. Вскоре становятся видны ферма и табор. Я ставлю машину, не доезжая до них примерно сто ярдов. Ворота фермы, перетянутые пестрой полицейской лентой, но большинство машин стоят за ее пределами. Вдалеке видны около десятка полицейских в желтых дождевиках. Они чем-то заняты.
Дождь перестает, появляется солнце. У ближайшей ко мне машины, «Лэндровера», какой-то мужчина привязывает к прицепу буксировочный трос. Должно быть, это один из последних членов табора, которым полиция позволила уехать. Темноволосый мальчик лет шести, греясь на солнце, наблюдает за его работой, засунув в рот большой палец. Полицейские не замечают меня, иначе бы остановили. Я подхожу, и мальчик переключает внимание на меня. Мужчина рядом с ним выпрямляется, и я вижу его лицо. Оно выглядит старше, чем тело. Седая щетина. Ему лет шестьдесят. А может быть, семьдесят? Он бросает на меня взгляд и коротко кивает, как будто здороваясь, затем продолжает работу. Через какое-то время выкрикивает слово, которое я не могу разобрать. По ступенькам трейлера спускается одетая в черное женщина средних лет. Длинные темные волосы, голова повязана черным платком. Придерживая на плече холщовый мешок, она свободной рукой берет мальчика и, не глядя на меня, сажает в «Лэндровер». Прежде чем сесть самой, оглядывается на открытую дверь трейлера и произносит с напевным валлийским выговором:
– Кэрис!
Я оглядываю табор. Большинство машин готовы к отъезду. Собак, кстати, нигде не видно. Рядом с мусорными мешками я замечаю пятно обгоревшей травы. Один полицейский замечает меня и машет, приказывая отойти. Я отступаю за ворота.
– Кэрис! – снова зовет женщина и садится в «Лэндровер», скрываясь из вида.
Дверь трейлера раскрывается шире, и оттуда появляется молодая женщина. Увидев ее, я застываю, ухватившись за край ворот. Голова у нее обрита и кажется маленькой, едва отросшие волосы выкрашены в красный цвет – в тон длинной юбке. По светлой коже вокруг шеи идет татуировка, издали мне кажется, что это осенние листья. На руках у нее девочка, на вид ей месяцев шесть. Волосы курчавые и рыжие. Ребенок завернут в красное с желтым одеяло и, похоже, спит. Сойдя со ступенек, молодая женщина слегка поворачивается к воротам.
Пальцы, прижимающие ребенка, длинные, но я не могу разглядеть, есть ли на них веснушки. И уж тем более не могу рассмотреть маленькую родинку под левой бровью. Она встречается со мной взглядом. Глаза у нее спокойные, хотя кажутся чуть покрасневшими, словно она плакала. Мы несколько секунд смотрим друг на друга. Я буду помнить этот взгляд всегда, хотя не могу понять, что он означал. Узнавание? А может быть, жалость? Впрочем, это не важно. Они лгали полиции и заставили это делать детей. Потому что вот она, существует. Я не плачу, не кричу, не смеюсь. Не время сейчас и не место.
– Кэрис! Мы уезжаем.
Я делаю рывок к автомобилю, но мои ноги увязают в грязи. Напрягаюсь, чтобы не потерять из вида ее лицо, но поскальзываюсь и падаю на бок. Поднимаю голову, но она отворачивается. Прижимает к себе ребенка, наклоняется и исчезает в машине.
Я поднимаюсь на ноги и продолжаю бежать. Но автомобиль уже тронулся, колеса завертелись по мокрой траве. Я опять делаю рывок, но автомобиль набирает ход. Если бы я встала перед ним, он бы, конечно, остановился, но в самый последний момент я отступаю в сторону. Ее профиль, частично закрытый головой ребенка, движется в нескольких дюймах от меня. Если бы окно было открыто, я бы могла ее коснуться. Неожиданно она прижимает к стеклу ладонь, широко расставив пальцы, и я четко вижу линию ее жизни. Затем автомобиль выезжает на дорогу и быстро исчезает из виду.
Пятнадцать месяцев спустя
Кэрис – валлийское имя. Оно означает «любовь».
Выражение признательности
Приношу свою благодарность моим агентам: Еве Уайт, Джеку Рамму и Ребекке Уинфилд.
Большое спасибо коллективу издательства «Penguin», особенно Максин Хичкок, Саманте Хамфриз, Селин Келли, Клэр Паркинсон, Беатрикс Макинтайр, Элизабет Смит и Джо Юлу.
Спасибо также группе издательства «HarperCollins» США, особенно Рейчел Каган, Ким Льюис, Лори Янг и Мумтаз Мустафа.
Приношу благодарность моим наставникам, включая Патришу Фергюсон, Криса Уоклинга, Тессу Хэдли, Мими Тебо, и моему личному наставнику Трише Уоствердт. А также Ровене Пеллинг.
Спасибо моей рабочей группе, в которую входят: Таня Атапатту, Хадиза Изма Эль-Руфаи, Виктория Финли, Эмма Джин, Сюзан Джордан, Софи Макговерн, Питер Ризон, Мими Тебо, Ванесса Воэн.
Благодарю Ника Шоу за консультации, касающиеся работы полиции, и помощь с рукописью, а также мою сестру Кейти Шемилт за ее замечательные фотографии.
И конечно, успех определила моя семья – огромная поддержка Марты, большая помощь Генри и Томми в технических вопросах. Стив, Мэри и Джон были замечательной командой поддержки.
Спасибо моим папе и маме, по которым я скучаю каждый день.
Читать бесплатно другие книги:
