Дочь Шемилт Джейн
– Я вам вчера все сказала, что смогла. Что еще?
– Но с Гарольдом детектив еще не беседовал, – проговорила я как можно мягче. – А он может нам помочь, миссис Мур. Из вашего окна виден театр.
– Он обедает.
– И все же нам нужно с ним поговорить, – сказал Майкл. – Это недолго.
В полумраке прихожей на стене поблескивало зеркало. Миссис Мур провела нас мимо него в очень чистую кухню.
Гарольд, закончив еду, занялся рисованием. Тарелка отодвинута в сторону. На нем полосатая рубашка с короткими рукавами. Пухлые руки усеяны маленькими родинками. Он тщательно трудится над рисунком, тяжело дыша и высунув язык. Достает цветные карандаши из стоящей рядом коробки. Майкл взял из стопки один рисунок, но Гарольд тут же его выхватил.
Я присела рядом с его стулом и показала листовку с фотографией.
– Гарольд, это Наоми. Ты ведь ее знаешь?
– Ушла, – произнес он спокойным тоном.
– Что? – Майкл посмотрел на миссис Мур.
– Он смотрел телевизор, когда о ней передавали, – хмуро пояснила она. – И слышал наш разговор вчера. Ему нечего вам сказать.
– Это так, Гарольд? – спросил Майкл.
Тот смотрел на него какое-то время без выражения, затем начал неистово черкать синим карандашом по листу бумаги. Я встала, и мы направились к двери.
– Гарольд, – произнес Майкл, повернувшись, – если что-нибудь вспомнишь, пожалуйста, дай нам знать.
Снова оказавшись у меня на кухне, он начал что-то записывать в свой блокнот, а я позвонила Фрэнку. Сработал автоответчик, что меня вполне устраивало. Разговаривать сейчас не было настроения. Я оставила сообщение, что, если нужно, готова выйти на работу.
В дверь позвонили, когда я еще была занята с телефоном. Майкл пошел открыть. На пороге стоял Гарольд с пачкой бумаг под мышкой. Сзади подошла запыхавшаяся миссис Мур.
– Наоми, – громко произнес он. – Наоми.
– Понимаете, он вдруг вспомнил что-то важное, – пояснила его мать.
Гарольд прошел на кухню и положил на стол рисунки. Их было листов двадцать, и на каждом был примитивно изображен автомобиль, похожий на грузовик. Он подтвердил это, показав на рисунки:
– Грузовик.
Майкл перебрал листы и взял один, более полный. На нем Гарольд изобразил не только грузовичок, но и ближайшее здание.
– Это театр, – пояснила миссис Мур и посмотрела на меня. – Когда вы ушли, он начал повторять имя вашей дочки.
Значит, у театра стоял синий грузовичок. Я задумалась, но не смогла вспомнить, видела ли когда-нибудь у театра автомобиль синего или голубого цвета.
Гарольд скрутил лист бумаги и тыкал им в синий грузовичок на рисунке. На его верхней губе сверкали капельки пота. Он начинал сердиться.
– Спасибо, Гарольд, – тихо проговорил Майкл. – Ты нам очень помог в поисках Наоми.
Выдержав пристальный взгляд Гарольда, Майкл высвободил из его руки и расправил на столе смятый лист. Это была листовка с фотографией Наоми.
– Спасибо, – повторил он со значением, – ты помог нам больше, чем все остальные.
Проводив Гарольда и миссис Мур, я повернулась к Майклу:
– Как по-вашему, это важно?
– Возможно, – он пожал плечами и вгляделся в рисунок. – Мне все же кажется, что это скорее фургончик, пикап, а не грузовичок. – Он посмотрел на меня с озабоченным видом.
Могу себе представить, как я сейчас выглядела. Похудевшая, изможденное лицо, нечесаные волосы, покрасневшие глаза. Я грустно усмехнулась.
– Вы хотите сказать, что я выгляжу ужасно? Так это не имеет значения.
– Вы ошибаетесь, – он покачал головой. – Это имеет значение, и большое. Нельзя позволять себе опускаться. Вы должны быть сильной, иначе не выдержите до конца, сломаетесь. Учтите это. Кроме того, на вас смотрят окружающие. Ваши сыновья, муж. Не сдавайтесь.
Я заставила себя улыбнуться и коснулась его руки:
– Вы совершенно правы, Майкл. Спасибо. Я буду стараться. А теперь скажите, этот синий фургончик нам чем-нибудь поможет?
– Не исключено, – он улыбнулся в ответ. – Хотя кругом полно синих и голубых фургонов. Но это ниточка, зацепка, которая может нас куда-то привести. Вот так и раскрывают дела. Ниточка за ниточкой.
Тео пришел домой в плохом настроении. Переживал, что его работа на соискание стипендии получилась неудачной. Он торопился и насколько раз ее переделывал. Мы поужинали вместе. Потом явился Эд. В последнее время он стал поздно возвращаться. Засиживался в библиотеке до закрытия. Есть не стал, сказал, что перекусил в школе.
Перед тем как уйти к себе, я обошла их комнаты. Тео лежал на кровати, разговаривая по мобильному. Уже веселый. Увидев меня, улыбнулся. Эд оставил дверь приоткрытой. Заснул на кровати в одежде. Я тихо сняла с него ботинки, накрыла одеялом. Повернулась уходить, и тут свет на лестничной площадке упал на какие-то бумажки на прикроватном столике. Я присмотрелась и с удивлением обнаружила, что это купюры, десяти– и двадцатифунтовые, аккуратно сложенные в стопку. Всего, наверное, около трехсот фунтов. Откуда они у него? Тэд переводил сыновьям небольшие суммы, так что эти деньги вряд ли от него. Может быть, Эд тайком где-то работает? Говорит, что занимается в библиотеке, а сам моет посуду в пабе? И ничего нам не сказал. Я хотела разбудить его и спросить, на он выглядел таким изнуренным, что я решила подождать до утра. Вышла на цыпочках и закрыла дверь.
Глава 22
Дорсет, 2010
Тринадцать месяцев спустя
После Рождества воздух в пристройке кажется спертым. На оставленных на столе листах бумаги я вижу мышиный помет, на пастельных карандашах – следы маленьких зубов. В дверные щели намело песка, он скрипит под ногами. Я закрываю дверь и возвращаюсь в дом.
Утром, в сером полумраке, я брожу по дому, пытаясь чем-то заняться в этом безвременье между Рождеством и Новым годом. Я изучила тут все настолько, что могу определить, где нахожусь, с закрытыми глазами. Вот здесь синее кресло, а это письменный стол, на нем стопка книг. Прикасаться к этим вещам все равно что к собственной коже. На монтаже, подаренном Тео, я каждый день рассматриваю только одну фотографию. Зато внимательно. Сегодня это маленькая Наоми в детской коляске. Она серьезно смотрит на цветущую черешню, очень красивую на фоне голубого неба. На фотографии видно, как она пытается потрогать ручкой тень от листьев внутри своей коляски.
Я скучаю по мальчикам и Майклу. Он не приезжает, говорит, что занят, а сам думает, что Тэд приехал на Рождество. Хотя знает, что мы разошлись. Он звонит каждый день, но только вечером. Наши отношения все еще тайна для его коллег. Что будет, если они узнают? Но я скучаю по нему, мое тело скучает по его телу. Неожиданно меня охватывает вожделение. Интересно, он догадывается об этом? И если да, то почему не приезжает? Есть ли в этом какой-то смысл?
Эд отправился в свой центр. Он собирается пробыть там еще несколько месяцев. О его дальнейших планах мне ничего не известно. Отношений со мной он больше не выяснял, но его слова больно меня задели, и я все время терзаюсь чувством вины. С Софи перед расставанием мы крепко обнялись.
Звонит Тео.
– Как это чудесно – вернуться домой. Думаю, я мог бы поселиться здесь навсегда.
Это глупо, но я чувствую что-то вроде ревности из-за того, что теперь своим домом он считает Нью-Йорк. На заднем плане слышен звон посуды и голос Сэма, напевающего что-то из «Кармен». Раньше нам бы пришлось долго привыкать к отношениям Тео и Сэма, а теперь все получилось на удивление легко и просто.
После разговора с Тео я снова иду в пристройку. Пытаюсь поработать. Вытаскиваю из ящика смятые тюбики с краской, задумчиво их рассматриваю. Французский ультрамарин, индийская красная киноварь, неаполитанский желтый – целая география цветов. Тео произнес слово «навсегда», но ничто не длится вечно. Ему еще предстоит это постичь. И чем позднее, тем лучше. Все кончается: и привычная жизнь, и любовь. Исчезают даже дети. А вот боль от потери – с ней ничего не происходит, она все длится и длится, и нет ей конца.
Я черчу подаренным Софи угольным карандашом толстые прямые линии. Вначале я не представляла, как смогу пережить даже часы, не говоря уже о днях, неделях, месяцах этого «навсегда». Темные металлические оковы ее отсутствия очень прочные. Им нет сноса. Во время работы грифель крошится, и я сдуваю отломанные частички. Мальчики в разговорах Наоми не упоминали. Она осталась где-то там, за их спинами. Они ушли вперед, а вот я нет. Наоми все время со мной, рядом.
Я пересекаю вертикальные линии горизонтальными полосками, делаю сетку, размышляя, какими цветами закрасить пространства между линиями. Они должны иметь темную окантовку, но светиться внутри – эти пространства, символизирующие жизни мальчиков. Я кружу по пристройке, пытаюсь подобрать цвет, который, если сравнить со звуком, звучал бы ярко и чисто, но содержал также и низкие обертоны. Трудно представить пигмент, обозначающий одновременно свет и тень. Может быть, смешать яркую киноварь с оранжевым? Нет, тут нужно больше цветов. Я пытаюсь вспомнить цвет камней в пустыне, закаленных ветром и жарой. Затем перед моим внутренним взором возникают византийские фрески, которые я видела в пещере у городка Горем в Каппадокии. Они казались подсвеченными солнцем, хотя находились глубоко под землей. Хмурые и одновременно сияющие.
Я смешиваю краски на палитре. Какой взять кадмий – желтый или бледный? А чего еще добавить? Белого? Красного? Оранжевого? Кладу кисть и жду вдохновения. Может быть, тут не хватает закатного солнца или яичного желтка?
Повернувшись, я вижу на скамье части дерева, приготовленные для растопки. Должно быть, я несла их, чтобы разжечь огонь в камине, и меня что-то отвлекло, а они так и остались лежать. Мое внимание привлекает прут. Я беру его, верчу в руке. Серовато-коричневый, с маленькими бугорками на месте будущих почек. Из крошечного углубления в коре выглянет нечто, непонятно на что похожее, и начнет медленно раскрываться, обнажая листик, который поначалу выглядит странно обтрепанным, даже изжеванным. Я делаю грубый набросок прута, затем обрабатываю его, все более тщательно, и в голове рождается идея картины. Это будет триптих, представляющий жизненный цикл. Возникший образ пока еще неотчетливый и эфемерный, и я, в страхе его спугнуть, сосредотачиваюсь на маленьких почках.
Через час мои руки коченеют от холода. Приходится остановиться. В коттедже возбуждение стихает, а потом наваливается знакомая тяжелая тоска, да так сильно, что я не могу пошевелиться. С трудом откликаюсь на звонок в дверь. Иду открыть, едва переставляя ноги.
На пороге Дэн. Стоит ссутулившись, с серьезными глазами.
– Ну проходи, не стой здесь, – я тяну его за рукав. – Рада, что заглянул.
Он проходит, не глядя на меня. Я беру его куртку, вешаю на крючок.
– Видишь, как у меня тут тихо после Рождества.
– А у вас все в порядке? – спрашивает он, пытливо вглядываясь в мое лицо своими зелеными в крапинках глазами.
– Конечно, не совсем, но… – под его взглядом моя улыбка тает.
О Наоми я ему ничего не говорила, но, думаю, он знает от бабушки.
– Это второе Рождество, которое прошло без дочери, – говорю я. – Ее ищут, так что есть надежда, что следующее мы встретим вместе.
Он краснеет:
– Можно я у вас немного побуду?
– Конечно. Ты ужинал?
– Нет, но…
– Тогда поужинаем вместе. Я сейчас быстро приготовлю тушеную индейку, а ты мне поможешь. Хорошо?
Он проходит, снимает свитер, закатывает рукава рубашки, открывая загорелые руки. Я достаю из холодильника тушку индейки, лезу в шкаф за приправами.
– Что-нибудь решил с учебой?
– Почти, – отвечает он, помогая мне разделывать птицу.
– И куда будешь поступать?
Дэн опускает голову:
– Тео рассказал мне о художественной школе в Нью-Йорке. Там учиться дешевле, чем здесь. И у меня скоплены кое-какие деньги. Так что я подал заявление на отделение современной скульптуры.
– Замечательно, Дэн. И где будешь там жить?
– Сэм сказал, что у них найдется для меня место.
– Очень за тебя рада, Дэн. Это просто фантастика, – я наливаю в бокалы вина. Мы чокаемся. – Молодец, что решился.
Следя за булькающим рисом, я погружаю кусок индейки в кипящий на медленном огне соус. В кухне тепло, и мне кажется, что где-то рядом здесь Тео и Эд. За едой Дэн рассказывает о том, как приняли его решение родители. Мама сразу согласилась, а отец вначале отговаривал, но потом сказал даже, что поможет деньгами. Спустя какое-то время Дэн спрашивает, над чем я сейчас работаю, и внимательно слушает описание замысла.
– Думаю, у вас получится интересно, Дженни.
Он еще ни разу не называл меня по имени. Не понимаю почему, но в его устах это прозвучало странно. Впрочем, миссис Малколм звучало бы не лучше.
Заканчивая еду, Дэн наклоняется вперед.
– Я хочу сфотографировать некоторые ваши картины. Буду искать в них вдохновение.
Эта просьба не приводит меня в восторг. Свои картины я не собиралась никому показывать.
– Может, не надо? – бормочу я и, увидев, как вытягивается его лицо, добавляю: – Не уверена, что они такие интересные.
Неожиданно почувствовав усталость, я встаю и выпускаю Берти в сад. Дэн тоже встает.
– Заходи перед отъездом, – говорю я, подавая ему куртку. – Я подберу кое-что для фотографий.
У двери он поворачивается и внимательно на меня смотрит:
– Я хочу сфотографировать и вас. Ваше лицо.
А вот это уже что-то совершенно неожиданное. Пару секунд я стою, не зная, что ответить.
– Сфотографируй лучше свою бабушку, Дэн. У нее очень красивое лицо. И еще в нашей деревне очень много симпатичных молодых девушек.
– Бабушку я уже много раз фотографировал, – отзывается он. – А девушки… это, конечно, хорошо, но мне интересно ваше лицо. Оно… – он на секунду замолкает, – красивое.
Я окончательно смущена. Пытаюсь рассмеяться:
– Что за чепуху ты говоришь, Дэн.
У открытой двери он неожиданно протягивает руку и касается пальцами моего лица. Я вздрагиваю, а он поворачивается и уходит.
Закрыв дверь, я стою, опершись на нее спиной. Что же происходит с парнем?
Я убираю со стола посуду, мою, чищу сковороду, кастрюли и злюсь на себя. Потому что чувствую вину. Дэн моложе моих сыновей, а я позволила себе наслаждаться его вниманием. Парень явно не в себе.
Медленно поднявшись наверх, я читаю сообщение от Майкла, желающего мне спокойной ночи. Посылаю ответ и надолго погружаюсь в прошлое, как будто смотрю фильм, где нас играют актеры.
Лето 1985 года. В библиотеке ужасно душно. Я в цветастом мини-платье, с чем-то непонятным на голове, сижу, прорабатываю учебное пособие по дерматологии, совершенно не интересуясь происходящим вокруг. Я поступила в университет, пропустив год после окончания гимназии, и очень серьезно относилась к медицине. Стать доктором было моей мечтой. Эдвард Малколм учился на моем курсе в другой группе. Ездил на собственном автомобиле – тогда это была большая редкость – и играл в крикет в университетской команде. В нем меня раздражало буквально все, особенно то, что он красавчик. Наши дорожки пересеклись совершенно случайно. Я готовила работу, которую собиралась подать на конкурс с призовым фондом в несколько тысяч фунтов. Кстати, Тэд Малколм тоже претендовал на приз, хотя не так нуждался в деньгах, как я. Потом мне надоело сидеть в душном читальном зале, я взяла в охапку книги и пошла на выход, собираясь позаниматься в общежитии. У двери столкнулась с ним. Книги посыпались на пол, он начал их собирать. Когда я его поблагодарила, он ответил, что этого мало, и вытянул из меня обещание прийти на свидание. С этого все и началось.
Я раздеваюсь, залезаю под одеяло. В романтических фильмах конец всегда счастливый, в отличие от жизни, где только вначале все хорошо. Впрочем, мне, надеюсь, до конца еще далеко.
Глава 23
Дорсет, 2010
Тринадцать месяцев спустя
Тридцатого декабря, устав скучать по Майклу, я решила совершить прогулку на Голден-Кэп. Оттуда в обе стороны открывается прекрасный вид на побережье. Летом там пахнет можжевельником, а сейчас воздух будет напоен соленой свежестью. Можно поискать нужные цвета, хотя для серьезной работы придется дождаться тепла. Но все равно есть надежда найти какие-нибудь интересные ветви.
Мы с Берти выходим в семь. В деревне тишина, огни только в нескольких окнах. Ночь еще не отошла достаточно далеко. Коттеджи окутаны туманными тенями. Я осторожно ступаю, стараюсь не разбудить тех, кто еще спит. Пусть еще поспят. Но из переулка доносятся шаги. Кто-то идет нетвердой усталой походкой. Может, это фермерша возвращается домой после дойки или рыбак идет с утренним уловом.
Из-за угла появляется высокий худой мужчина. Он согнулся, лицо в полумраке разглядеть невозможно. Но через несколько секунд я узнаю Тэда. Он выглядит утомленным, словно несколько миль шел пешком.
Я забыла, что он прислал сообщение, и, неожиданно встретив его здесь, чувствую неловкость. Мы вполне могли разминуться. Он дошел бы до коттеджа, обнаружил, что тот заперт, и повернул бы обратно. Я опираюсь рукой о садовую стену, в тусклом утреннем свете шершавые влажные камни почти не видны. И он меня не видит, но должен слышать биение моего сердца, которое, кажется, гремит как колокол. Наверное, не слышит, потому что проходит мимо. Я задерживаю дыхание, но Берти рвется к нему, виляя хвостом. Тэд наклоняется, возможно удивленный тем, как этот пес похож на Берти, но затем, осознав, что это и есть Берти, быстро поднимает глаза, видит меня и радостно произносит мое имя. Затем идет ко мне, но я инстинктивно отступаю. Смотрю не на него, а дальше, на увитую плющом садовую стену. Он говорит, что оставил автомобиль на стоянке у паба. Не захотел будить людей шумом мотора. Мы идем к коттеджу. Берти семенит между нами, то и дело поднимая к Тэду голову.
На кухне он долго сидит за столом в пальто, как гость, который не собирается долго задерживаться. Я варю кофе, ставлю перед ним чашку и отхожу назад. Его присутствие кажется мне странным.
– Если бы я не заметил тебя у стены, ты бы прошла мимо? – спрашивает он медленно и устало. Под глазами у него я вижу лиловые круги. Волосы поседели и поредели. Густая щетина, как будто он отращивает бороду.
Я молчу. Все эти недели и месяцы после ухода Наоми я ждала его, а он проходил мимо, спеша к другой женщине.
– Не надо отвечать… не надо. – Тэд пожимает плечами и берет в ладони чашку, роняя несколько капель на скатерть. – Ты, я вижу, в порядке… ну, в том смысле, что здесь у тебя… – он замолкает.
– Да, я в порядке.
– Выглядишь замечательно. В самом деле, – кажется, он удивлен.
– Спасибо.
– Ты похорошела.
– Спасибо, – повторяю я. Если моя внешность стала лучше, то только благодаря Майклу. Но пока я не хочу говорить ему об этом.
– Как мальчики? – он ерзает на стуле, словно устраиваясь поудобнее. – Как прошло Рождество?
– У них все замечательно, – мое сердце все еще колотится, но я не хочу, чтобы он это заметил.
– Я по ним соскучился, хотя с Эдом виделся не так давно.
Это когда он приезжал к нему с Бет. И, наверное, не в первый раз.
– Как Тео?
– Прекрасно.
– Жаль, что мне не удалось провести с ними Рождество.
Похоже, он спал в рубашке. Она мятая. И почему бы ему не пожалеть о том, что нагромоздил столько лжи?
– Ты, конечно, думаешь о Наоми, – резко произносит он. – Все время, не сомневаюсь.
Я отворачиваюсь к окну. Смотреть на него нет сил.
– И я тоже думаю о ней постоянно. – По его небритым щекам текут слезы. – Вспоминаю ее маленькую. Какие у нашей девочки были нежные ручки. Она трогала мои щеки и вскрикивала, притворяясь, что ее колет щетина. А потом я притворялся, что перевязываю ей ладошки. – Теперь у него текло из носа. Он понижает голос, и мне приходится наклониться, чтобы расслышать. – Она видится мне повсюду. Один раз в Кейптауне по дороге из отеля в больницу я увидел ее впереди и шел следом до самого сада. У этой девушки все было, как у нее. И фигура, и походка. Походка в особенности. – Он улыбается. – Помнишь, как она чуть пританцовывала, будто идти для нее огромное удовольствие?
– Да, но все это в прошлом.
– Что?
– Все.
– Что все? Зачем так говорить? – он сжимает кулак и несильно ударяет по столу. – Зачем сдаваться? Мы ее найдем, – он встает. – Я наделал столько ошибок.
– Тэд, не надо сейчас. Уже поздно.
– Извини, – он стоит слегка покачиваясь, словно пьяный, но алкоголем от него не пахнет. Глаза закрыты. Говорит неразборчиво: – Мне нужно поспать. В самолете не удалось. Все ночь ехал. Мне надо прилечь… я могу остаться?
Я готовлю ему ванну, затем провожаю в свободную комнату. Он оглядывает стены, которые Дэн покрасил в цвет слоновой кости, шторы в серо-голубую полоску, каминную решетку, украшенную лакированными еловыми шишками. Затем останавливает взгляд на стоящей на прикроватном столике чашке без ручки, наполненной найденными на берегу стекляшками, и со вздохом снимает пальто. Кладет его на плетеное кресло у окна.
– Замечательно. У тебя получилось. Не знаю что, но это здорово, – он садится на кровать и сразу с шумным вздохом падает на бок. И почти мгновенно засыпает. Дыхание его становится глубоким и ровным.
Я развязываю ему шнурки, стягиваю ботинки. Он на мгновение пробуждается:
– Останься. Ложись рядом.
Я закрываю за собой дверь, сливаю в ванной воду. Затем спускаюсь на кухню и медленно снимаю одежду, которую надела для похода на Голден-Кэп. За окном уже совсем светло, но пошел дождь. Так что получить удовольствие от прогулки мне бы все равно не удалось. Я расшнуровываю и снимаю туристские ботинки. Берти кладет на мои ноги свою тяжелую голову. Ему нравятся мои шерстяные носки.
Бристоль, 2009
Восемь дней спустя
Тэд пришел, как всегда, поздно. Под глазами круги, одежда помята – наверное, одевался второпях после операции. Я была рада его видеть. Он сказал, что с Бет все получилось случайно и только один раз. И я ему поверила, потому что он был мне нужен. Потому что одной с этой бедой было не справиться.
Тэд молча подошел к плите, где стояла подогретая для него еда. Но мясо уже подсохло, а картошка сморщилась.
– Давай я сделаю тебе омлет.
– Не надо, – он взял из буфета бутылку вина, налил два бокала и тяжело опустился на стул. – Извини, что не позвонил. Оперировал весь день. Где мальчики?
– Насчет Тео не знаю, а Эд спит.
– Так рано?
– Он сильно устает, пусть отоспится. Аня не может убраться в его комнате, потому что он поздно встает, – я помолчала. – Приходил Майкл. Мы разговаривали с Гарольдом Муром, и он…
– Кто такой этот Гарольд Мур?
Я напомнила, что это наш сосед, затем рассказала о голубом фургоне у театра.
Тэд кивнул.
– Мне кажется, я видел там голубой автомобиль, может быть, это был фургон. Один или два раза, – он пожал плечами. – Думаю, скоро выяснится, что это машина кого-то из служащих театра. В любом случае на свидетельство дауна особо полагаться не стоит.
– Но Гарольд мог увидеть что-то важное. Он очень волновался, когда показывал свои рисунки.
Тэд молча ел.
– Майкл воспринял его слова серьезно, – продолжала я.
– Ну, допустим, у театра стоял голубой автомобиль. Что дальше?
– А дальше… вот, у меня есть схема. Посмотри, может, что-нибудь добавишь.
Тэд отодвинул пустую тарелку, начал рассматривать мои круги. Семья. Школа. Соседи. Театр.
– Тут нужен еще круг. Враги и недоброжелатели.
– Откуда у пятнадцатилетней девочки враги?
– Не у нее. У нас.
– Но я подозревала отца Джейд и даже мужа Ани. Они тут ни при чем, – я посмотрела на него. – Ты думаешь, у нас есть враги?
Тэд грустно усмехнулся.
– Моему ассистенту однажды прокололи шины. Он тоже удивлялся, откуда у него взялись недоброжелатели. Я хочу сказать, у докторов такая жизнь: где-нибудь ошибешься – и все, на тебя затаили обиду.
– Боже… – у меня на глаза навернулись слезы.
Тэд подошел, и я снова ощутила знакомый аромат.
– Вспоминается лето.
– Что? – он отстранился и посмотрел мне в глаза.
– От тебя пахнет лавандой. Но не думай, запах мне нравится, – я взяла его руку. Мы уже несколько дней не прикасались друг к другу.
Он высвободил ее и, погладив мою спину, снова всмотрелся в круги.
– Это ароматизатор, которым сестры опрыскивают комнаты после операции. Наверное, дорогой.
– Кстати, ты в последнее время давал мальчикам наличные?
– Нет, а в чем дело? – удивился Тэд, доставая из кармана мобильный.
– Я видела у Эда деньги.
Он поморщился.
– Не знаю, откуда они взялись. Мой банк перечисляет им деньги на карточки. Так что никаких наличных. Теперь извини, мне нужно позвонить ассистенту, чтобы он подобрал снимки для завтрашней операции.
Я так устала, что думать ни о чем не хотелось. Ладно, о деньгах у Эда спрошу утром. Тэд лег в постель. Когда я пришла, он уже спал. А вот я долго лежала, пытаясь представить, кто бы мог затаить на нас злобу. Ничего путного в голову не приходило.
Бристоль, 2009
Девять дней спустя
За завтраком Эд нервничал. Накладывая себе в миску овсянку, одну ложку вывалил на стол.
– Мама, что ты делала в моей комнате?
– Ты заснул, даже не сняв ботинки, – ответила я. – Кстати, что это у тебя за деньги?
– Не твое дело, – буркнул он и, проглотив кашу, добавил: – У нас в понедельник благотворительный вечер в гребной секции, после соревнований. А я казначей.
Теперь стало понятно, почему он так устает и поздно приходит. Перетренировался.
Тэд еще спал наверху, операции по субботам начинались позднее, а я, проводив Эда, беспокойно заходила по кухне. Потом позвонила Майклу. Он сказал, что у всех служащих театра есть алиби.
– И что дальше?
– Попробуем реконструировать события вечера четверга. Если появится что-то новое, я дам вам знать.
Значит, какая-то девочка будет выступать в роли моей дочери. Сядет у театра в голубой фургончик примерно в десять тридцать вечера, а потом, когда съемка закончится, выйдет и отправится домой. На это я смотреть не буду.
Позвонил Фрэнк – ответил на оставленное сообщение. Сказал, что я могу начать работу в клинике, если уверена в себе. Как всегда, в начале декабря – большой наплыв пациентов. В основном с простудой. Могу ли я выйти послезавтра?
Бристоль, 2009
Одиннадцать дней спустя
Я не садилась за руль много дней, но руки и ноги все помнили. В моем кабинете было чисто, на столе полный порядок. Я достала из сумки стетоскоп и ауроскоп, рядом положила блокнот с бланками рецептов. Вошла Линн, мы обнялись.
– Первый день самый трудный. Держитесь. Если что-то понадобится, я рядом, – она вышла, вытирая ладонью глаза.
Потом пришла Джо с чашкой чая. Поцеловала меня.
– На сегодня мы записали к вам легких пациентов, так что все в порядке.
Первым был худенький мальчик лет шести. Челка, большие карие глаза. Его мама в голубом сари молча сидела неподалеку. Мальчик на хорошем английском сказал, что у него болит горло. Да, воспаление, к тому же повышенная температура. Когда они ушли, я обнаружила, что в эти минуты боль у меня внутри, кажется, чуть ослабла. Глотнув горячего чая, я пригласила следующего пациента. Невысокая сухая женщина с опущенными плечами жаловалась на плохой сон, аппетит и отсутствие интереса к жизни. Я осмотрела ее, назначила анализы и отпустила. Потом были еще тринадцать пациентов. Последним вошел молодой строитель, у которого стреляло в ухе. Тут выяснилось, что в моем ауроскопе слабый луч и надо сменить батарейки. Я раскрыла в сумке отделение, где сверху в специальных ячейках из губчатой резины обычно стояли стеклянные флакончики с морфином и петидином. Там же – жидкий нурофен и противорвотные средства. У меня мелькнула мысль проверить, не просрочены ли они. Однако ни одного флакончика с морфином не оказалось. Все ячейки были пустые.
Неужели я выбросила их и забыла? Этого не может быть. Пытаясь унять нарастающую панику, я раскрыла сумку шире и ужаснулась. Пропали и другие лекарства. Ко-кодамол, тазепам. Наверное, я их где-то забыла. Может быть, на столе в доме какого-нибудь пациента во время посещения? Господи, а если они попадут в руки ребенку?
Но надо было продолжать работу. Я нашла батарейки, вставила в прибор, проверила ухо пациента, выписала назначения. И все как в тумане. Нет, лекарства у меня дома. Где же им еще быть! Наверное, я наводила порядок в сумке, выложила и забыла. Потом Аня положила лекарства в медицинский шкаф. Проверю дома.
Вернувшись домой, я зашла на кухню и встала, прислонившись спиной к стене. Вспомнила, как одиннадцать дней назад, вот так же придя с работы, застала дочку танцующей в наушниках. Живую и веселую. Мне хотелось лечь на пол и зарыдать.
Но я взяла себя в руки. Наоми нужно, чтобы я была сильной. Вот сегодня провела прием. Все нормально. А то, что поиски пока еще ничего не дали… Так надо подождать. Все должно проясниться, обязательно. Не может девочка вот так взять и исчезнуть без следа.
В медицинском шкафу лекарств из моей сумки не было. Я искала в шкафах в ванной комнате, на кухне. Посмотрела везде, даже в кладовке среди собачьего корма и под раковиной. Ничего. Положила руку на выглаженное белье, которое оставила Аня, и увидела, что она дрожит. Белье было сложено стопкой, рядом – кучка выстиранных и скрученных попарно носков. Я взяла носки и медленно пошла наверх.
Может, от случившегося у меня нарушилась память? Может, я выбросила просроченные лекарства в мусорный бак и забыла? А заявку оставила, и они готовы для меня в клинике.
Я повесила в ванной комнате чистые полотенца. Рюкзак Эда с принадлежностями для гребли по-прежнему стоял на полу. Он его забыл? Но как это возможно, если именно сегодня у них соревнования, а потом благотворительный вечер? Я вытащила мобильный, села на кровать и набрала его номер. Сработал автоответчик. Должно быть, он на уроке. Я позвонила в школу, попросила соединить меня со спортивным центром. Поговорю с кем-нибудь из тренеров, предложу привезти рюкзак. Ведь у Эда нет времени зайти домой.
Читать бесплатно другие книги:
