Дочь Шемилт Джейн
Они идут наверх устраиваться. Затем спускаются и, взяв с собой Берти, отправляются встречать Эда и Софи. Я надеваю свой старый синий фартук. Надо порезать рыбу. Все в холодильнике, там же креветки. Я начинаю с сельдерея, лука и чеснока. Включаю радио послушать рождественские песни. Знакомые мелодии успокаивают, чуть смягчают боль.
В дверь стучат. Наверное, Тэд. Опять потерял ключ. Я ополаскиваю руки и спешу открыть. Глаза слезятся от лука. Не хочется, чтобы он видел меня в таком виде.
Секунду или две в темноте ничего не видно. Затем в полукруг света выходит Дэн. Я его целую. Он смущенно краснеет. И я смущена.
– Спасибо за елку. Она такая славная. Ее украсила Софи… подруга Эда. Они вечера приехали.
– Почему вы плачете? – спрашивает Дэн.
– Я не плачу. Это лук. Вот, готовлю. Входи, поужинай с нами.
– Нет, я ненадолго… – он на мгновение замолкает. – Пришел поблагодарить за рисунки.
Мы молчим, затем он кивает, поворачивается и уходит, опустив плечи. Явно опечален, но непонятно чем.
Я возвращаюсь к рыбе. Добавляю пряности, шафран, вино. В кармане гудит телефон – пришло сообщение. Вытираю руки, достаю.
К Рождеству не успеваю. Постараюсь к Новому году. Т.
Ни извинений, ни сожалений. Ни «целую», ради приличия. Ни приветов Тео и Эду. Если рейс отменили, почему не объяснить? Но я обещала себе, ничему, что касается его, не удивляться. Убираю телефон, потому что ответного сообщения посылать не собираюсь. Не приедет к Рождеству, ну и ладно.
Бристоль, 2009
Шесть дней спустя
Тэд мне изменил. Это неприятно, но устраивать разбирательство сейчас не время. Мы разберемся потом, когда боль утихнет.
Позже утром Тэд позвонил из полиции.
– Я им все рассказал. Это оказалось несложно.
Конечно, ведь полицейские мужчины. А относительно подобных вещей у них круговая порука. Подумаешь, переспал на стороне. Экая безделица.
Потом он приехал и вел себя как ни в чем не бывало. Мне показалось, даже как-то повеселел. Как нашкодивший мальчишка, который понял, что ему все сойдет с рук. В другое время я бы, наверное, так легко это не спустила, но сейчас обстановка была иная. И все же мне было любопытно.
– Они тебе поверили, не проверяя?
– Почему же, проверили! Вызвали Бет.
– Неужели?
– Да. И звонили в ресторан, в котором мы хотели поужинать, а он оказался закрыт. Там подтвердили.
«Мы» – как это замечательно звучит, когда речь идет о нем и молодой привлекательной женщине. После стольких лет супружеской жизни. Но я не должна позволить, чтобы это меня засосало.
– Я составила список, что нам нужно сделать.
Тэд отвел глаза.
– Давай забудем этот досадный эпизод, Дженни. Я очень устал, потом еще выпил, опьянел. Сглупил, понимаешь.
Сглупил. Не изменил, не солгал. Нет, всего лишь сглупил. Двадцать лет прожили, зачем обращать внимание на такие мелочи.
– Я не хочу сейчас говорить об этом.
– Но мы не можем притворяться, будто ничего не случилось, – он озадаченно поднял брови.
– Именно это я и намерена делать. Притворяться. Когда найдем Наоми, тогда и поговорим.
– Тебе безразлично, что я тебе изменил?
– Чего ты хочешь, Тэд? Чтобы я устроила сцену? Закатила истерику?
– Нет, конечно, но… – Он не знал, что сказать.
– Сейчас не время, – оборвала его я. – Понимаешь, не время.
Он на секунду задумался, потом пожал плечами и быстро заговорил:
– Ты права, сейчас нельзя терять время. Так что ты наметила?
– Поговорить с мисс Уинем.
– Мисс Уинем?
– Да, с директором школы. Я договорилась с ней встретиться в середине дня.
– Вот черт! – он беспомощно развел руками. – А я как раз перенес операцию на середину дня, из-за полиции.
– Я одна справлюсь. Посмотрю, может, кто-то в школе вспомнил что-нибудь важное. И я получила из типографии пятьсот экземпляров листовок с ее фотографией и сопроводительным текстом.
– Я думал, полицейские это уже сделали, – он задумался. – Одна листовка висит на фонарном столбе недалеко от нашего дома. А у школы что?
– В том районе их вообще нет. И я намерена обойти в городе все клубы, пабы, железнодорожные и автобусные станции. И всюду развесить. – Говоря это, я ходила по кухне, собирая папку с листовками, липкую ленту, кнопки, молоток, гвозди.
– Я хотел бы помочь вечером, если удастся пораньше уйти.
Мне неприятно было на него смотреть.
– Со мной пойдет Майкл.
– Как ты считаешь, следует нам сказать об этом мальчикам?
– Конечно нет.
Мне показалось, что он вздохнул с облегчением.
– Ты уверена?
– У них своих забот хватает. Ты же сам сказал, что просто сглупил.
После ухода Тэда я пошла в ванную. И там, в приятно теплой воде, меня не покидали страшные видения. Наоми в ссадинах, вся облепленная засохшей грязью. Нет, еще хуже – жидкой. И грязь везде, даже в ушах и во рту. Боже, а вдруг она мертва и лежит с открытыми глазами? И ртом… Я быстро вылезла из ванны и с ожесточением вытерлась. Думай о другом, о чем угодно, но о другом. Хоть капельку приятном. Вот, у мальчиков неплохо идут дела. У Джейд появилась надежда на выздоровление.
– Держись, не сдавайся, – шептала я, глядя в зеркало на свое бледное лицо. – Вызывай в памяти улыбающуюся Наоми, какой она была после премьеры, когда ее обнимал Тэд. Просто невозможно, что ты ее больше не увидишь. Так дождись этого, – продолжала я, не уверенная, с кем разговариваю – с собой или с ней.
От нашего дома до школы было всего пять минут ходьбы. Я проходила по этому маршруту сотни раз. Неужели за ней в последние недели кто-то следил? Да, Наоми увлеклась новым знакомым, но, возможно, был еще один, кто следовал за ней, отмечал ее распорядок, знал, когда она бывает одна.
Я вошла в кабинет директрисы. Мисс Уинем, представительная женщина за пятьдесят, поднялась с кресла. Она выглядела одинаково и на торжественных собраниях в конце учебного года, и на спортивных праздниках, и на школьных балах. Всегда аккуратно одета, волосы с проседью тщательно причесаны.
Мы обменялись рукопожатием.
– Я вам очень сочувствую, доктор Малколм. Тем более сейчас такое неспокойное время. Мы здесь стараемся, как можем, помочь расследованию. – Она оглядывала меня, как показалось, с некоторым любопытством.
– Спасибо. Я пришла узнать, не появилось ли что-нибудь… – На меня вдруг накатила такая невероятная усталость, что не удалось даже закончить фразу. Тем более что было очевидно: ничего нового она мне не сообщит. Все бесполезно.
– В школе уже трижды побывали полицейские, – проговорила директриса, нахмурившись. – Тем не менее с вами хочет поговорить миссис Эндрюс, классная руководительница Наоми. – Мисс Уинем кивнула в сторону стула, где сидела интересная молодая женщина, которую я, войдя, не заметила.
Она встала и подошла ко мне.
– Здравствуйте, доктор Малколм. Я Салли Эндрюс.
Она слабо пожала мне руку, поправила волосы. Затем мы сели рядом на диван.
– Я очень переживаю о случившемся. Со мной говорили полицейские, просили вспомнить, не заметила ли я что-нибудь необычное, касающееся Наоми. И вот вчера, когда я лежала в ванной, мне неожиданно пришло в голову, что Наоми последние два месяца была какая-то другая.
– Что значит другая?
– Задумчивая. Я спросила, как она себя чувствует. Наоми ответила, что прекрасно.
Я молчала. Салли Эндрюс заметила ее беременность, но не поняла, что это такое.
– Меня это не сильно обеспокоило, – продолжила она. – Всякое бывает. Но однажды Наоми удивила меня вопросом. – Салли Эндрюс сглотнула. – Можно ли вернуться и сдать экзамены, если бросить школу.
– Что значит бросить школу?
– Вот и я удивилась. Подумала, что, возможно, она хочет передохнуть после сдачи базового экзамена. Некоторые девочки так делают. Уходят на время из школы, а потом возвращаются, чтобы сдать экзамен уровня А[1]. И вот теперь, после исчезновения Наоми, к ее словам, мне кажется, следует прислушаться. Что стояло за ее намерением бросить школу?
Я представила себе учительницу в ванне, ее стройное тело, на голове купальная шапочка. В гостиной муж смотрит телевизор.
– Я решила рассказать вам об этом. На всякий случай.
Щеки учительницы порозовели.
Я поблагодарила ее и директрису и ушла. Значит, Наоми собиралась бросить школу. Но не сейчас, а летом. И собиралась вернуться. Боюсь, что с ее исчезновением это не связано.
Приехав за мной, Майкл удивился. Я стояла на кухне в полной готовности. На плече сумка, в руке папка с листовками.
– Поехали? – спросил он.
Я кивнула, и мы вышли. Я не заметила в нем никакого смущения, когда он открывал дверцу машины и впускал меня внутрь. Как будто никакого поцелуя не было. Я рассказала ему о встрече с Салли Эндрюс.
– Узнав о своей беременности, Наоми начала готовиться к родам. В любом случае базовый экзамен пришлось бы пропустить. Она интересовалась, можно ли сдать его позднее.
Он внимательно слушал, кивая.
А я все думала, скользя взглядом по тротуарам, заполненным людьми, среди которых не было Наоми. Глядя на них, живых и невредимых, я понимала, что потеряла свою дочь задолго до ее исчезновения и даже понятия не имела, что она собой представляет.
Глава 21
Дорсет, 2010
Тринадцать месяцев спустя
- Он нам Всевышним дан
- Спаситель, сын Марии…
Звонкие голоса парят над серыми камнями стен, витражами и поросшими лишайником могильными плитами. Славят рождение Иисуса.
А мне, чтобы вызволить Наоми, делали кесарево сечение. И все получилось легко по сравнению с тем, как я мучилась с мальчиками. Ее приняли и сразу сунули мне, мокрую от крови. Когда я прислонила ее к себе, она обожгла мне кожу. И спокойно смотрела, как будто узнавая. Потом ее завернули и передали Тэду. Он стоял с ней, пока меня зашивали. И она так же смотрела на него.
Берти фыркает и поднимает у церковной стены лапу. Мы медленно движемся дальше по дорожке. Я вчера так и не дождалась, когда дети вернутся из паба, очень хотелось спать, но все равно сейчас чувствую себя невыспавшейся. Дорожка ведет к берегу. История нашей деревни уходит в глубь веков. По этой дорожке, возможно, ходили контрабандисты. Старожилы утверждают, что по ночам здесь можно услышать топот сапог, конское ржание, плеск весел и громыхание повозок с бочонками рома. А сегодня утром слышно лишь слабое потрескивание льда под ногами. С живой изгороди с тревожным криком взлетает фазан. Мы с Берти идем дальше, и мелодия Генделя позади стихает.
Мы выходим на пустынный берег. Останавливаемся, любуемся прибоем. Солнечные блики на воде шевелятся, и когда я прикрываю глаза, мне видятся городские огни. Яркие, какими они были в вечер появления Наоми на свет. Психолог посоветовал не бередить воспоминания, оставить их словно завернутыми в тонкую бумагу до тех пор, пока я не почувствую себя достаточно крепкой. Вот сейчас я так себя и чувствую. Город тогда простирался передо мной, подобно красочному живописному холсту. Из окна палаты огни внизу казались загадочными и волшебными. Я знала, что мостовые, где проезжают машины, грязные, но с четвертого этажа родильного дома они казались праздничными и безупречно чистыми. В отдалении Клифтонский подвесной мост через реку Эйвон сиял огнями, похожими на свечи на именинном торте в темной комнате. Ее головка, когда я прикасалась к ней губами, была мягкой и податливой, волосики похожи на влажные перышки. Я сидела у окна на стуле, морщась от боли. Швы только что наложили. Наоми пошевелилась и захныкала. Я осторожно направила ее головку к соску. Кормя грудью, я чувствовала полное с ней единение, словно она по-прежнему находилась внутри. Тэд ушел домой спать. Я представила, как он лежит, повернув лицо в мою сторону, рука на моей подушке. Наверное, мирно посапывает. Помню, как я баюкала ее, прижав к плечу, и улыбалась. И как тепло дочки проникало мне в сердце.
Снова повалил снег. Пора домой. Я осматриваюсь. Берти должен быть сзади, но его нет. Неужели побежал к воде? Но и там я его не вижу. Где же он? А волны такие высокие. Я громко зову его, бегая по берегу, спотыкаясь о гальку. Мой голос относит ветер. Может, он пошел по дорожке домой? Нет, вот он, за лодкой, дрожит. Должно быть, накрыло волной. Я поднимаю его, он встряхивается и виляет хвостом.
– Глупый, глупый пес, – я прикладываю щеку к его шелковистой влажной голове. – Никогда больше так не делай.
Я возвращаюсь в коттедж. Там уже все встали. В камине ярко полыхает огонь. Вытираю Берти насухо полотенцем, вдыхая запахи кофе и хлеба. Сэм в моем фартуке сияет белозубой улыбкой. Кивает на блестящую вафельницу на столе, перевязанную красной лентой с бантом наверху.
– Это вам подарок. Оцените вкус.
На тарелке рядом – хрустящие золотистые вафли. Напряжение, возникшее при встрече, улетучилось. Чувствую, что теперь мы с ним познакомились по-настоящему.
Из гостиной появляется Эд. Худой. Вчера я как-то этого не заметила. Спрашивает, не глядя на меня:
– Когда приедет папа?
– Не знаю. Вчера прислал сообщение. К Рождеству не успевает. Наверное, проблемы с вылетом.
– Я так и знал. Решил продлить отпуск, – он садится. Смотрит, как Сэм замешивает тесто для следующей партии вафель, затем поворачивается ко мне: – Это ведь из-за той женщины?
– Какой женщины? – не понимаю я.
– Ради бога, мама. Не надо передо мной притворяться. Я все знаю.
– Что ты знаешь?
– Насчет Бет, конечно. Они приезжали ко мне перед отъездом в Южную Африку. Я уверен, это она решила остаться. Сафари или что-то в этом роде. – Эд произносит ее имя будничным тоном, как нечто само собой разумеющееся.
Тэд тогда сказал, что сглупил, и это было всего один раз. И я решила ему поверить. Теперь я сижу, стараясь выглядеть спокойной.
– Молодец наш папаша, – Эд усмехается.
– Но, может быть, действительно отменили рейсы, – говорю я.
– Не надо придумывать ему оправдания. – Он пожимает плечами. – Хотя кому до этого дело? Почему это должно нас волновать?
Он не прав. Я не ему придумываю оправдания, а себе. Я действительно подумала, что рейс отменили. Какая глупость. Я оглядываю кухню. Мое сознание ищет, за что бы ухватиться. Мальчики. Майкл. Берти. Мои картины. Коттедж. Мэри и Дэн.
Входит Тео. Целует меня, потом Сэма.
– Меня целовать не смей, – восклицает Эд, прикрываясь обеими руками.
– Не беспокойся, к тебе я прикасаться не собираюсь. – Тео берет вафлю. – Какая прелесть.
– Папа не приедет, – сообщает Эд.
– Что? – переспрашивает Тео с полным ртом.
– Оттягивается в Африке по полной со своей подружкой.
– Подружкой? – Тео перестает жевать. – Какой подружкой? – Он смотрит на меня.
– Маме наплевать, – поясняет Эд. – Да и нам всем тоже.
– Это означает, что каждому достанется больше вафель. – Сэм смеется и выкладывает на тарелку еще две штуки.
Как хорошо, что с нами Сэм. Я полюбила его в эту минуту. Тео видит, что я улыбаюсь, и на его губах тоже возникает слабая улыбка. На пару секунд становится тихо, и в этот момент, как в театральной постановке, на сцене появляется Софи в красновато-оранжевом пуловере. Смотрит в мою сторону, проверяя, как я, затем поздравляет всех с Рождеством.
Сэм идет в гостиную, все остальные следуют за ним. Здесь он становится перед хорошо натопленным камином и открывает бутылку шампанского, одну из тех, что привез с собой. Пробка ударяет в потолок, пена вытекает на его рукав, пока он наполняет наши бокалы. Первый он протягивает мне, улыбаясь своими добрыми карими глазами.
– За смелость.
– За смелость, – отвечаю я, с улыбкой поднимая бокал.
– Да, мама, – говорит Тео, – ты очень смело поступила, собрав нас всех на Рождество.
«Какая тут смелость? – мысленно отвечаю я. – Это вы меня спасаете».
Я отворачиваюсь, смотрю в окно. В саду кто-то, возможно Тео или Софи, разбросал хлебные крошки поверх дальней стены. Теперь птицы, маленькие мечущиеся создания, веселятся там, перелетая с места на место. И я вдруг вспоминаю наш медовый месяц, проведенный в палатке в Серенгети. Мы едим, а вокруг нас птицы. Спускаются на столик, дерутся из-за крошек. Тэд меня обнимает. Мы нужны друг другу все время, каждую секунду. Это и есть счастье. А теперь он опять в Африке, но с другой. Они вместе уже целый год. Видимо, отмечают там юбилей, годовщину. Вот, значит, как он сглупил.
– Мама, закрой глаза и приготовься получить подарок.
Он не переставал с ней встречаться и все лгал и лгал.
– Эд, ты тоже приготовься.
Какая я была глупая и доверчивая! Все как на ладони, но я отказывалась это видеть. Закрыв глаза, я ощущаю слабый аромат лаванды.
– А теперь открой глаза.
Тео и Сэм принесли из машины большой плоский пакет и прислонили его к стене. Тео протягивает мне ножницы, но не убирает руку от пакета.
– Погоди смотреть, я кое-что скажу.
– Говори скорее, мне не терпится.
Аромат лаванды вытесняет запах поленьев в камине и шишек на рождественской елке. Это наверняка фотографии, сделанные Тео в Нью-Йорке. Возможно, он с Сэмом на фоне какой-нибудь достопримечательности.
– Там Наоми, мама, – предупреждает Тео напряженно.
Я срываю обертку.
Качественный, талантливо выполненный монтаж из фотографий Наоми в красивой раме. В центре – большой снимок, где она в костюме Марии, снятая для афиши «Вестсайдской истории». Тогда она, наверное, уже была беременна. Вокруг – множество фотографий разных размеров и формы. Трехлетняя Наоми на спине у Тэда; пятилетняя, с неровной челкой, которую сама себе подрезала; двенадцатилетняя, с хоккейной клюшкой, рядом Никита, обе смеются.
– Тео… – я замолкаю, не в силах говорить.
– Извини, мама, – смущенно произносит он.
– Я тебя предупреждал, – тихо говорит Сэм. – Давай унесем это отсюда.
Он наклоняется, чтобы поднять раму, но я его останавливаю.
– Погодите. Все в порядке. Это просто чудесно. Его надо повесить вон там, над дедушкиным креслом. Отсюда мне будет хорошо видно.
– Я собрал их и думал просто тебе подарить, – объясняет Тео, – а потом решил вот так оформить. Только, наверное, поторопился. Надо было подождать.
– Большое спасибо, Тео. Это замечательный подарок.
Эд подкладывает в камин поленья. Сэм взялся готовить рождественский пирог. Он привез все из Америки – кукурузную муку, клюкву, начинку. С ним на кухне запираются Тео и Софи. Не позволяют мне войти.
– Отдохните, пожалуйста, а мы поработаем. – Софи улыбается и закрывает дверь.
Эд у камина читает какую-то новую книжку. Вчера выговорился и теперь спокоен.
Раздается негромкий стук в дверь. Эд встает, идет в прихожую. Через несколько секунд оттуда доносится:
– Привет. Твоя елка выглядит классно. Иди посмотри.
– Нет… я… пришел попросить дров, у бабушки закончились.
Дверь кухни открывается. Появляется Сэм, вкладывает в руку Дэна бокал с шампанским.
– Разве можно зайти в гости на Рождество и не выпить? – голос у него теплый и приветливый.
Дэн снимает ботинки и входит. Куртка с капюшоном расстегнута, под ней видны джинсы, сползшие на бедра. Он бросает на меня взгляд, как бы спрашивая. Я поднимаю свой бокал, улыбаюсь. Сэм уводит его на кухню. А Тео тем временем выходит во двор, нагружает в ручную тележку поленья и везет к Мэри. Там он объяснит ей, что внук на некоторое время у нас задержится.
Мы все усаживаемся за кухонный стол. На нем свечи, увитые плющом и остролистом. Софи покормила Берти, и он сидит у ее ног. Сэм ставит перед Дэном тарелку с дымящейся тушеной индейкой в пряной подливке. Тот смущен.
– Я не собирался…
Тео его перебивает:
– Нам интересно с тобой познакомиться. Мама рассказала, что ты создаешь интересные композиции из корней деревьев. Это здорово. Я уже больше года назад сделал серию фотографий моей сестры в лесу, среди деревьев. Кажется, неплохо получилось.
Моей сестры. Боже, как давно я не слышала этих слов! Они прозвучали так, как будто она где-то здесь, рядом. Эд смотрит на меня. В одной руке у него бокал, другой он обнимает Софи. Взгляд чуть настороженный, но совсем не такой, как вчера.
Бристоль, 2009
Восемь дней спустя
Меня испугали глаза Эда.
В то утро я проснулась с мыслью, что после исчезновения Наоми прошла неделя и один день. Должно было что-то проясниться, но мы по-прежнему стоим на месте. Сидим и ждем. Я в особенности. Меня как будто прикололи булавкой к месту. Сбросив одеяло, я села в кровати.
– Но сегодня все изменится, – мои слова гулко прозвучали в тишине дома.
Тэд уже ушел на работу. Тео тоже нет. В оставленной на столе записке он сообщил, что пошел сдавать работу на соискание стипендии. Его приняли в Нью-йоркскую киноакадемию на отделение фотографии. Занятия начинаются в следующем году, и стипендия бы не помешала. Сегодня я забыла его проводить, не накормила завтраком. Совсем забросила семью.
Эд спустился, когда я варила кофе. От него опять пахнуло чем-то незнакомым, непонятным.
– У тебя по пятницам, кажется, тренировки по гребле. А как сегодня? Аня сказала, что твой рюкзак уже несколько дней лежит в ванной комнате. Весь мокрый.
Он так резко встал, опершись ладонями о стол, что чуть не уронил стул. И посмотрел на меня с яростью, которая меня испугала.
– Что ты все выговариваешь мне, как будто я ребенок!
Я услышала, как захлопнулась дверь. Потом тихо вошла Аня с небольшим бледно-розовым цикламеном в горшке. Поставила на стол и кивнула мне, видимо в надежде, что это меня как-то подбодрит. Я на несколько секунд залюбовалась кремовыми лепестками с острыми краями. Вспомнила, что розовыми цветами было украшено платье на моей свадьбе.
– Очень милые цветы. Спасибо, Аня.
Она улыбнулась и начала прибираться на столе. Присутствие другого человека меня бы сейчас раздражало, но от нее исходили волны целебного спокойствия. Без этой женщины наш дом уже превратился бы в свинарник.
Эд страдает, это ясно. Чувствует себя виноватым, и я не знаю, как ему помочь. Я нашла у Тео белую картонку размером в два стандартных листа. В центре написала синим фломастером «Наоми», вокруг расположила ряд концентрических окружностей с увеличивающимися диаметрами. Первый круг – семья, второй – школа. Сюда я вписала Никиту и поставила против ее имени галочку, потому что с ней уже побеседовала полиция. Джеймс – еще одна галочка. Учителя, Салли Эндрюс, мисс Уинем. Так-так. А что остальные учителя? Надо спросить у Майкла.
Еще круг предназначался для знакомых, с которыми я встречалась не каждый день. Аня. Ее муж. Я понаблюдала за тем, как она подметает пол. Аня почувствовала, что я на нее смотрю, подняла голову и улыбнулась. Я поставила возле ее мужа вопросительный знак – спросить у Майкла, разговаривал ли он с ним.
К этому же кругу относились и соседи. Миссис Мур и ее сын Гарольд, которого я часто видела в окне. Майкл, должно быть, уже побывал у них, но я на всякий случай тоже отметила его имя вопросительным знаком.
Что еще? Конечно, спектакль. Все работники театра. Говорил ли с ними Майкл?
Аня вскрикнула и уронила щетку.
– Что случилось?
– Ушибла ногу. О вашу докторскую сумку. Непонятно, как она здесь оказалась.
– Запихните ее куда-нибудь, я потом разберусь.
Докторская сумка напомнила мне о работе. Еще один круг. Коллеги и пациенты. Фрэнк считает, что мне лучше пока посидеть дома. Но я соскучилась по работе.
Вскоре после полудня приехал Майкл. Я показала ему свою схему. Интересно, каково это входить в дом, где запах несчастья чувствуется прямо с порога. Он снял пиджак, закатал рукава, обнажив крепкие предплечья. Его спокойная решимость заставила меня подумать, что вот так, наверное, выглядит солдат перед боем.
Посмотрев схему, он восхищенно присвистнул:
– Похоже на профессиональный план расследования. А что это за вопросительные знаки?
Подавая ему чашку кофе, я улыбнулась:
– Здесь все один большой вопросительный знак.
Он кивнул:
– Некоторые вопросы можно зачеркнуть. Например, относящиеся к школе.
– А миссис Мерз?
– Ее алиби подтверждено. К ней нет претензий. Как и ко всем остальным учителям.
– А другие работники?
– С ними тоже все ясно. Садовники, уборщики, повара, сторожа. Секретарша и работники бара в школьном театре. Все опрошены, алиби проверены.
Майкл хорошо поработал, но мы по-прежнему не продвинулись ни на шаг. Буксуем на месте.
– А как у меня на работе?
– Мы опросили всех ваших коллег. И Джеффа Прайса. Он в это время был в больнице у Джейд.
Я понизила голос:
– А мужа Ани?
– Тоже беседовали. Проверили алиби.
– А что соседи? – спросила я без всякой надежды.
– Вчера побывали у миссис Мур, – ответил он.
– Гарольд сказал что-нибудь?
– Он при разговоре не присутствовал, – Майкл глотнул кофе, – его мать предупредила, что общения с ним не получится.
– А я уверена, что получится. Она просто не хочет, чтобы вы его трогали. Но он… – я подалась вперед, – он не отходит от окна и мог что-то увидеть.
– Тогда нужно попробовать с ним поговорить. – Майкл встал. – Хотите пойти со мной? Возможно, как-то поможете.
Я взяла несколько листовок из стопки рядом с компьютером, и мы вышли.
Миссис Мур открыла дверь через пять минут. Посмотрела на нас с каменным лицом, одернула фартук.
Читать бесплатно другие книги:
