Дочь Шемилт Джейн

Глава 19

Дорсет, 2010

Тринадцать месяцев спустя

У входа в вокзал Дорчестера дети поют рождественские гимны. Ими руководит статная седая женщина. На детях шапочки Санта-Клаусов. Эта женщина чем-то напоминает мне меня саму, в том смысле, что сравнительно недавно я принадлежала к ее миру, где у каждого есть обязанности. А теперь у меня нет никаких. И моя роль в жизни урезана. Только мать, уже не жена. А в графе род занятий следовало бы написать: художница.

Детское пение доносится до меня, когда я иду по платформе номер один, куда прибывает поезд, в котором едут Эд и Софи. Его отпустили на Рождество.

Через несколько минут поезд с шумом подходит к платформе, двери отрываются. Я шарю глазами, ища в толпе сына, и тихо вскрикиваю, когда чьи-то руки обнимают меня сзади.

– Эд.

Он смеется. Подумать только, смеется! Я много месяцев не видела его улыбки. Он небрит, живые карие глаза сияют, волосы чистые – он отрастил их. На плечах рюкзак и гитара. Эд поворачивается и обнимает девушку, прячущуюся за его спиной.

– Мам, это Софи. Соф, это мама.

Она выходит вперед, и серое здание вокзала становится светлее. Коротко подстриженные ярко-рыжие волосы, большие зеленые глаза, зеленая вязаная куртка, синие в полоску перчатки, оранжевая шапка, желтые ботинки. В одной ноздре поблескивает маленькое серебряное колечко. На плече вместе с рюкзаком висит аккордеон. Лицо очень симпатичное, спокойное.

Я беру ее руку в перчатке в свои.

– Здравствуй, Софи.

Она улыбается и становится еще светлее.

– Здравствуйте.

– Нам повезло, что ее отпустили, – говорит Эд, глядя на Софи. – Мы уже думали, что ничего не выйдет. Но обошлось.

– Спасибо за приглашение, – произносит она, и я улавливаю в ее речи легкий ирландский акцент.

По дороге в коттедж Эд сидит, близко придвинувшись к Софи, и показывает ей все местные достопримечательности. Я говорю им, что, может быть, сегодня попозже приедет Тео с другом. Его зовут Сэм. Эд спрашивает, стоит ли нам ожидать отца. Я отвечаю, что он должен прилететь из Йоханнесбурга завтра или послезавтра.

– Далековато он забрался, чтобы провести отпуск, – отзывается Эд, пожимая плечами.

Мне казалось, что Тэд переписывается с сыновьями и они в курсе его дел. Но, видимо, ничего не изменилось. Он ведь был постоянно занят, когда они росли. Ни разу не посетил ни одного родительского собрания, пропускал дни рождения и другие праздники. Я к этому привыкла. А теперь, после нашего разрыва, мне вообще должно быть безразлично, чем он занимается. Однако все равно неприятно, что отец так равнодушен к сыновьям.

– Он не в отпуске, а на конференции, – говорю я.

– Какая разница.

Я смотрю в зеркало заднего вида. Нет, Эд по-прежнему весел, улыбается, обнимает Софи. Возможно, гордится, какая важная персона у него отец.

– Завидую твоему папе, – подает голос Софи. – Работать в Африке так интересно.

– Это конференция, – повторяю я. – Всего две недели. Постоянно он работает в Бристоле.

– А Софи работает в «Международной амнистии», – сообщает Эд.

– Впечатляет.

Она в зеркале с улыбкой пожимает плечами.

– Я переводчица. Немецкий и французский.

– Они с братом полиглоты. Часто, когда хотят что-то сказать обо мне, переходят на какой-нибудь иностранный.

– А ты иногда так погружен в себя, что не услышал бы, даже если бы мы говорили о тебе на чистом английском. Видимо, это свойство врачей, даже будущих. Они слишком сосредоточены на своих мыслях. – Ее певучий акцент очень мил.

Они оба смеются. Видимо, это какая-то их старая шутка.

Вообще-то при встречах мы обходили стороной вопрос, что будет дальше, когда его пребывание в центре закончится. О своем желании заняться медициной Эд ни разу не упоминал. Экзамены на аттестат зрелости он сдал в центре с впечатляющими результатами, но решил остаться там на неопределенное время. В любом случае сейчас не стоит обсуждать вопрос его дальнейшей учебы. Я подожду, может, он созреет после каникул.

В прихожей нас встречает Берти. Эд с сияющим лицом приседает и обнимает пса. Берти фыркает и машет хвостом, обнюхивая его волосы. Софи приседает рядом.

Я завариваю чай, размышляя, как трудно, наверное, Эду совместить прошлое с настоящим. Попив чаю, они решают прогуляться к морю с Берти.

Я наблюдаю в окно, как они идут через сад, выходят за калитку, и уже, наверное, в сотый раз задаюсь вопросом, осознал ли он в полной мере то, что с ним случилось, и сделал ли правильные выводы.

Пора доставать из холодильника курицу, чтобы запечь ее с зеленью, маслом, чесноком и лимоном. Закрыв духовку, я наливаю бокал вина и иду с ним в пристройку, где неделю назад, выбросив из нее всякий хлам, устроила себе мастерскую. В доме места не нашлось. Окна здесь большие, так что света достаточно. В центре – разборный стол на козлах. На стенах висят несколько картин. В углу новый обогреватель.

На столе лежит написанная маслом картина, на которой я изобразила руки Мэри. Старушечьи, с пальцами, искривленными ревматизмом. Но пока еще способные держать садовые инструменты, ухаживать за курами, печь хлеб, готовить. Она говорит, что это руки ведьмы. Следовало бы добавить: доброй, очень доброй ведьмы. А вот руки Дэна. Держат кусок причудливого корня. Легко и осторожно. Корень из этих пальцев не выскользнет. Рядом – недавний карандашный набросок руки Майкла. В последний приезд на уик-энд он сидел в шезлонге у окна. Читал, положив руку на колено. Кажется, мне удалось передать его силу и одновременно нежность. Надо закончить. Я беру карандаш и начинаю работать, поглядывая в окно, где кружатся снежинки. Делаю тонировку, чувствуя, как будто его пальцы касаются меня.

Возвращаются Эд и Софи. Их одежда припорошена снегом.

– Я впервые в этих местах зимой, – говорит Эд, снимая мокрую куртку. – Здесь так пустынно.

– А какие живописные скалы, – восхищенно добавляет Софи, поеживаясь от холода.

Они идут в ванную, а потом, после курицы, вина и кофе, садятся у камина. Софи с аккордеоном, Эд рядом со своей гитарой. Он раскрепощен. Видно, что так они сидят часто. Я устраиваюсь неподалеку в тени, в синем отцовском кресле.

– Ты никогда не рассказывал о своем отце, – говорит Софи. Она прекращает играть, решив передохнуть.

Эд смеется.

– Рассказывал, ты просто забыла. Папа нейрохирург. Вправляет людям мозги.

Мне грустно это слышать. Ведь всего два года назад…

– Но он, наверное, все время пропадал на работе, – продолжает Софи. – Ты его и не видел.

– Почему не видел? – удивляется Эд. Он по-прежнему весел. – Папа всегда был где-то рядом. Праздники проводил с нами. И вечером был дома.

А вот тут Эд ошибается. Его отец не все вечера проводил дома.

Бристоль, 2009

Шесть дней спустя

Меня разбудил звонок телефона. Он стоял на стороне Тэда, я потянулась за трубкой и уперлась рукой в стену. Ну конечно, это же другая комната. Было слышно, как этажом ниже Тэд снял трубку. Голос спокойный, с повелительными нотками. Значит, звонят из больницы. Потом я услышала, как он встал с постели и пошел в ванную. Затем спустился на кухню. Для меня все вокруг изменилось, а его распорядок остался прежним. Он, должно быть, удивлен, почему я не спала рядом. Наверное, подумал, что решила не тревожить его поздно ночью.

Он, конечно, не знал, что я почти не спала и придумывала себе разные кошмары. Один чудовищнее другого. Они не прекращались. Кажется, что от них вот-вот взорвется голова.

Тэд лгал. В тот вечер, когда пропала Наоми, он не был в больнице. Значит, это он тайно увез ее из театра и где-то спрятал. Зачем? Мне казалось, что я знаю ответ. Тэд увидел дочку в роли Марии и осознал, что она сильно изменилась, стала другой. Что это не прежняя маленькая Наоми, а почти взрослая девушка. Привлекательная и сексуальная. Конечно, ему это не понравилось. Так что же он сделал? Неужели убил? Взял и надавил на сонную артерию. Я понимала, что это чушь, что я просто схожу с ума, но как же, черт возьми, можно объяснить его ложь?

Я медленно спустилась в нашу спальню, села на край кровати. Услышала шаги Тэда – он поднимался по лестнице.

– Я опять храпел? – Он наклонился, чтобы поцеловать меня в голову, и направился в ванную, не ожидая ответа.

Я смотрела ему вслед. Прямая спина, хорошо развитая мускулатура – в свои сорок пять он выглядел прекрасно. А сейчас еще хорошо выспался. Его нежность теперь не казалась мне искренней. Наверное, если бы я набралась терпения, то смогла бы докопаться до правды. Пошарила бы у него в карманах, поискала бы еще какие-то улики, но я была слишком измучена, чтобы ждать. Мне нужно было узнать все немедленно.

Я быстро оделась в то, что было под рукой, и дождалась, когда он выйдет.

– Вчера вечером приезжал Майкл.

– Вот как?

– Сказал, чтобы ты приехал к ним утром в участок.

– Боюсь, что не смогу. А что ему нужно?

Он смотрел на меня, а я на него. Видела лицо, которое, как я думала, знала лучше, чем свое.

– У них к тебе кое-какие вопросы.

– Извини, Джен, но сходить туда придется тебе, – он пожал плечами и полез в гардероб за рубашкой.

– Нет.

– Но я в самом деле сегодня очень занят. Одна операция за другой, – к рубашке в синюю полоску он выбрал красный галстук. – Я знаю, это неприятно, но, пожалуйста, замени меня.

На секунду у меня мелькнула мысль не приставать к нему, оставить все, как есть. Но выносить этот кошмар я больше не могла.

– Они хотят знать, где ты был в тот вечер, когда пропала Наоми, – эти слова я почти выкрикнула. Не знаю, со злости или от страха услышать правду.

В его лице ничего не изменилось. Кажется, оно даже стало спокойнее. Может быть, только углы рта слегка опустились и чуть-чуть задергались, как от нервного тика.

– Но ведь они уже знают.

– Где ты был? – спросила я, глядя в окно. Невозможно было больше слушать ложь, не хотелась ждать, что еще он выдумает.

– Так я же сказал… еще тогда… операция затянулась допоздна…

Я повернулась к нему.

– Не было у тебя операции. Ее отменили.

Он молчал, продолжая одеваться. Достал из гардероба костюм. Я подошла, вырвала костюм из его рук.

– Говори: где ты был в тот вечер, когда пропала твоя дочь? Что означает твоя ложь? Как должны к ней отнестись в полиции?

Он вдруг покраснел от ярости. Видимо, уловил, что я имела в виду.

– Что ты несешь?

– Тише, – прошептала я, услышав, что мальчики встали. – Пусть они нормально уйдут в школу. – А ты подожди, за тобой приедут полицейские.

Он зло смотрел на меня, плотно сжав губы.

– Учти, если откажешься ехать, тебя арестуют.

Тэд помолчал, потом потянулся к трубке, позвонил в больницу – отменил какое-то мероприятие.

Мы спустились вниз к мальчикам, вместе позавтракали. Эд, не проронив ни слова, быстро все съел и ушел. Следом за ним Тео сунул под мышку папку с работами. Когда дверь за ним закрылась, я повернулась к Тэду.

– Хорошо, – пробормотал он, словно разговаривая сам с собой. Затем поднял глаза. – Хорошо. Я собирался рассказать на следующий день, но после ее исчезновения не смог.

К своему удивлению, я успокоилась, тут же поняв, что он сейчас скажет. По сравнению с тем, что я себе навыдумывала, это был сущий пустяк.

– Так говори сейчас.

Он быстро оглядел кухню, будто видел ее впервые.

– Я сделал большую глупость. Такого со мной еще не бывало. Молодая девушка. Не замужем.

Мне было все равно. Совершенно все равно. Теперь понятно, почему он не заехал за Наоми. Не до того ему было в тот вечер.

– Понимаешь, я устал. Ничего не ел с утра. Операцию пришлось отменить, у Нитина был срочный случай. Я только закончил вечерний обход и вдруг встретил в коридоре Бет…

– Бет? – я помнила Бет из «Маленьких женщин» Луизы Олкотт. Такая милашка. Славная, женственная, всеми любимая.

– Сестра из нашего отделения. Она знала, что я ничего не ел, и предложила сходить поужинать в ресторан недалеко от больницы. Это лучше, чем у нас в буфете. Но когда мы пришли, он был уже закрыт, и я повез ее домой.

Я представила, какой дом у этой Бет. Там не стоят у двери грязные ботинки, и нет пса, который постоянно нарушает порядок. Они работают вместе и легко понимают друг друга. Никаких семейных проблем, никаких вопросов, сделали ли дети домашнее задание или почему приходят так поздно. Бет налила ему бокал вина, включила музыку, приглушила свет. В общем, создала обстановку. Затем села рядом, совсем близко, и смотрела ему в рот, когда он говорил. Она не была усталой для занятия сексом.

– И все же почему? – спросила я отстраненно.

После долгого молчания он пожал плечами.

– Не знаю, делает ли это ситуацию лучше или хуже, но причины никакой не было. Просто так случилось. – Он секунду помолчал, а затем медленно продолжил, избегая смотреть мне в глаза: – У нас с тобой никогда нет времени…

– Для чего? Для секса?

– Мы устаем. Быстро засыпаем.

Я понимала, куда он клонит. Что все это из-за меня.

– Скажи прямо. Чего ходить вокруг да около?

Зазвонил телефон. Он быстро снял трубку.

– Здравствуйте. Да, жена мне сказала. Я уже готов, – Тэд положил трубку и выпрямился. – Майкл приехал. Идет сюда. – Он вздохнул. – Извини, Дженни, я собирался тебе рассказать, но… я люблю тебя, ты это знаешь.

В дверь позвонили. Мне было не по себе. Настоящие муки еще не охватили меня, я только чувствовала их приближение. Это было подобно началу мигрени. Когда настоящая боль еще впереди. Он остановился у двери на несколько секунд, глядя на меня. Загар после недавней поездки в Калифорнию еще не сошел. Когда мы встречались с однокурсниками, все говорили, что Тэд совсем не меняется. А я замечала у себя небольшие морщинки у глаз, выступающие на лодыжках голубые вены и думала, что старею за двоих. Но полагала, будто это справедливая плата за то, что я имею. Что все это не важно.

– Извини, – произнес он в очередной раз, словно повторение этого слова что-то меняло. – Мы поговорим, когда я вернусь.

А мне казалось, что говорить тут не о чем. Извинения ничего не изменят. Я не хотела их больше слышать. И даже позволила ему поцеловать себя перед уходом. А когда он ушел, меня всю снова заполнила Наоми, и не осталось места ни для чего другого.

Глава 20

Дорсет, 2010

Тринадцать месяцев спустя

Канун Рождества. Утро. Из комнаты Эда и Софи доносился слабый шум, возня, затем приглушенный смех, и снова тишина. В первые недели нашего с Тэдом брака, когда мы были молоды, близость по утрам казалась легкой и необыкновенно приятной. Боже, как давно это было!

Я тороплюсь вниз, не желая ничего вспоминать. Берти спит, свернувшись в своей корзинке. Вдруг испугавшись, я опускаю руки, чтобы проверить, исходит ли от его тела тепло. Осторожно, чтобы не разбудить, а то он наделает шума. В Бристоле, в той прежней жизни, я прикрепляла к его ошейнику поводок и выводила гулять. Бежала трусцой, а он рядом.

За ночь снега прибавилось. Ветви деревьев изящно украшены белым. Опершись локтем о подоконник, я смотрю в заснеженный сад и опять вижу Наоми.

Нет, деточка, подожди до Рождества. Будь умницей, иди спать.

Я одергиваю себя. Сейчас нельзя этому поддаваться. У меня гости.

На столе небольшой пакет. Живописная обертка с деревьями и звездами. На коричневой наклейке надпись: «Дженни от Софи».

Я разворачиваю пакет. Внутри художественные угольные карандаши, завернутые в тонкую папиросную бумагу, перевязанные красной шерстяной нитью. Симпатичный подарок, тщательно продуманный. Затем я поворачиваюсь к стене, где стоят картины в рамках – руки Дэна и Мэри. Беру их и тихо выхожу из коттеджа.

На двери дома Мэри висит рождественский венок из ветвей остролиста. Она быстро отзывается на мой стук. Облегченно вздыхает:

– Думала, они уже приехали, а у меня еще не все готово. – Она ставит на плиту чайник. Смущенно берет у меня подарки, сует под елку. Ей нравится дарить самой.

Мы пьем чай за кухонным столом. Мэри гладит сидящую на коленях кошку.

– В вашем окне не видно елочных огней. Почему?

– Закрутилась и забыла поставить елку, – отвечаю я. – Теперь уже поздно.

Мэри удивленно вскидывает брови:

– А как же дети без елки?

– Мэри, они уже взрослые.

– Ничего. Скоро Дэн приедет, он поставит вам елку.

Я не возражаю. Пусть будет так.

Мы целуемся, и я ухожу.

Эд и Софи на кухне, завтракают.

– Софи, спасибо за подарок, – говорю я. – Карандаши чудесные.

Она улыбается, моя благодарность ей приятна.

– Их изготовил мой товарищ. Он получает древесный уголь особым способом. Процесс занимает два дня. Древесину ему присылают из Сомерсета. Какая-то редкая ива.

– Именно такой уголь мне и нужен, – отзываюсь я. – Он по-настоящему черный и оставляет на бумаге ровный след.

Я открываю горячую воду и начинаю мыть посуду. Эд передает мне пустую кружку из-под кофе. Смотрит не улыбаясь.

– Так что, мама, живопись для тебя по-прежнему самое важное в жизни?

Я поворачиваюсь. Вопрос меня настораживает. Эд продолжает, глядя на Софи.

– Когда мама рисовала, никому не было позволено ее беспокоить.

Я вижу, что он не шутит.

– Ну и что из того?

– А то, – Эд наклонятся к столу, крепко стискивая ладони, – что так было всегда. И на работе тоже запрещено было тебя беспокоить. На звонки ты не отвечала. Мы приходили из школы, а тебя нет, – он снова поворачивается к девушке, как будто сообщая ей новость: – И нормальной еды в доме, конечно, никогда не было.

Что с ним? Зачем он это затеял?

– Да, мне иногда удавалось порисовать, – говорю я, словно оправдываясь, – но обычно, когда никого не было дома.

– Это ты всегда отсутствовала, – громко восклицает Эд. – И даже, когда я болел, оставляла у кровати таблетки и сваливала на свою работу.

– Я давала тебе выспаться.

– Ну а эта история с коттеджем? Сказала, что он у нас есть, но запретила туда ездить с друзьями.

– Не хотела, чтобы там устраивали сборища.

– Ты при любой возможности спешила запереться в своей «студии», – продолжает он. – Мы чувствовали себя брошенными.

Поднимаясь наверх немного порисовать, я не думала, что бросаю детей. Что за глупые выдумки?

– Эд, живопись никогда не была для меня чем-то особенно важным.

Софи переводит взгляд с меня на Эда и обратно. Проводит ладонью по своим рыжим волосам, вертит в руке рождественскую открытку, которую я дала ей вместе с подарком.

– Именно так и было, – произносит Эд, глядя на меня в упор. – И ты всеми нами управляла.

Боже, что с ним случилось? Вчера вечером он был совсем другим.

– Что значит управляла?

– А то, что распоряжалась всем, заведовала. Установила нам правила. Миллион правил. – Он тяжело дышит, глаза горят злостью.

– Не понимаю, что на тебя нашло. Сейчас, перед Рождеством.

– Ничего на меня не нашло. Я много думал об этом, и вот, когда попал сюда, все вспомнилось.

– Я не знала…

Я тянусь, чтобы коснуться его рукава, но он отдергивает руку.

– Откуда тебе было знать? Ты же со мной не разговаривала. Наверное, воображала, что я такой же, как Тео. Маменькин сынок, – он смеется. – Думала, что, раз близнецы, значит, одинаковые.

– Ничего подобного. Я знала, что вы совершенно разные.

– Ты понятия не имела, чем я живу, – выпаливает Эд и говорит дальше, не останавливаясь. – Так же, как Наоми. Неудивительно, что ее сейчас здесь нет. – Он резко замолкает, видимо сообразив, что зашел слишком далеко. Делает слабое движение ко мне, затем поворачивается к Софи и тянет ее за руку.

– Пойдем погуляем.

Она встает и идет вместе с ним к двери. Эд останавливается и бросает на меня короткий печальный взгляд.

Я по-прежнему стою над раковиной, где мыла посуду. Покрытые моющей жидкостью руки высохли. Я опускаю их в горячую воду, смотрю на собирающиеся вокруг пальцев пузырьки в тех местах, где надеты кольца. В голове мелькает мысль: зачем я их ношу? Вокруг тишина, но в ней продолжают висеть его слова. Наконец я вспоминаю, что нужно кое-что купить в магазине в соседней деревне Модбери, и вытираю руки. Пробую снять кольца, но пальцы в воде отекли, и приходится их оставить.

Я сажаю Берти в машину и медленно еду, ни о чем не думая. Снег идет и идет. Холмы уже все белые.

В магазине всего несколько покупателей. Овощи и фрукты на прилавке выглядят, как на картине какого-нибудь голландца шестнадцатого века. На крюках висят связки фазанов со свернутыми шеями. Из клювов по капелькам вытекает кровь. Оперение самцов яркое, у самок светло-коричневое. В деревянных лотках – темно-зеленая брюссельская капуста, небольшие кремовые картофелины, блестящие клементины. У стены стоят мешки с финиками. Я беру по пакету того, другого, почти всего. А также яйца, бекон и замороженный рождественский пирог. Загружаю все в машину. На обратном пути останавливаюсь у моря. Выхожу, вдыхая холодный соленый воздух.

Тишину в моей голове начинают нарушать слова, брошенные в меня Эдом. Значит, я установила для них миллион правил. Вот как, оказывается, все это выглядело. Как будто ему не известно, что правила создают для обеспечения безопасности. Мы с Берти не ступаем на гальку, идем чуть дальше по заснеженной лужайке. Оставляем на тонком слое смерзшегося снега заметные следы. Кое-где проглядывает вялая желтая трава.

В отдалении, у самой кромки белого пенистого прибоя, девочка играет с собакой. Светловолосая. Рядом, ссутулившись, стоит мужчина в черном пальто. Я на секунду останавливаюсь, чтобы проследить за ее движениями, и иду дальше. Она бегает, вихляя ногами. Не то что Наоми. Ее бег был настоящий, спортивный.

Так что надо было сделать, чтобы она по-прежнему была с нами? Установить больше правил или меньше? Если бы их было больше, то она бы чувствовала себя в большей безопасности, а если бы меньше, тогда бы ей не пришлось их нарушать. Но правила правилами, а я все же мало бывала с ними. Тут Эд прав. Но, с другой стороны, Наоми до исчезновения несколько недель со мной почти не разговаривала. И разве было бы иначе, если бы я безвылазно сидела дома? Возможно, и так, потому что тогда я бы внимательнее в нее вглядывалась и заметила бы изменения в самом начале. Я уверяла Тэда, что детям мое присутствие совсем не нужно. Выходит, я кривила душой, чтобы жить так, как мне хотелось?

Снег пошел гуще, нам с Берти трудно различать дорогу. Занятая с утра до вечера школьница не может пить вино, – говорила я себе и верила ее объяснениям. Верила настолько, что не видела настоящую Наоми, вполне созревшую девушку, которая ярко красилась, носила тонкие прозрачные трусики, курила, выпивала и занималась сексом. Снег ударяет мне в лицо, я плотнее запахиваю куртку. И Эда я тоже не видела. Не отвечала на его звонки в своем врачебном кабинете. А следовало. Кейт вспоминала, что наша мама не знала, чем мы занимаемся. А ведь я была еще хуже. Кое-что видела, но предпочитала не замечать.

Когда мы подходим к дому, небо уже сильно потемнело. Я вношу тяжелые пакеты в прихожую и вижу елку, украшенную серебристыми гирляндами. Она стоит в кувшине, укрепленная принесенной с берега галькой. Рядом на подоконнике свечи в небольших стеклянных подсвечниках. Наверное, все это привезла с собой Софи.

На кухонном столе записка: «Некто по имени Дэн принес елку. Софи ее украсила. Мы пошли в паб. Э. и С.»

Я стою, наслаждаясь ароматом свежей хвои, и вижу в окне проезжающий небольшой автомобиль. Он неожиданно сворачивает с заснеженной дороги к коттеджу. Через несколько секунд входная дверь распахивается, и на пороге возникает Тео. Загорелый. Мне кажется, он стал выше и раздался в плечах. У меня на глазах слезы. Он наклоняется, крепко меня обнимает. От него теперь пахнет иначе. Чем-то острым и дорогим. От прилива теплоты рана, нанесенная Эдом, начинает зарубцовываться. Тео оборачивается:

– Мама, это Сэм.

Рядом стоит сухопарый молодой человек, на несколько лет старше Тео и выше ростом. Он не такой, как на фотографии, может быть потому, что сейчас с бородой. Карие глаза за стеклами массивных очков внимательные и умные.

– Здравствуйте, Сэм.

Он протягивает мне букет цветов с изящным небольшим поклоном. Затем мы обнимаемся, и я целую его в обе щеки.

Тео весело рассказывает о том, как прошла поездка, о своей недавней выставке. Радуется, что снова здесь, в коттедже. У него уже появился небольшой американский акцент.

Наконец я спохватываюсь:

– Вы, наверное, голодные?

– Вообще-то нет, – отвечает Тео после небольшого молчания и обнимает меня: – Не обижайся, мама. Мы поели в «Бич-Хат».

– Но это же рядом с домом.

– Мы не хотели вас беспокоить, – вставляет Сэм.

Он что, хочет показать мне себя? Показать свою власть над Тео? Эти мысли быстро мелькают в моей голове и ускользают.

– Хорошо. Но теперь вы здесь и можете отдохнуть.

– Я хочу показать Сэму дом. Мы в какой комнате?

– Эд и Софи заняли его старую комнату. Но твоя маленькая, так что идите в нашу с папой.

– Ни в коем случае. Мы вполне поместимся в моей. Я много места не занимаю. – Тео испытующе смотрит на меня.

– Хорошо. Я не против.

– Спасибо, мама. А где Эд?

– Пошел с Софи в паб.

– Софи? Да, многое изменилось.

– К лучшему, – добавляет Сэм.

Появляется проснувшийся от шума Берти. Бежит к Тео, неистово виляя хвостом. Тео приседает, чтобы обнять пса.

– Я не думал, что он у вас такой старый, – удивленно замечает Сэм.

Тео поднимает на него глаза:

– Не смей его обижать. Он вовсе не старый.

Берти старый. Сэм правильно заметил.

– Когда приезжает папа?

Я достаю из кармана мобильный. Сообщений от Тэда по-прежнему нет.

– Завтра.