Я спас СССР. Том V Вязовский Алексей

– Викусь, ну ты чего это здесь сырость развела, а? Я так старался, песню сочинял…

– Дурачок, это я от счастья! – утыкается она лбом в мое плечо и прерывисто вздыхает. – Как будто в сказке живу с тех пор, как мы начали встречаться.

– В сказке? – смеюсь я. – Это ты еще не все видела и не обо всех моих планах знаешь.

– Что ты еще задумал?!

– Скоро узнаешь, – обещаю с загадочным видом. – А пока вытри носик и пойдем потанцуем. Слышишь, ребята новую песню начали играть? «Вальс-бостон» называется…

«Повальсировать и побостонить» нам с Викой толком не удалось – Андрей Литвинов пожаловал! А буквально через пять минут и запыхавшийся Герман в дверях нарисовался – оказалось, его Аджубей услал в местную командировку, где он благополучно и завис, освещая какое-то важное мероприятие. Снова поздравления, цветы, подарки.

– Лешка, нам придется отдельную пещеру снимать под подарки! – смеется разрумянившаяся Вика. – И еще одну под цветы.

Парни смотрят на нее с немым восхищением. Но ведь и впрямь хороша – картинка просто, а не жена. Девчонки-сокурсницы все губы себе искусали, разглядывая Викин свадебный наряд и ее счастливое лицо. Подозреваю, не одна из них задает себе сакраментальный вопрос: ну почему я этого Русина раньше не разглядела?!

– Эх, Рус, нужно было увести у тебя Вику, пока ты тогда на Маяковке стихи читал! – с легкой завистью говорит мне Литвинов. – Чего я лопухнулся? И умница, и красавица…

– …и спортсменка, и комсомолка, – подхватываю я. – Ты, Андрюх, вместо того чтобы на чужое счастье зариться, свое устраивай. Посмотри, сколько здесь красавиц и умниц, где ты еще такой богатый выбор найдешь со своей непростой службой? А через год все эти девчонки университет уже окончат – вот тебе и готовая жена. Иначе так холостяком и останешься. Вон бери пример с Женьки и с Роберта – парни при женах и то не теряются.

Литвинов задумчиво обводит зал глазами… А что? Жениться-то ему все равно нужно. Сейчас, если парень в двадцать пять еще холостой, на него окружающие и родственники начинают с укором посматривать. У многих в этом возрасте уже по двое детишек в семьях подрастают. Да и по службе женатых офицеров продвигают гораздо быстрее. «Семья – ячейка общества» – это в 64-м далеко не пустой лозунг.

Так что, подняв тост за нас с Викой и быстренько перекусив, Андрюха решительно поправляет галстук и направляется к группе моих однокурсниц, сиротливо стоящих у сцены. А здесь как раз и «машинисты» медленную «Зиму» врубили. Под актуальные слова «…достает зима белые одежды…» Литвинов приглашает танцевать Ирку Миронову – симпатичную смешливую брюнетку с короткой мальчишеской стрижкой. Не худший выбор, кстати, – во вкусе Андрюхе не откажешь. Женька Евтушенко, негодяй такой, пользуясь моментом, уводит танцевать мою жену. Мы остаемся с Седовым одни.

– Леш, я здесь недавно с Бовиным снова пересекся на одном мероприятии, – сообщает мне Герман, наворачивая вторую порцию салата и подтягивая поближе к себе блюдо с остатками слегка подтаявшего холодца, – он просил тебя срочно Бурлацкому перезвонить.

– Зачем это?

– В гости хотят тебя пригласить, чтобы поближе познакомиться, – увидев скепсис на моем лице, Герман строго наставляет на меня вилку: – Не вздумай отказываться, Русин, обязательно съезди! От таких предложений только дураки отмахиваются.

– Так и ехал бы к ним сам.

– А кто меня туда звал? «Много избранных, но мало призванных».

– Не перевирай. В притче о брачном пире в Евангелии Христос говорит по-другому: «Ибо много званых, а мало избранных».

– Ну… мы семинариев не оканчивали, – ржет Седов, – нам простительно! А их интерес к твоей персоне понятен – ваш второй номер всю читающую Москву на уши поставил.

Я задумываюсь. Да уж… Вокруг «Студенческого мира» снова дикий ажиотаж. Не знаю, как в других городах, а в московских киосках Союзпечати весь тираж смели за три часа. Аджубей, потирая руки от удовольствия, тут же дал распоряжение допечатать к 500 тысячам еще 200, доведя тираж до рекордных 700 тысяч, а всей редакции выписали годовую премию в размере двух месячных окладов. Очень даже щедро по нынешним временам. Правда, мы еще и макет дайджеста на английском успели подготовить за неделю, так что эта премия вполне заслуженная. В новый год журнал теперь железно вступает с миллионным тиражом. И это еще подписка на первое полугодие толком не выстрелила, потому что о ней мы своим читателям сообщили только в декабрьском номере. Дали что-то типа рекламы с индексом в каталоге Союзпечати. Посмотрим теперь, что со вторым полугодием получится.

Но что делать с приглашением к консультантам? По логике оно, конечно, должно очень польстить молодому журналисту, а вот заводить с этими консультантами дружбу мне особенно не хочется. Ладно, еще Бовин с Богомоловым, но ведь там же и другие персонажи есть…

Встряхиваю головой, отгоняя неприятные мысли. Завтра об этом подумаю. Все равно без Иванова и Мезенцева такой вопрос не решить. На следующей неделе, кстати, будет уже готов мой служебный загранпаспорт – Степан Денисович поспособствовал. А сейчас надо продолжать веселиться. И пора уже горячее подавать, а то мы такими темпами до торта и к полуночи не доберемся. А у меня сегодня весь вечерний график до минуты расписан – в 23:55 нас ждет «Красная стрела» и свадебное путешествие в Питер. Вика еще не в курсе, зато моя мировая теща «в деле» – втихаря собрала сумку с дочкиными вещами и сунула ее в багажник нашей «Волги».

Свадьба идет своим чередом, танцы снова сменяет застолье, а застолье – снова танцы. Молодежь веселится, выступление «Машины времени» выше всяческих похвал. Я поднимаю вверх большой палец – Павел довольно кивает. Слободкин явно знает себе цену, и результат его руководства группой налицо. Он показывает мне на часы – «машинистам» действительно пора немного передохнуть. Так что сейчас премьера новой песни – и плавно переходим к торту.

По дороге к сцене подзываю Лену, договариваемся, что его внесут в зал на последних словах песни. Я уже успел мельком глянуть на это многоярусное чудо, и скажу, что по нынешним временам такой торт – неслыханное великолепие, хотя ярусов на самом деле всего три. И украшен он с большим вкусом и фантазией – только белоснежное безе, и никакого разноцветного крема.

Зал затихает, увидев меня у микрофона, Ольга гасит часть света, создавая нужную атмосферу. По кивку Павла «машинисты» играют вступление, а я, дождавшись момента, начинаю петь песню на слегка измененные стихи Игоря Николаева. Проникновенно и тихо, потому что серовский надрыв считаю здесь совершенно неуместным:

И, наверное, снова в зале потекли бы ручьи девичьих слез, если бы в этот момент в притихший зал не ввезли тележку с тортом и не включили яркий свет. Ох, что началось!.. Охи, ахи и девичьи восторги. Не могу отказать себе в маленькой слабости – нахожу глазами Пилецкого и, победно улыбаясь, показываю ему «фак». Вот так, и без сопливых мы справились! В ответ получаю взгляд, полный ненависти. И я понимаю, почему он так бесится: свадебное торжество подходит к концу, а совершить какую-нибудь гадость у Антоши возможности до сих пор не было – мои парни начеку, не спускают с него глаз. Витька Ерохин так просто каждый раз вырастает за его спиной, стоит Пилецкому подойти к столу и потянуться к вину. А Ольга тем временем так же бдительно следит за дверью в подсобку, где хранятся ящики с вином.

И вот мы с Викой, дружно взявшись за руки, отправляемся резать торт. Антоша послан и забыт. Зато, как вскоре оказалось, Пилецкий ничего не забыл. Поняв, что до нас с Викой ему сегодня не дотянуться, он решил отыграться на моих друзьях. Правда, ничего этого я уже не вижу и подробности произошедшего узнаю лишь потом. А в тот момент мы с невестой под восторженный девичий писк режем огромный торт и щедро угощаем им гостей.

Через какое-то время в другом конце зала слышится звон разбитого стекла. Мы с Викой оборачиваемся, как и все, и видим картину маслом: пьяный в хлам Пилецкий делает несколько неуверенных шагов, продолжая утаскивать за собой скатерть со стола, и потом падает ничком на пол. По довольным мордам своих парней понимаю, что это целиком их заслуга. Поняли это и дружки-мажоры, которые тут же пытаются завязать драку.

Ну, это они зря… Рядом тут же появился Андрюха Литвинов. На то, чтобы восстановить общественный порядок, у него уходит тридцать секунд. Ксива в нос – и короткий приказ:

– Взяли эту падаль и исчезли! Считаю до трех. Раз…

До трех ему считать не пришлось. Дружков-мажоров как в унитаз смыло. И пьяное тело Антоши не забыли с собой прихватить. Димыч что-то шепчет Андрею на ухо, тот быстро выходит вслед за мажорами. Многие в зале даже не успели понять, что сейчас произошло. Слышен лишь громкий презрительный голос Ольги:

– И это член бюро?! Придется в понедельник внеочередное комсомольское собрание созвать. Такое безобразное поведение нельзя оставлять без внимания.

Инцидент исчерпан, внимание снова возвращается к торту. Вечер близится к своему логическому завершению. Поднимаемся с Викой на сцену, я беру заключительное слово:

– Друзья, мы с Викой, к сожалению, должны покинуть вас – нас ждет поезд и волнующее свадебное путешествие в Ленинград.

У Вики округляются глаза, в зале раздаются смешки и аплодисменты. Всем понятно, что для невесты это тоже стало сейчас полным сюрпризом. А вот по веселым улыбкам Елены Семеновны и наших друзей видно, что все они участвовали в «заговоре».

– Но вы еще можете веселиться и танцевать. Главное, не опоздайте на метро. А сейчас наступил кульминационный момент. Всех девушек, мечтающих выйти замуж, прошу собраться перед сценой. Моя жена бросит вам свадебный букет, и та, кто его поймает, в течение следующего года обязательно выйдет замуж. Примета неоднократно проверена на практике и срабатывает почти на сто процентов.

Традиция эта не сказать чтобы известна и популярна в Москве, не успела она еще дойти к нам из Европы. Но кто же не хочет замуж? Так что девчонки, сначала смущаясь, а потом все смелее подходят и собираются стайкой у сцены. Парни подбадривают их, отпуская беззлобные шутки, азартно потирают руки и делают шутливые ставки на то, кто сейчас окажется самой удачливой. Левка снимает процесс на камеру, Димыч снова расчехляет фотоаппарат. Я разворачиваю Вику спиной к залу, вручаю ей букет.

– Ну что, любимая, готова осчастливить кого-то из девчонок? Тогда кидай букет через голову, и посмотрим, на чьей свадьбе будем гулять в следующий раз!

На счет «три» Вика хорошо так размахивается, и букет по высокой траектории летит в зал. Юлька подпрыгивает, пытаясь схватить его, не уступают ей и другие желающие. Но букет совершенно неожиданно для всех приземляется в руки Мироновой. В зале поднимается гвалт, Ирка стоит посреди хохочущей толпы, растерянно прижимая к груди букет слегка увядших роз.

– Кажется, я знаю, на чьей свадьбе мы будем гулять! – смеюсь я, кивая Вике на входящего в зал Андрюху. Тот, пропустив все самое интересное, не понимает причин всеобщего веселья и удивленно смотрит на Ирку с букетом.

А мы с Викой тепло прощаемся со всеми и направляемся к машине. Теперь Димыч должен отвезти нас сначала в «Пекин», чтобы доставить тещу в гостиницу, а потом на вокзал. Завтра он же отгонит «Волгу» на Таганку.

– Дим, как вам удалось напоить Пилецкого?! – задаю я животрепещущий вопрос.

– Ловкость рук, и никакого мошенничества! – гордо заявляет он нам. – Один из наших болидов «нечаянно» толкнул Антошу под локоть, и ему пришлось на секунду поставить свой фужер с вином на стол, чтобы промокнуть дорогой галстук салфеткой. А уж поднять суматоху вокруг и поменять фужеры местами было секундным делом. Теперь наша Ольга его живьем закопает!

– А что ты шепнул Андрюхе?

– Подсказал ему пошарить по карманам Пилецкого и поискать его «микстурку».

Да… вызов на бюро и выговор по комсомольской линии – это цветочки по сравнению с тем, какие неприятности ему может устроить Литвинов. Что ж… воздастся каждому по делам его…

* * *

Два дня в Питере пролетели для нас с Викой, как одно мгновенье. Она в Северной столице в первый раз, и все здесь для нее было в новинку, все вызывало восторг. Я же «северную Пальмиру» тоже нежно люблю, но, извините, в другое время года. Мой город на Неве – это не хмурая громадина с облупившимися фасадами, а блистательная столица Империи, залитая ласковым июльским солнцем. Ведь таким мрачным и угрюмым, как у Достоевского, творцы города на Неве его точно не задумывали. Поэтому сейчас мне крайне осторожно приходится выбирать, что можно показать моей впечатлительной женушке, чтобы не испортить ее первое впечатление.

Номер нам Ася забронировала в интуристовской «Астории», так что живем мы в самом центре, и многие достопримечательности находятся в шаговой доступности. Сама гостиница неплоха, но следы времени в ее интерьерах заметны отчетливо. Приняв душ и передохнув немного после поезда, мы спускаемся позавтракать в ресторан, а потом идем гулять по городу.

День пасмурный, но дождя или мокрого снега нет, только сырой, пронизывающий ветер задувает с Финского залива. Начало зимы в средней полосе вообще в этом году малоснежное, хорошо, если к Новому году снег выпадет. Мы оба зябко кутаемся в пальто и прячем носы в шарфы, жмемся друг к другу, как два замерзших воробья.

– Боже, как они здесь живут? – ежится Вика под безжалостными порывами ледяного ветра.

Да уж, милая, это тебе точно не родной южный Воронеж и даже не Москва. Мы идем мимо Исаакиевского собора к Сенатской площади, ныне Площади декабристов. Жена непременно хочет увидеть Медного всадника. Беру на себя роль гида, провожу экскурс в историю.

– Ох, Лешка, сколько же ты у меня всего знаешь! – удивленно качает головой Вика. – Но как будто недолюбливаешь декабристов, говоришь о них холодно. А почему? Они же герои, с царизмом боролись.

Вот что я должен ответить человеку, в голову которого с детства вбита сомнительная истина о героизме этих людей, догма, что «декабристы разбудили Герцена» и подобная ей чушь?

– Вик, с декабристами все очень непросто… – осторожно говорю я. – Задай себе один-единственный вопрос, который им задал и Бенкендорф на первом допросе: почему никто из них сам не освободил своих крепостных? Почему их не поддержал народ и не вспыхнули бунты по всей стране в поддержку повстанцев? Они же долго стояли на Сенатской площади – толпа лишь в качестве зрителей маячила вокруг. Почему многие порядочные люди того времени искренне осуждали их?

Жена озадаченно замолкает. Сколько же еще идеологической шелухи в этой прелестной головке. Выметать и выметать… Но обрушивать новые знания лавиной тоже нельзя. Только шаг за шагом, подкрепляя каждый свой довод неоспоримыми фактами.

Вот снимает сейчас Бондарчук свой фильм «Война и мир»? Прекрасно. Правда, пока съемки картины временно приостановлены, режиссер в срочном порядке монтирует первые две серии, чтобы в июне представить их на Московском международном кинофестивале. Так это и к лучшему. Вот вам достойный повод поднять столь важную патриотическую тему. Ведь для России та война 1812 года тоже была и Великой, и Отечественной. Надо будет пораскинуть мозгами, написать для себя четкий план и начать печатать цикл статей о ней. Историк я, в конце концов, или нет? И тема перезахоронения праха Багратиона на Бородинском поле тоже прекрасно впишется в этот цикл. Но начну я все-таки с интервью с Сергеем Бондарчуком, будет ему шикарная реклама будущего фильма. Точно!.. Вернусь в Москву и попрошу Баскакова устроить мне встречу с режиссером, чтобы это интервью вошло уже в свежий номер «Студенческого мира». А потом сразу же силами клуба организуем сбор подписей за восстановление Триумфальной арки. Думаю, Бондарчук первым с радостью поставит свою подпись под воззванием. Хотя нет… первым у нас все-таки будет Гагарин.

Повеселев от пришедших в голову светлых мыслей, я веду Вику дальше – в Эрмитаж. Там тепло и сравнительно малолюдно – ведь суббота пока еще рабочий день, а школьные каникулы начнутся только через неделю. Сам я был в главном музее страны столько раз, что давно со счета сбился, – каждый год возил в Питер своих учеников, а какая поездка туда без Эрмитажа? Покупаем входные билеты, дожидаемся, пока соберется небольшая группа и придет сопровождающий экскурсовод. В составе группы прохожу для приличия пару залов, а потом наклоняюсь к ушку жены:

– Викусь, ты сильно обидишься, если я исчезну по-тихому? Мне обязательно нужно в одно место подъехать.

– Лешка, ты опять себе работу нашел?! Мы же с тобой в свадебном путешествии!

– Малыш… ну, не ругайся! – жалобно прошу я. – В Эрмитаже я уже был, а дело очень срочное. Давай в четыре встретимся в вестибюле и пойдем вместе обедать. Ты даже не заметишь, как время пролетит.

– Не явишься вовремя – развод и девичья фамилия! – шутливо угрожает мне Вика и милостиво меня отпускает.

Вот не жена, а золото! А некоторые капризные «прынцессы» подняли бы сейчас такой визг, что со стен Эрмитажа картины бы попадали, а статуи дружно заткнули уши. Но я, умудренный опытом двух неудачных браков, последней женой выбрал себе очень правильную девушку. Так что через несколько минут я уже сажусь в такси на Дворцовой набережной.

– Заказано, – хмуро произносит водитель.

– Два счетчика, – коротко отвечаю я.

Таксист сразу веселеет.

– Куда?

– На Фонтанку, в БДТ, пожалуйста.

Почему в БДТ? А потому что театр уведомил, что берется за постановку нашей пьесы «Революционный этюд». Так что для приличия не мешает мне показаться на глаза прославленному режиссеру этого театра – Товстоногову Георгию Александровичу.

Меня встречают тепло, даже разрешают посидеть немного на дневной репетиции. Наконец мэтр удостаивает меня небольшой личной аудиенции. Внимательные глаза за толстыми стеклами больших очков, крупный нос, глубокие залысины, а еще Товстоногов очень много курит. Георгий Александрович интересуется: откуда я и как вообще начал заниматься писательством? Сообщаю ему свою краткую биографию.

– Так это вы тот Русин, который написал «Город не должен умереть»? Сильный роман. Но по стилю совсем на вашу пьесу не похож.

Пожимаю плечами. Спорить на эту тему даже не стоит, ведь стиль, действительно, абсолютно разный. Хотя небольшой литературной обработке и роман, и пьесу Шатрова я все-таки подверг.

– Просто пьеса намного раньше написана была, – бездарно оправдываюсь я.

– Хорошо, а у вас, как у автора, есть какие-то пожелания?

– Нет. Всего лишь одна скромная просьба – чтобы из пьесы не получился очередной «датский» спектакль к юбилею Ленина. И мне не пришлось писать разгромную рецензию на свою же пьесу.

Товстоногов громко смеется, оценив мою шутку.

– И кого же вы видите в роли Ленина, если не секрет?

– Кирилла Лаврова. Но это лишь пожелание, ни на чем не настаиваю. Я же из Москвы и совсем плохо знаю вашу труппу.

– Так приходите вечером на спектакль, посмотрите на актеров. Сегодня у нас премьера по пьесе Радзинского «104 страницы про любовь». В главных ролях Татьяна Доронина и Михаил Волков. Контрамарки будут ждать вас у администратора.

– Спасибо, Георгий Александрович, обязательно приду!

Прощаемся с Товстоноговым. Ну вот, вопрос с культурным досугом на сегодняшний вечер разрешился самым удачным образом. Теперь остался еще один важный визит – к Старосу и Бергу.

Дохожу с Фонтанки до Московского проспекта, где движение машин гораздо интенсивнее и шансов поймать такси больше, ловлю машину и еду на Волковскую улицу. Там находится объект под названием «а/я 155».

Хоть Иванов и насмехался над моей готовностью работать в свадебном путешествии, но о визите журналиста «Студенческого мира» в лабораторию Филиппа Георгиевича Староса все-таки договорился. И мое интервью с ним прошло намного плодотворнее, чем с академиком Глушковым. Невысокий крепыш лет сорока пяти с кучерявыми темными волосами, густыми бровями, усами и крупным носом – он и правда похож на грека. А острый взгляд выдает в этом человеке незаурядный ум.

Здесь мне по большому счету даже и объяснять ничего не пришлось: Старос сам прекрасно понимал, что несовместимость советских ЭВМ – это проблема номер один. А проблема номер два – необходимость миниатюризации электронной аппаратуры, невозможная из-за отсутствия нормальных интегральных схем. Я как будто встретил единомышленника, даже от сердца немного отлегло. Ну хоть кто-то мыслит в правильном направлении, а не витает в эмпиреях. И я совсем не удивлен, что у него обнаружились оба номера «Студенческого мира» с моими статьями на тему ЭВМ.

– Алексей, ты журналист, а переживаешь за развитие электроники побольше некоторых ученых, – улыбается Старос.

– Переживаю? – Моя усмешка получилась кривой. – Да я спать нормально перестал, с тех пор как в Японии увидел эту чертову IBM System-360! И оснащение лабораторий в Токийском университете. Но почему-то моей тревоги даже такие мэтры, как академик Глушков, не разделяют.

– Академик Глушков… это что… Ты еще с нашими чиновниками из Госкомитета по электронной технике не общался.

– Зато я уже до Гагарина добрался.

– И как результат? – заинтересованно поднимает бровь Старос.

– Ну… Юрий Алексеевич хотя бы по-настоящему обеспокоен сложившейся ситуацией. И, насколько я знаю, готовится к Пленуму по НТП. Хотя честнее было бы его назвать Пленумом по научно-техническому отставанию СССР от Запада.

– Жаль, Иосиф Вениаминович в отъезде – это наш главный инженер, он бы тебе сейчас стоя аплодировал!

Ага… это он про Берга сейчас упомянул. Дальше я вспоминаю, зачем, собственно, явился сюда, и приступаю к интервью, главной темой которого становится микроэлектроника и перспективы ее развития.

Хорошее в результате интервью получилось, честное. И главное, что радует, – нет у людей, создавших первую в СССР настольную ЭВМ, никаких иллюзий. Полученная за эту ЭВМ Госпремия головы им не вскружила. Работают люди и в облаках не витают.

Уже убирая блокнот в карман и давая понять, что последний вопрос не для печати, спрашиваю у Староса:

– А вы могли бы на базе своих разработок создать микрокалькулятор?

– В принципе да. Но нужна интегральная микросхема сверхбольшой интеграции.

– И ее нет?

– Пока нет…

И не спросишь ведь его: «А что же зеленоградские НИИ-336 и НИИ молекулярной электроники никак вам нормальную интегральную схему не разработают?»; «А коллеги из Минска и Воронежа чего телятся?» После таких вопросов, говорящих о моей чрезмерной осведомленности, вся журналистская легенда полетит к черту. Да и без этих вопросов понятно, что Советский Союз, обладая огромным научно-техническим потенциалом, очень плохо его использует.

…Ровно в четыре я уже дожидался Вику в вестибюле Эрмитажа. Время, отпущенное мне, я использовал с большой пользой, сделав много полезных дел. Так что обед в ресторане и вечерний поход в БДТ стали достойным завершением субботы. Спектакль Вике очень понравился, но меня он особо не впечатлил. Может быть, потому, что фильм с несколько измененным названием, «Еще раз про любовь», с участием Дорониной я сто раз смотрел по телевизору. А вот сравнить его со спектаклем Эфроса в «Ленкоме», пожалуй, стоит, хотя бы для общего развития. Интересно же, как другие актрисы играют Наташу…

В воскресенье у нас по плану были Русский музей и Мариинка. А вернее, Кировский театр, как его сейчас называют. И балет «Египетские ночи» нам с Викой обоим понравился. Конечно, вычурно немного, но есть какая-то прелесть в постановках Фокина. Когда бы я еще это увидел? Да и по Русскому музею побродить было приятно. Так что вечером мы уезжали в Москву вполне довольными проведенным в Ленинграде временем. Наше свадебное путешествие удалось. А по городу мы погуляем в свой следующий заезд. Теперь на очереди оставался главный сюрприз года – наш новый дом…

* * *

Когда мы рано утром вышли с Ленинградского вокзала и сели в такси, Вика все еще не отошла от сна. Не выспалась моя красавица. Слишком много впечатлений от Питера, плюс ночью я тоже ей, само собой, не давал спать – все-таки медовый месяц… Поэтому она устраивает голову на моем плече и снова прикрывает глаза. Шофер посматривает на нас в зеркало и добродушно улыбается в усы. Едем в уютной тишине. Такси подвозит нас к самому подъезду высотки, и я бужу Вику. Она недоуменно распахивает заспанные глаза, потому что адреса, названного шоферу, не слышала.

– А мы где?..

– Сейчас все узнаешь, – кратко сообщаю я и целую ее в висок.

Помогаю ей выбраться из такси, расплачиваюсь, забираю из багажника наши сумки. Все это время Вика удивленно озирается по сторонам, явно не понимая, где мы находимся. Молча распахиваю перед ней высокую входную дверь, пропуская в помпезный холл.

– Это гостиница, да?

Я только хмыкаю в ответ. А что? В общем-то, похоже. Я сам в первый раз офигел, когда увидел все эти колонны, витражи и хрустальные люстры.

В холле консьержка – а по-нынешнему вахтерша – отрывает глаза от газеты и расцветает, узнав меня.

– Здравствуйте, Алексей! Вы никак свою молодую хозяйку привезли? Ну наконец-то!

– Привез, Нина Алексеевна. Знакомьтесь: это Виктория, моя жена.

– Ох, какая хорошенькая! Ну, поздравляю вас, молодые!

– Спасибо. Вы извините, мы с дороги – устали. Хочется поскорее домой попасть.

– Конечно, конечно! А в субботу Матвей ваш приезжал, диван с рабочими привез, – докладывает мне бдительная дама, – просил, чтобы вы ему позвонили, как вернетесь.

Благодарю еще раз Нину Алексеевну и увлекаю растерянную Вику к лифту.

– А что…

Но тут дверь лифта распахивается, не давая Вике договорить, и из нее выходит соседский мальчишка с портфелем в руке. Увидев меня, испуганно шарахается в сторону.

– Привет! Почему не здороваешься? – весело интересуюсь у него. – Не узнаешь соседа или зазнался совсем?

– Здрасьте…

– Тебя как зовут-то, сосед?

– Колька…

– А нас Алексей и Вика.

– Вы чего – переехали уже, да? – загораются любопытством глаза мальчишки.

– Ага. Теперь часто видеться будем. Ну, беги. В школу, наверное, опаздываешь?

Колька кивает и уже спокойно проходит мимо нас. Слышу, как он уважительно здоровается с вахтершей, – видно, не все в этом семействе такие ущербные, как его папаша-боров.

– Леш… а что вообще происходит? – К Вике возвращается дар речи.

– Скоро все узнаешь. Подожди еще пару минут.

Выходим на своем этаже из лифта, я веду жену по коридору к нашей квартире. А там ставлю сумки на пол, достаю ключи и открываю дверь. Подхватив на руки пискнувшую от неожиданности Вику, переношу ее через порог нашего нового дома.

– С новосельем, любимая!

Ох, как же я люблю смотреть на свою притихшую жену, особенно когда она не понимает, что происходит! На родном лице эмоции мелькают, как в калейдоскопе: удивление, недоверие, надежда, снова недоверие… И, наконец, проступает понимание, которое тут же сменяется неуверенной улыбкой:

– Это правда наш дом?!

– Да. Если не веришь, загляни в спальню – там на кровати уже лежат твои вещи.

Вика подходит к двери, я показываю, как она тихо отъезжает в сторону. Жена осторожно заходит и сразу же ахает, увидев ветку сакуры над изголовьем кровати.

– Лешка… – восторженно шепчет она. – как же здесь красиво!

– Я старался.

– И ты молчал все это время?!

– Викусь, нечего было показывать. Ремонт долго шел, все доделывали в последние две недели. Даже мебели еще не хватает.

Жена подходит к окну, восхищенно проводит пальчиком по жалюзи и, взглянув в окно, видит вдалеке шпиль МГУ.

– Это же наш университет на Ленинских горах!

– Да. Помнишь, когда я там делал тебе предложение, обещал, что когда-нибудь мы будем жить в высотном доме и я положу к твоим ногам весь мир? Москва уже у твоих ног…

Вика недоверчиво качает головой.

– Так не бывает… сказка какая-то… Это тебе Степан Денисович помог квартиру получить?

– Нет. Это уж скорее подарок покойного Никиты Сергеевича. Его благодарность за спасенную жизнь. Но никому не нужно этого знать, хорошо? Для всех остальных квартиру мне выделил Союз писателей.

Вика заторможенно кивает, и мы идем смотреть гостиную, где она снова ахает, увидев вместительные шкафы-купе, содержимое которых надежно скрыто за перегородками из матового стекла. А меня вот больше интересует низкий диван, идеально вписавшийся в интерьер. Полотна многострадальных обоев с листьями бамбука оказались точно за его деревянными подлокотниками, выполненными в виде узких тумб. Все так, как задумано… Конечно, мебели здесь пока не хватает, но теперь можно уже не спешить, а со временем все купим.

Голодный желудок урчит, напоминая, что неплохо бы подкрепиться, и я веду Вику на кухню. Включенный еще в четверг холодильник приветливо тарахтит, встречая свою хозяйку, но в его морозилке лишь пачка пельменей. Вечером магазины закрыты, и едой я, конечно, тогда не запасся.

– Вик, помнишь, я обещал тебе показать, где продаются самые вкусные котлеты по-киевски? Гастроном и кулинария на первом этаже. Теперь можно покупать их хоть каждый день.

– Так вот ты куда постоянно отлучался?!

Я киваю. Пусть она так и думает. Обо всех моих делах Вике знать не нужно. Надеюсь, и дальше удастся скрывать свою вторую работу. Кстати, нужно бы срочно переговорить с Ивановым насчет приглашения Бурлацкого и вообще доложиться о встрече со Старосом. Так что, пока Вика освежается в душе, я успеваю позвонить в Особую службу. Вопрос с местной прослушкой давно решен, и все здесь оказалось не так страшно, как описывала Ольга Мироновна.

– Поезжай к ним, не откладывая, – распоряжается Иван Георгиевич, – нас беспокоят эти не в меру деятельные товарищи, а информации по ним мало.

Переговорив с шефом, кричу Вике через дверь ванной, что ухожу в магазин. Потому что покупать нам нужно буквально все, начиная с картошки и заканчивая мукой. А наличие магазина в доме – это очень удобно.

После завтрака отправляемся с Викой на Таганку – забирать оставшиеся вещи и распаковывать свадебные подарки. Жена продолжает пребывать в том странном состоянии, которое сама она назвала «сказочным сном». Любимая, как ребенок, продолжает радоваться всякой мелочи вокруг – например, тому, что метро теперь ближе к дому и ездить на учебу будет удобнее. По дороге к «Краснопресненской» она несколько раз оглядывается украдкой, словно боится, что высотка, как мираж, исчезнет за нашими спинами. Смешная такая…

Квартира на Таганке, где мы провели первые полгода совместной жизни, кажется убогой после нашего нового жилья. Сразу бросаются в глаза и обшарпанные обои, и старая разнокалиберная мебель. Но нам здесь было хорошо. Вика начинает складывать в сумки все то, о чем я даже и не подумал, – например, кухонную утварь и постельное белье. Оказывается, мы уже успели обрасти за полгода кое-каким скарбом.

– Викусь, бери только самое необходимое и новое – все остальное отправим в Абабурово.

– А вдруг эту съемную дачу тоже придется освобождать?

Вздохнув, я притягиваю в объятья свою деятельную жену. Придется, видимо, кое-что прояснить:

– Вик, эта дача тоже уже наша. Я ее еще в сентябре выкупил.

– Лешка, ты где столько денег взял?! – ужасается моя практичная женушка.

– Гонорары за книги и сценарий, стипендия, зарплата. От стипендии с нового семестра я, правда, откажусь, а то неудобно как-то перед сокурсниками.

Вика одобрительно кивает. Вот никогда не сомневался в ее здравомыслии!

– Малыш, когда я пытался объяснить тебе, что мы обеспеченные люди, я ведь не шутил. Я очень хорошо зарабатываю. Просто не хочу афишировать это, чтобы не вызывать зависть окружающих. Деньги, к сожалению, часто меняют людей, и не в лучшую сторону. А я этого хочу избежать. Того, что у нас сейчас есть, вполне достаточно для нормальной жизни, и забивать свой дом барахлом мы точно не станем. Поэтому берем только самое необходимое, ладно?

Вроде поняла. И со вздохом начала что-то выкладывать из сумки. Ну и славно. Позвоню-ка я пока Бурлацкому.

Удивительно, но моему звонку рады. Настойчиво приглашают в гости. Вот прям сегодня. Еле отбрехиваюсь. Мол, мы только что с поезда и вообще в процессе переезда – жена не поймет.

– Тогда ждем завтра. И рассчитывай сразу, что с ночевкой едешь, – вечером от нас не выберешься.

– Да я сам за рулем.

– Тем более! Шоссе ночью не освещено, одни повороты чего стоят. А мы здесь, как ты понимаешь, далеко не монашескую жизнь ведем.

Это он на пьянку, что ли, намекает? Вот не было печали… Но ехать надо, никуда не денешься – впереди сессия и Карпаты, в конце декабря мне просто некогда будет с цековцами встретиться. И я соглашаюсь…

Глава 7

• Вновь закат разметался пожаром —
• это ангел на Божьем дворе
• жжет охапку дневных наших жалоб.
• А ночные он жжет на заре.

И. Губерман

До дачи Горького в Горках я добрался быстро. Невзирая на свежевыпавший снег, лихо промчался по пустынному и извилистому Рублево-Успенскому шоссе, а миновав перекресток с указателем на Николину гору, вскоре свернул направо – на дорогу, ведущую через заснеженный лес. Она была хорошо почищена, и через пять минут я уже сигналил перед зелеными воротами усадьбы. Из будки показался охранник. Тщательно проверил у меня документы. Позвонил куда-то, доложил о моем прибытии, переписал номера машины. И уже через пару минут я ехал по парку в сторону внушительного двухэтажного особняка с колоннами. По бокам от него – два небольших флигеля. Усадьба эта когда-то принадлежала фабриканту Морозову. Старообрядческая семья много сделала для Москвы – построила известную больницу, щедро жертвовала на благотворительность. И еще Савва Морозов давал деньги на революцию. Собственно, у партии большевиков было два главных источника финансирования – деньги еврейских банкиров и средства московского фабриканта-старообрядца. Ну и, разумеется, «эксы» – экспроприация у экспроприаторов.

После революции имение национализировали, невзирая на прежние большие заслуги родственника владельца. В 20-х здесь разместилось заводоуправление Конного завода № 1, а с 31-го в Горках по настоянию врачей жил Горький. Здесь он писал роман «Жизнь Клима Самгина», сочинял свои пьесы «Егор Булычев и другие», «Достигаев и другие». Сюда приезжали к нему и руководители партии, и творческая интеллигенция – Немирович-Данченко, Бернард Шоу, Герберт Уэллс, Ромен Роллан, Фадеев, Вересаев, редакторы многих журналов и издательств. Здесь же он и скончался в 36-м. Судя по воспоминаниям именитых гостей, слабое здоровье «Буревестника» ничуть не мешало ему пить, как сапожнику.

Встречать на крыльцо меня вышли почти все нынешние обитатели усадьбы. Толстый Бовин, чернявый Шахназаров, ну и, разумеется, Бурлацкий с Богомоловым. Последним появляется пышущий трубкой Арбатов. А где же Яковлев? Могильщик СССР занят и не изволил появиться, зато остальные обитатели, судя по интересу к моей персоне, явно скучают в особняке. Я жму руки, отшучиваюсь насчет «Волги», даже презентую им пару книг «Города», которые у меня лежат на заднем сиденье. Попахивает алкоголем – время уже к обеду, и консультанты, судя по всему, успели принять на грудь. Традиции «Буревестника революции» здесь блюдут свято.

Мы проходим вовнутрь, мне показывают бывшую дачу Горького. Здание и интерьеры, конечно, обветшали немного, но все еще выглядят достойно. И чего тут только нет! Собственный кинозал, каминный зал с большим обеденным столом и пианино. В соседнем помещении стоит бильярдный стол, кресла и стойка для киев. На втором этаже множество кабинетов и спален. Для полного счастья тут только бассейна не хватает. Зато есть отдельный спуск к Москве-реке, рядом с которым стоит сруб бани. Кучеряво цековцы живут, устроились здесь прямо по-барски, на всем готовом.

– А где же мемориальные комнаты Горького? – интересуюсь я. – Здесь вроде бы музей писателя был – его кабинет, спальня…

Бурлацкий пренебрежительно пожимает плечами:

– Кому они нужны? Когда мы сюда заехали, музея здесь уже не было.

– А экспонаты куда делись? Личные вещи Горького?

– Понятия не имею. Архивы с вещами, наверное, в московский музей отвезли, а мебель здесь осталась. Она ведь еще от Морозовых, – Федор провел рукой по спинке красивого и явно дореволюционного кресла, – обслуга вроде Говорила, что много хлама выкинули, перед тем как дачу снова стали использовать по прямому назначению.

Угу… мало им госдач в ближнем Подмосковье, все хапают и хапают – Морозов, поди, в гробу переворачивается. А вещи Горького на свалку. Когда только нажрутся?.. И Никита их ведь тоже поощрял – берите, пользуйтесь народным добром, поправляйте драгоценное здоровье. А зачем на партийные деньги все эти старинные особняки содержать? Чтобы таким вот консультантам было комфортно бухать на природе? Даже эта небольшая группа товарищей успела уже поработать и в селе Волынском (Кунцево), и в Серебряном бору. А сколько еще госдач в распоряжении ЦК?

Наконец, в каминном зале, где мы расположились, появляется хмурый Яковлев. Демонстративно, словно меня не замечая, подходит к столу и кидает документы Бовину. Начинает ему недовольно выговаривать:

– Руководящая роль партии?! Саша, очнись, это анахронизм! Ты же видел, что мы записали в Конституции: двухпалатный парламент, общенародные выборы… А из кого в партии выбирать?!

– Андропов нас на британский флаг порвет. – Бовин поправляет рассыпавшиеся по массивному столу бумаги, потом шурует кочергой в камине, поправляя дрова. Огонь разгорается сильнее, поленья потрескивают, темные угли красиво переливаются жаром. – Такие свободы ни новое Политбюро, ни Гагарин не поймут!

– А мы их убедим! – Яковлев, наконец, подходит ко мне, протягивает руку. От него тоже ощутимо несет водкой. Обеденный стол уставлен бутылками с алкоголем – в «допинге» и других мелких удовольствиях здесь себе не отказывают даже в процессе работы.

– Александр Николаевич! – представляется мне «могильщик социализма», крепко жмет руку. И лицо такое доброе-доброе, куда до него Ленину с его прищуром! Остальные тоже вольготно рассаживаются за столом, наливают себе выпить. Появляется прислуга – две пожилые женщины, которые приносят закуски к аперитиву и даже заливное из судака.

– Русин, у нас тут все по-простому. – Яковлев приглашающе показывает на свободный стул рядом с собой, – садись, не стесняйся.

Берет пару чистых рюмок, наливает водки мне и себе. Я усаживаюсь рядом, краем глаза рассматриваю документы, что валяются на столе. У Бовина красивый бисерный почерк, изложение мыслей тоже не хромает – текст отлично структурирован, самые важные мысли подчеркнуты. Я читаю и тихо охреневаю. А это точно 64-й год?! Всего одиннадцать лет назад похоронили Сталина, а эти «ватиканцы» запросто переписывают главный закон страны, внося туда положения о конституционном суде, двухпалатном парламенте и свободной печати. А судя по разговору – Яковлев требует еще и многопартийности с элементами свободного рынка. Последнее вызывает бурные споры.

– Да не может быть частных предприятий в плановой экономике, – горячится Шахназаров. – Откуда им брать фонды? Как и по каким ценам потом продавать товары?

– Сверхплановая продукция, – отмахивается Яковлев. – Насчет цен и налогообложения – да, надо подумать. Может, запустим социалистические биржи?

Я тебе, сука, дам биржи и свободные цены! Инфляция 3000 процентов, разрушение одноконтурной платежной системы, экономическая смерть страны. Вот оно – нулевое поколение «младореформаторов» – духовные отцы гайдаров и чубайсов! Исток всех наших последующих бед. В голове набатом бухает вернувшееся СЛОВО. Я сам не замечаю, как от злости гну в руке серебряную вилку.

– Эй, Русин, – лукаво подмигивает мне «могильщик», который хоть и пьет, но все замечает. – Не вздумай нам тут столовое серебро портить – все добро казенное, потом замучаемся в хозотдел отписываться.

– Извините, задумался. – Я кидаю вилку на стол, махом выпиваю рюмку водки.

«Московская особая» лебедем летит в пустой желудок, по телу тут же разливается тепло. Я набрасываюсь на закуску, попутно отвечая на вопросы консультантов. Они легко переключаются с наскучивших споров о политике и экономике на литературу, живо интересуются моими творческими планами.

– Сборник стихов готовится к печати в «Молодой гвардии», – отвечаю я, переходя с закусок на первое. Острое харчо горит во рту – невольно хочется добавить еще водочки, чтобы «погасить огонь». – Январский номер журнала в работе. Готовится издание «Города» на английском. А вы для чего меня, собственно, позвали на дачу? В экономике я пока слабо разбираюсь и спорить насчет реформ вообще считаю преждевременным делом. Юрию Алексеевичу сначала бы почистить авгиевы конюшни, оставшиеся от Хрущева.

– Это какие же такие конюшни? – ехидно любопытствует Бурлацкий.

– Ну… например, миллиарды инвалютных рублей, что Никита закачал Насеру и другим арабам. Да и неграм перепало немало. – Я вытираю рот салфеткой. Окидываю печальным взглядом батарею бутылок с водкой. Кроме водки на столе стоят виски, коньяк и даже экзотическая греческая раки. Мощно бухают тут цековцы, мне с этими монстрами не тягаться. Я быстрее их под стол свалюсь. И что у трезвого на уме…

– Тут такое дело… – просвещает меня Бовин. – Нам поручили еще и блок по культурной и молодежной политике написать. А с «младотурками» – выходцами из ЦК ВЛКСМ – мы не очень ладим, это свора Шелепина, а тот, считай, скрытый сталинист.

– Был! – хохотнул Яковлев и снова потянулся за бутылкой.

– Ты же в связях с «младотурками» не замечен, – продолжил Бовин, – а о том, как в июле железного Шурика арестовывал, у нас на Старой площади теперь легенды ходят. К тому же все слышали о твоем литературном клубе «Метеорит», да и с Фурцевой, как мы знаем, ты на короткой ноге.

– Федин опять-таки тебя очень нам хвалил, – подхватывает Шахназаров. – Давай вместе подумаем, что можно предложить руководству в культурной сфере. Мы тут недавно обсуждали отмену цензуры в стране. Ну разве это дело, что чиновники из Минкульта решают: какому кинофильму выходить на экраны, а какому нет…

– …про что можно писать и какому спектаклю появляться на сцене, – добавляет Яковлев – Это же пещерный сталинизм. А мы его на двадцатом съезде решительно искоренили.

– Искоренили, да не весь, – вздыхает Арбатов, – еще чистить и чистить…

Я, наконец, понимаю, куда все идет. Меня не просто «вербуют» в эту банду, они еще и пытаются замазать наивного студента Русина «крамольными» идеями. Скажи я сейчас, что цензура – плохо, и эти ушлые ребятки не просто вставят эту идею в свой проект, но еще и дружно сошлются потом на меня.

– Отмена цензуры – это такое дело, что без бутылки не разберешься, – глубокомысленно изрекаю я и беру в руку «Особую». Наполняю всем до краев рюмки. – Давайте сначала выпьем за успех ваших начинаний.

Первый мой тост заходит на «ура», опрокинуть очередную рюмку никто не отказывается.

Страницы: «« « 4567891011 » »»