Закон Моисея Хармон Эми

По полю позади нас как ни в чем не бывало прогуливался Лакки, будто ничего страшного и не произошло.

– Видишь? Как только ты перестала гнаться за ним, он сам к тебе пришел. Он ревнует. Думает, что ты нашла ему замену.

Мы встретились взглядами, и я отстранилась от него, пытаясь вести себя так, словно уже сотню раз целовалась с другими парнями.

Моисей посмотрел на мои губы, и я спрятала руки в карманы, чтобы побороть искушение вновь притянуть его к себе и доказать, что я тоже неплохо могу руководить.

Словно прочитав мои мысли, Моисей кивнул на Лакки.

– Ступай. Ты выучила свой урок. Он не хочет, чтобы его объезжали.

Желание снова его поцеловать как рукой сняло. Стиснув зубы и сжав кулаки, я развернулась и промаршировала к своему коню.

Лакки пристально наблюдал за моим приближением, но не отступал и не напрягался. Не позволяя себе поддаться сомнениям, я схватила его за гриву и за секунду запрыгнула ему на спину. Он немного привстал на дыбы, покрутился, потоптался на месте, но я была к этому готова и не ослабила хватку.

И тогда Лакки сдался.

Я направила его в сторону дома и, не сдержавшись, оглянулась. Моисей стоял, как громом пораженный, с выражением чистого изумления на лице. Теперь пришла моя очередь посмеяться.

Глава 5. Моисей

Я спал на втором этаже, напротив спальни Пиби. Дом был старым, без кондиционеров, и к концу дня в верхних комнатах царила духота. Бабушку это никогда не заботило – она вечно мерзла, – но я каждую ночь открывал окно, мочил футболку и включал на полную мощность маленький вентилятор в углу, чтобы случайно не утонуть во сне в луже собственного пота.

Этим летом температура в Юте била все рекорды, но первая неделя августа выдалась самой невыносимой. Уже четвертую ночь подряд я несчастно ворочался в кровати и подумывал еще раз принять душ, чтобы остыть, как вдруг кто-то позвал меня по имени.

Я сел и прислушался.

– Моисей!

Выключил вентилятор и подождал.

– Моисей!

Выглянув в окно, я увидел под ним Джорджию в шортах и майке, с полотенцем, закинутым на шею, и большой пляжной сумкой в полоску.

Она радостно помахала мне, словно ее присутствие и странный выбор наряда были вполне логичны.

– Я уже собиралась пробраться к тебе в дом, но затем подумала, что ты можешь спать голым, и не захотела тебя смущать.

Я продолжал ошарашенно пялиться на нее. Она даже не пыталась понизить голос. Я оглянулся на комнату Пиби. В коридоре было темно, и из-под ее двери не просачивался свет, но я все равно на всякий случай прижал палец к губам и помотал головой. Понятия не имею, как она узнала, какая из комнат моя.

– Я собираюсь к водонапорной башне. Присоединяйся! Сейчас слишком жарко, чтобы спать, – все так же громко произнесла Джорджия.

– Тише! – зашипел я.

Она просто улыбнулась и покачала головой.

– Чем раньше ты переоденешься в плавки и спустишься с ключами от джипа, тем быстрее я заткнусь. Мы не можем поехать на Миртл. Она разбудит всех соседей.

Я аж хрюкнул от смеха, и Джорджия ухмыльнулась. Мы оба прекрасно понимали: если кто и грозил разбудить всех соседей – или как минимум мою бабушку, – то это она.

– Ай, черт с тобой. Сейчас действительно слишком жарко, чтобы уснуть, – я вздохнул, и ее губы расплылись в широкой улыбке.

– Встретимся у крыльца, – прошептала она.

О, вот теперь, добившись своего, Джорджия решила говорить потише.

Я никогда не был у водонапорной башни, но Джорджия показала мне узкую асфальтированную дорогу к югу от города, которая извивалась через поля и пересекала железнодорожные пути, пока не приводила к металлическому силосу с лестницей сбоку. На табличке рядом было написано, что все нарушители будут караться законом, да и проволочная ограда с замком на воротах не поощряла наши намерения, но Джорджию это не волновало.

– Я кучу раз перелезала через забор – это проще простого. Купаться в башне намного круче, чем в каньоне, куда я обычно хожу в отчаянные времена, но я не могу плавать здесь днем, иначе меня поймают и привлекут к ответственности «в полном соответствии с законом», – насмешливо процитировала она табличку. – Но прошлым летом я приходила сюда каждую неделю – всегда где-то в это же время, – и меня ни разу не поймали. Это мой личный бассейн.

Мысль, что Джорджия купалась здесь по ночам, совсем одна, без чьего-либо ведома, вызвала у меня мурашки по коже. Я помотал головой и вышел из джипа. Хорошо, что мне хватило ума надеть кроссовки, раз уж нам придется лазить по заборам. Джорджия вручила мне сумку и ловко перепрыгнула через ворота, словно и вправду делала это сотню раз. Я закинул сумку на плечо и тоже перелез без затруднений. Джорджия уверенно поднялась по лестнице, весело болтая всю дорогу.

Мы открыли маленькую дверь и, не закрывая ее, шагнули на узкий выступ, опоясывавший внутреннюю часть башни. От страха, что мы можем застрять в ней на многие дни, я также подпер дверцу обувью и несколько раз проверил ручку.

– Она запирается снаружи, глупый. И замок сломан – как еще, по-твоему, мы бы получили башню в свое полное распоряжение?

Джорджия достала светодиодный фонарик из своей полосатой сумки, которая по-прежнему висела у меня на плече, и включила его, освещая всю водонапорную башню. Из-за игры света и плеска воды она напоминала пещеру.

– А теперь закрой дверь, чтобы никто не увидел свет.

Я тут же повиновался.

– Круто, да?

Стоило признать, это действительно было круто. Фонарик откидывал наши тени на стены, и Джорджия потанцевала перед ним, вызывая смех у нас обоих.

– Ты упадешь, – предупредил я, когда она начала повторять популярный танец из «Триллера» Майкла Джексона: с руками как у зомби и шагами вбок на носочках.

Выступ был недостаточно широким для танцев, но Джорджия, по всей видимости, считала иначе. Я стянул футболку через голову, положил ее на наши полотенца и всмотрелся в гладкую черную поверхность, ожидая дальнейших инструкций. Первым я не прыгну ни за какие коврижки.

Джорджия сняла майку и отшвырнула шорты в сторону, почти полностью оголяясь, не считая голубого бикини. Я совершенно позабыл о воде и о страшном чудище, которое наверняка притаилось на глубине и любило полакомиться темным мясом. Джорджия меня спасет. Я с радостью ей позволю – в таком-то купальнике. Она была стройной и подтянутой, с удивительными изгибами и округлостями во всех нужных местах. Но лучше всего было то, что ее это, казалось, абсолютно не заботило – она выглядела полностью уверенной в своем внешнем виде и не считала нужным красоваться передо мной, чтобы я высказал свое одобрение.

Джорджия потянулась за моей рукой, но я резко отпрянул – мне нужно было морально настроиться перед прыжком.

– Мы прыгнем вместе. Первый прыжок всегда самый лучший. Вода здесь просто замечательная, вот увидишь.

Она продолжила протягивать мне руку, но я не поддавался.

– Да ладно, Моисей! Я позволю тебе руководить.

Ее шелковый голосок, отражающийся от металлических стен, был заманчивее, чем у любой певицы в любом ночном клубе страны. Хочешь не хочешь, а пора было прыгать в воду, иначе я мог опозориться в своих тонких плавках. Я взял Джорджию за руку и без предупреждений нырнул, затягивая нас обоих на чернильную глубину. Вопли Джорджии поглотил поток воды, сомкнувшейся над моей головой, и я отпустил ее руку, чтобы всплыть на поверхность.

Мы начали отплевываться – я от страха, Джорджия от смеха, – но он был таким заразительным, что вскоре я присоединился к ней. Она брызгала в меня, трещала без умолку и дурачилась в подрагивающих тенях, что выплясывали на стенах. Как ни странно, нам было совершенно комфортно в компании друг друга, и мы плавали очень долгое время, не заботясь ни о позднем часе, ни о том, что нас могут найти.

Только облокотившись на выступ, чтобы немного передохнуть, я заметил переливающиеся блики воды на стене перед собой, из-за чего она будто сияла. Я вытянул руку и провел по ним пальцем, гадая, как бы передать это сияние краской. Джорджия пристроилась рядом и наблюдала, как я вырисовываю невидимые линии.

– Когда ты берешься за новую картину… у тебя есть для нее задумка? Или ты просто отдаешься на волю сердца? – тихо спросила она.

Хороший вопрос, даже милый, и ее доброта послужила ключиком к чему-то внутри меня, что, как правило, я предпочитал держать взаперти. И все же свой ответ я подбирал тщательно, не желая полностью ей открываться и портить этот момент горькой правдой. Но в то же время мне не хотелось врать и омрачать воспоминания об этом дне.

– Я вижу многое… чего не хотел бы видеть. Мою голову затапливают образы, о которых я предпочел бы не думать. Галлюцинации, видения… или же у меня просто слишком бурное воображение. Ты как-то сказала, что у меня ломкий разум, но не он один. Небо тоже покрыто трещинами, и порой я вижу, что находится по другую сторону.

Я украдкой посмотрел на Джорджию, чтобы проверить, не напугало ли ее мое признание. Но она выглядела не напуганной, а заинтригованной, восхищенной. Прекрасной. Воодушевившись ее реакцией, я продолжил:

– В детстве я часто боялся. Когда я приезжал на лето к Пиби, она пыталась успокоить меня сказками. Библейскими историями. Она даже рассказала мне о Моисее – младенце, которого нашли в корзине, прямо как меня. Кстати, так я и получил свое имя.

Джорджия кивнула. Все это знали.

– Бабушка зачитывала мне их, чтобы отвлечь на мысли о чем-то приятном. Но по-настоящему все изменилось, когда она показала мне картины. У нее была книга с сакральными произведениями искусства. Кто-то пожертвовал ее церкви, но Пиби забрала книгу домой, чтобы никто не оскорбился из-за иллюстраций с обнаженными белыми людьми. Она зарисовала все причинные места черным маркером.

Джорджия рассмеялась, и у меня перехватило дыхание. От ее смеха, грудного и мелодичного, мое сердце начало раздуваться, как воздушный шарик, увеличиваясь и увеличиваясь в размерах, пока мне не стало трудно дышать.

– Значит, тебе приглянулись те картины? – поторопила Джорджия, когда я слишком долго простоял в молчании.

– Ага.

Она снова рассмеялась.

– Но не из-за голых людей! – я почувствовал себя нелепо и начал заливаться краской. – Мне нравилась красота. Цвета. Страдания.

– Страдания?

– Они не имели ко мне никакого отношения. Эти страдания были очевидны каждому, не только мне. И никто не ждал, что я каким-то чудом решу все проблемы.

Взгляд Джорджии прошелся по моему лицу – мимолетно, словно шепот – и тут же вернулся к моим пальцам.

– Ты когда-нибудь видела «Пьету»? – Я хотел, чтобы она вновь взглянула на меня, и добился своего.

– Что это? – спросила Джорджия.

– Ее создал Микеланджело. Это скульптура Девы Марии, держащей Христа. Ее сына. После его смерти.

Я замолк, сам не зная, зачем ей об этом рассказываю. Что-то мне подсказывало, что Джорджию это мало интересует. Но я все равно продолжил:

– Ее лицо, лицо Мадонны… оно такое прекрасное. Умиротворенное. Сама скульптура мне не очень нравится, но лицо Марии просто невероятное. Когда образы в моей голове становятся невыносимыми, я вспоминаю о ней и пытаюсь думать о чем-то другом. О красках и игре света в картинах Мане, о деталях в картинах Вермеера. Он прорисовывал все до мельчайших подробностей: маленькие трещинки на стене, пятно на воротнике, один гвоздь – и в этих мелочах, в их идеальной простоте, присутствует своя красота. Я пытаюсь потеснить этими мыслями те, что не могу контролировать, что не хочу видеть, но вынужден… беспрерывно.

Я наконец замолчал. Мое дыхание сбилось, язык будто онемел, как если бы я исчерпал свой дневной лимит слов, и мои губы ослабли от нагрузки. Не помню, когда я в последний раз столько говорил.

– Идеальная простота… – выдохнула Джорджия.

Она подняла руку и провела по влажной дорожке, которую я вывел пальцем, будто тоже хотела рисовать. А затем твердо на меня посмотрела.

– Я очень простая девушка, Моисей, и всегда ею буду. Я это понимаю. Я не умею рисовать. Не знаю, кто такой Вермеер или Мане. Но если ты считаешь, что в простоте есть своя красота, это дает мне надежду. И, возможно, однажды, когда тебе потребуется сбежать от страданий в твоей голове, ты подумаешь обо мне.

В тени ее карие глаза казались черными – того же цвета, что и вода, в которой мы купались, – и я слепо пытался найти какую-то опору, чтобы не утонуть в них.

Правая рука Джорджии по-прежнему была прижата к стене рядом с моей, и я начал обводить ее пальцы – как ребенок обводит мелками свою ладонь, вверх, вниз и вокруг, – пока не остановился у большого пальца. Затем легонько, как перышко, поднялся к ее плечу. Очертил хрупкие ключицы, продвигаясь ко второму плечу, и спустился вниз по левой руке. Нащупав ее пальцы, я переплелся с ними своими и крепко сжал. Я ждал, что она подастся вперед и прижмется ко мне губами, возьмет контроль над ситуацией, как обычно. Но Джорджия не двигалась – просто держала мою руку под водой и наблюдала за мной. И тогда я сдался. С превеликим удовольствием.

Ее губы были мокрыми и холодными, как, наверное, и мои. Но тепло ее языка поприветствовало меня жаркими объятиями, и я прильнул к ней со вздохом, который непременно бы меня опозорил, если бы она не вторила ему своим собственным.

Джорджия

Мы с Моисеем наблюдали, как мои родители проводят сеанс иппотерапии с небольшой группой наркоманов из реабилитационного центра Ричфилда, находившегося в часе езды южнее Левана. Раз в две недели к нашему дому подъезжал фургон с молодежью – детьми моего возраста и чуть постарше, – и на протяжении двух часов родители позволяли им общаться с лошадьми в круглом загоне, проводя череду различных упражнений, чтобы они разобрались в собственной жизни.

Я помогала на сеансах с детьми, страдающими аутизмом и катавшимися на лошадях для физической реабилитации, но, если клиенты были моими ровесниками или старше, родители запрещали мне участвовать или даже работать с лошадьми. Поэтому я пошла к Кэтлин, зная, что Моисей должен был уже закончить чинить забор, и заманила его на задний двор при помощи колы и двух кусочков пирога с лимонной меренгой, которым радостно поделилась его прабабушка. Я ей нравилась, и она всеми силами помогала мне, когда Моисей делал вид, что не хочет ни моей компании, ни пирога, хотя мы обе прекрасно знали, что это не так.

С нашего места на лужайке не было слышно, что говорили родители, но зато с нее открывался хороший вид. Мы находились достаточно далеко, чтобы не привлекать их внимание, и при этом могли наблюдать, как проходит терапия. Будучи по натуре любопытной, я пыталась понять, какие дети еще приедут, а какие закончили девяностодневную программу или добились желаемого результата раньше времени. Я мысленно запоминала тех, кто выглядел несчастно, и тех, кто делал успехи.

– Как они называются? У разных окрасов разные названия, верно? – внезапно поинтересовался Моисей, глядя на лошадей в загоне.

Он держал в руках кисть, словно прихватил ее по привычке, и крутил между пальцев, как барабанщики рок-групп палочки.

– У них полно мастей и окрасов! В смысле, ясное дело, что все они лошади, но у каждой смеси свое название. – Я показала на каштанового жеребца в углу. – Видишь его? Мерла? Он бурый, а Сакетт – соловой масти. Долли гнедая, а Лакки – вороной.

– Вороной?

– Да. Он полностью черный, – ответила я, и глазом не моргнув.

– Что ж, это легко запомнить, – посмеялся Моисей.

– Ага. Есть серые, черные, рыжие и белые. Реба чубарая, серая с пятнами на крестце. Но мы не любим вешать на них подобные ярлыки на иппотерапии. И мы не зовем их по именам. Мы даже не говорим нашим клиентам, кто из них кобылы, а кто жеребцы.

– Почему? Это не политкорректно? – подколол Моисей.

Он снова рассмеялся, и я толкнула его локтем. Мне нравилось, что он проявлял интерес и выглядел расслабленно. Если бы только мне удалось затащить его в загон…

– Потому что клиент должен отождествлять себя с лошадью и сам повесить на нее ярлык. Если лошадь демонстрирует определенную модель поведения, с которой клиент должен себя проассоциировать, ты не захочешь, чтобы у него были какие-либо предубеждения по поводу ее пола или масти. Тогда его мнение о лошади будет основано на том, кого он хочет в ней видеть.

Я говорила прямо как моя мать и мысленно погладила себя по спинке за то, что мне удалось все правильно объяснить. Я выросла на рассказах об иппотерапии, но никогда не пробовала сама изложить ее суть.

– Бессмыслица какая-то.

– Ладно. Давай представим, что у тебя проблемы с матерью.

Взгляд Моисея так и кричал: «Даже не начинай!» Так что, естественно, я продолжила развивать тему:

– Представим, что ты на сеансе терапии и рассказываешь о своих чувствах к матери. И лошадь начинает демонстрировать определенный тип поведения, который внезапно объясняет твое поведение… или твоей матери. Если мы тебе с ходу скажем, что это жеребец по кличке Горди, ты не сможешь проассоциировать его со своей матерью. Во время терапии лошади будут кем угодно, кем клиент захочет их видеть.

– Значит, ты бы не хотела, чтобы я заметил, что та соловая лошадь с белой гривой и бронзовой шерсткой похожа на тебя и постоянно всем досаждает?

– Сакетт? – за него мне было обиднее, чем за себя. – Сакетт никому не досаждает! И это он, что лишь подтверждает мои слова о предубеждениях. Если бы ты знал, что это конь, а не кобыла, то не смог бы увидеть в нем Джорджию и наговорить гадостей. Сакетт умный! И когда ситуация накаляется, можешь даже не сомневаться: Сакетт окажется в самой гуще событий!

В моем голосе сквозили обиженные нотки, и я с пару секунд сердито прожигала Моисея взглядом, прежде чем самой перейти в атаку.

– А ты – точная копия Лакки!

Моисей старался сохранять каменное выражение лица, но я видела, что ему весело.

– Потому что он черный?

– Нет, тупица. Потому что он любит меня, но постоянно делает вид, что не хочет иметь со мной ничего общего! – парировала я.

Моисей подавился, и я хорошенько ударила его в живот, отчего он резко втянул воздух и схватил меня за руки.

– Значит, ты не хочешь, чтобы клиенты обращали внимание на окрас. Ты же знаешь, что это не в природе человека.

Моисей поднял мои руки над головой и всмотрелся в мое раскрасневшееся лицо. Удостоверившись, что я больше не буду драться, он ослабил хватку, снова посмотрел на лошадей и продолжил:

– Люди всегда говорят, что им плевать на цвет кожи. И я их понимаю. Но, возможно, вместо того чтобы не обращать на них внимание, нам нужно отмечать все цвета, всю палитру. Меня немного бесит, что мы должны игнорировать наши различия, хотя в них нет ничего плохого.

Я только и могла, что пялиться на него. Он был так прекрасен. И мне нравилось, когда он затрагивал со мной серьезные темы и пускался в философию. Нравилось до такой степени, что даже не хотелось ничего добавить к его словам. После нескольких долгих минут в молчании Моисей наконец посмотрел на меня и заметил мой взгляд.

– Мне нравится твоя кожа. Цвет твоих глаз. Я что, должен просто это игнорировать? – прошептал он, и мое сердце галопом промчалось по загону, перепрыгнуло через забор и счастливо вернулось ко мне.

– Тебе нравится моя кожа? – ошеломленно выдохнула я.

– Да, – признался Моисей и снова перевел взгляд на лошадей.

Это самое приятное, что он когда-либо мне говорил. Я довольно разлеглась на газоне, не желая нарушать этот момент.

– Если бы ты рисовал меня, то какие бы краски использовал?

– Коричневую, белую, золотую, розовую, персиковую, – Моисей вздохнул. – Пришлось бы экспериментировать.

– Ты меня нарисуешь? – Мне этого отчаянно хотелось.

– Нет, – снова вздохнул он.

– Почему?

Я пыталась не выдать своих раненых чувств.

– Мне легче рисовать образы из головы, чем то, что я вижу собственными глазами.

– Тогда… нарисуй меня по памяти, – я села и закрыла его глаза ладонями. – Зажмурься. Вот так. Теперь представь меня. Ага. Видишь? Я соловая, которая постоянно действует тебе на нервы.

Его губы изогнулись в улыбке, будто он хотел рассмеяться, но рук я не убрала.

– Нет, не открывай. Кисть уже у тебя. А вот и холст, – я подняла его ладонь к своему лицу. – Теперь рисуй.

Моисей опустил руку на колени, явно ведя внутреннюю борьбу. Я убрала ладони с его глаз, но он их не открывал. Затем он снова поднял руку и легонько провел сухой кисточкой по моему лицу.

– Что это было?

– Мой лоб.

– Какая сторона?

– Левая.

– А это?

– Щека.

– А это?

– Подбородок.

Мне было щекотно, но я не осмеливалась пошевелиться. Моисей обвел изгиб моего подбородка и провел прямую линию к шее. Я сглотнула, когда кисть скользнула по моему горлу к груди. У моей футболки был V-образный вырез, и Моисей, по-прежнему прижимая кисть к коже, остановился прямо над моим сердцем. Но глаза все так же не открывал.

– Если бы я рисовал тебя, мне понадобились бы все оттенки, – внезапно произнес он мечтательным голосом, будто не сомневался, что не сможет меня нарисовать… но очень хотел. – У тебя были бы алые губы, персиковая кожа и эбеновые глаза с фиолетовыми тенями. Твои волосы были бы прорежены золотыми, белыми и голубыми прядями, а кожа затенена карамельной и кремовой красками, с вкраплениями розового и коричного.

В процессе разговора он водил кистью в разные стороны, будто действительно мысленно рисовал меня. А затем вдруг остановился и открыл глаза. Мое дыхание замерло, и я попыталась незаметно выдохнуть. Но Моисей знал. Знал, какое воздействие оказали его слова. Он откинул кисть и встал, нарушая заклятие, наложенное его ласковыми мазками и нашептываемыми словами. А затем пошел в дом, бросив меня на газоне, но я могла поклясться, что слышала, как он пробормотал себе под нос:

– Я не могу нарисовать тебя, Джорджия… ты жива.

Глава 6. Моисей

Джорджия все никак от меня не отставала. Я всеми силами пытался ее отшить – мне были ни к чему ее попытки меня охомутать. Я собирался покинуть этот город, как только представится возможность, и Джорджия не входила в мои планы. Большую часть времени я обращался с ней как с дерьмом, но она просто отмахивалась от моих нападок и приходила за добавкой. Ее ничто не могло смутить и уж тем более отвадить от меня. Проблема заключалась в том, что мне нравилось с ней целоваться. Нравилось запускать пальцы в ее шелковистые волосы, нравилось, как она прижималась ко мне всем телом, требуя и неизменно получая мое внимание – каждый чертов раз.

А еще она смешила меня, хотя я не из тех, кого легко развеселить. Я ругался чаще, чем улыбался. В моей жизни попросту было мало веселого. Но Джорджии всегда удавалось поднять мне настроение. Довольно трудно оттолкнуть человека, когда ты с ним постоянно шутишь и целуешься. Вот она и не уходила.

Я думал, что после той ночи на родео, когда ее напугали и связали, у Джорджии поубавится спеси. Вот Терренс Андерсон, чье мнение о ней состояло из одной нецензурщины, определенно сбавил спесь, когда я прижал его через пару дней после фестиваля и объяснил, что мальчики, которые любит баловаться веревками, легко могут порезаться о ножик, которым любят баловаться мужчины. Откровенно говоря, я хорошо умел орудовать ножом – мог метнуть его и попасть прямо в цель с расстояния в двадцать шагов, – и исчерпывающе ему это растолковал. Я взял большой разделочный нож с кухни Пиби и оставил Терренсу царапину на щеке – прямо на том же месте, где кровоточила щека Джорджии.

Терренс твердил, что не нападал на нее. Но при этом его глаза подозрительно бегали. Даже если он этого не делал, он все равно был придурком, так что совесть меня не мучила. Я жалел лишь об одном: что мне вообще пришлось его припугнуть. Проблемы Джорджии меня не касались. Она была моей проблемой. Как сейчас, когда она решила помочь мне чинить забор, постоянно болтала, смешила меня и тем самым бесила.

– С тобой толку не будет. Скоро пойдет дождь, и я не успею закончить. Эта часть забора уже достала меня, а ты не помогаешь.

– Хнык, хнык, хнык, – Джорджия вздохнула. – Мы с тобой оба прекрасно знаем, что я мастер по починке заборов.

Я рассмеялся. Снова.

– Да ты в этом ужасна! Еще и перчатки забыла! И из-за того, что мне пришлось отдать тебе свои, мои руки теперь похожи на дикобразов от всех этих чертовых заноз. Говорю – от тебя помощи никакой.

– Так, Моисей, с меня хватит. Назови мне пять плюсов, – рявкнула Джорджия, как сержант, приказывающий отжаться.

– Пять плюсов?

– Пять плюсов этого дня. Пять положительных моментов, за которые ты благодарен жизни. Вперед.

Я угрюмо уставился на нее.

– Ладно, я начну. Это легко. Первые пять плюсов, которые приходят в голову: бекон, мокрые салфетки, Тим Макгро, тушь для ресниц и розмарин.

– Довольно странный набор, – заметил я.

– Ты сам говорил, что нужно искать красоту в мелочах. Как там звали того художника? Вермеер?

– Вермеер был не просто художником, а живописцем, – хмуро возразил я.

– Но он рисовал гвозди, пятна и трещины в стенах, верно?

Меня впечатлило, что она запомнила.

– Суть этой игры такая же – искать прекрасное в обыденном. Единственное правило – быть благодарным. Мама с папой постоянно ее используют. В нашем доме запрещено ныть, приемные дети быстро это усваивают. Как только ты начинаешь жалеть себя или ворчать, что твоя жизнь отстой, то немедленно должен назвать пять плюсов.

– Я могу назвать пять минусов, которые действуют мне на нервы, – я саркастично улыбнулся. – На первом месте мои перчатки, которые ты забрала. Далее следуют твои дурацкие списки и тот факт, что ты назвала Вермеера художником.

– Ты сам отдал мне перчатки! И да, игра раздражает, но в ней что-то есть. Она смещает акценты, пусть и всего на минуту. И пресекает твое нытье. У меня была младшая приемная сестра, которая всегда называла одни и те же плюсы. Туалетная бумага, спагетти в томатном соусе, шнурки, лампочки и храп ее матери. Когда она пришла к нам, у нее были с собой только шлепанцы. Мы купили ей кроссовки со светящимися зелеными шнурками и розовыми сердечками. Она постоянно ходила в них и смотрела на шнурки.

– Ей нравился храп ее матери?

– Он значил, что ее мать все еще жива.

Мне стало немного дурно. Дети по всему миру терпят слишком много дерьма от тех, кто должен заботиться о них больше всех. А затем эти дети взрослеют, и все повторяется. Наверное, в моем случае тоже так будет, если у меня когда-нибудь появятся дети. Тем больше причин их не заводить. Пока я размышлял о тленности человечества, Джорджия продолжила:

– Мама предлагает детям назвать ей пять вещей, которые их беспокоят, о которых им нужно выговориться. Перечисляя, они загибают пальцы. – Джорджия взяла мою ладонь и продемонстрировала: – Например, «Я устал». «Я скучаю по маме». «Я не хочу здесь находиться». «Не хочу идти в школу». «Мне страшно». Да что угодно. Затем, выразив свои негативные чувства, они зажимают кулак и выбрасывают их. – Она сжала мои пальцы в кулак и показала движение, выбрасывая воображаемый комок жалоб. – После этого они должны назвать пять плюсов. Это помогает им перестроить свое мышление и напоминает, что, даже когда жизнь кажется отстойной, она не всегда такая.

Джорджия выжидающе посмотрела на меня, по-прежнему держа мою руку. Я уставился в ответ.

– Давай же, Моисей. Пять плюсов. Начинай.

– Не могу, – отрезал я.

– Конечно же, можешь. Я могу назвать их за тебя, но это так не работает. Ты должен испытывать благодарность.

– Ладно, назови пять плюсов за меня, – огрызнулся я, убирая руку из ее хватки. – Думаешь, ты так хорошо меня знаешь?

Мой голос оставался спокойным, но кожу покалывало от злости, которую я никак не мог подавить. Джорджия Шеперд считала, что разгадала тайну жизни, но она пережила слишком мало страданий, чтобы хоть сколько-то в ней разбираться.

Джорджия упрямо схватила меня за руку и ласково поцеловала каждый мой палец, перечисляя плюсы:

– Глаза Джорджии. Волосы Джорджии. Улыбка Джорджии. Характер Джорджии. Поцелуи Джорджии, – она похлопала ресничками. – Видишь? Безусловные плюсы для Моисея.

С этим было не поспорить. Все эти пункты определенно можно было отнести к плюсам.

– Ну что, довольна собой? – я покачал головой и невольно улыбнулся.

Мои пальцы покалывало от ее поцелуев, и мне хотелось, чтобы она продолжила. Каким-то образом Джорджия это знала. Она вновь прижала мою ладонь к своим губам.

– А вот мои, – она поцеловала мой мизинец. – Глаза Моисея. – Перешла к безымянному пальцу. – Улыбка Моисея. – Затем к среднему. – Смех Моисея. – Ее губы были такими мягкими. – Картины Моисея. – Дойдя до большого пальца, она ласково прижалась к подушечке. – Поцелуи Моисея.

И тогда Джорджия поцеловала мою ладонь.

– Вот такие мои пять плюсов на сегодня. Такими же они были вчера, будут завтра и послезавтра, пока твои поцелуи мне не наскучат. И тогда мы придумаем что-нибудь поинтереснее.

Джорджия

Все на него пялились. Даже несмотря на то, что шла только вторая неделя учебного года и Моисей был новеньким, все его знали. Точнее, о нем. Для начала, он был черным, а в маленькой школе с преимущественно белыми детьми это бросалось в глаза. К тому же он был красивым. Но мы не поэтому пялились. Моисей пришел в кабинет английской литературы и рисовал на доске, хотя по расписанию у него был другой урок. Вернувшись с большой перемены, мы обнаружили на двух больших досках рисунок, подобных которому не видел ни один из учеников. Ну, кроме меня. Я хорошо знала, на что способен Моисей.

Он внезапно замер, будто разрывался между желанием завершить свой шедевр и сбежать из кабинета. А затем пришла мисс Мюррей, и второй вариант самоисключился. На его смуглой щеке остался черный мазок, ладони тоже были испачканы, как если бы он тушевал ими эротическую картину за его спиной. Моисей смущенно переминался с ноги на ногу, его округленные золотистые глаза забегали, как у загнанного в угол зверька. А его определенно загнали в угол. Мисс Мюррей застыла в дверном проеме и не сводила взгляда с доски. Посмотрев на нее, чтобы оценить, ждет ли Моисея выговор или, того хуже, исключение из школы, я заметила, что по щекам учительницы текут слезы, и она изумленно прикрывала руками рот. Довольно странная реакция.

Мисс Мюррей тяжело было заставить прослезиться. Обычно она вела себя строго и сдержанно. Как любой хороший учитель, она не кричала и не поддавалась эмоциям, когда ученики проявляли неуважение или портачили, что я очень ценила. Школа и без учительской драмы была настоящим сумасшедшим домом. Если мисс Мюррей была чем-то недовольна, как правило, она просто уничтожала нас взглядом и заваливала домашней работой. Но не плакала.

Плохи дела. Очевидно, Моисей тоже это понимал, поскольку он уронил маркер и отошел, вертя головой из стороны в сторону, будто пытался найти пути к отступлению.

– Что это вообще такое? – спросил Чарли Морган. Он никогда не умел держать язык за зубами. Обычно меня бесила его болтливость, но сейчас я была ему признательна. Меня тоже это интересовало. Чарли показал на доску. – Это водопад?

Когда Моисей не ответил, он продолжил:

– А за водопадом… это люди, верно? – Чарли рассмеялся. – Они целуются! И, по-моему, на них нет одежды.

Некоторые мои одноклассники посмеялись, но наши взгляды были прикованы к воде, стекающей со скал по бокам от пары, которая почти скрылась за серебристым потоком. Если прищуриться, размывая границы черных очертаний на неромантичной белой доске, я почти могла представить, что картина реальна, что люди за водопадом живут и дышат, что они действительно целуются, а мы всматриваемся в брызги, наблюдая за их интимной встречей. И да, они определенно были голыми. Мои щеки зарделись, и я отвернулась. От рисунка Моисея мне стало неуютно в собственной шкуре, мое тело изнывало от желания, которое всегда пробуждалось в его присутствии. Это натолкнуло меня на мысли о той ночи в водонапорной башне: о наших поцелуях и жаре в моем животе, который не исчез даже после того, как мы попрощались.

– Это ты нарисовал? – спросил кто-то позади меня. По голосу было похоже на Кирстен, но я не стала поворачиваться и проверять. – Очень красиво. Ты замечательный художник.

– Класс, тихо! – Мисс Мюррей вновь обрела голос, хотя он дрожал, будто она все еще плакала. – Пожалуйста, выйдите из кабинета. Вместе с вещами. Поработайте пока над эссе, которое я задала вам на пятницу. Моисей, а ты останься.

Работа над эссе интриговала меня в разы меньше, чем причина, по которой мисс Мюррей прослезилась от вида обнаженных людей на доске, нарисованных не кем иным, как самим Моисеем Райтом – моим Моисеем. Который по совместительству был самым странным человеком из всех, кого я встречала. В любом случае отмена урока лучше, чем получить выволочку, да и выбора у меня не было. Мы все неохотно встали и начали выходить за дверь. Я шла последней и встретилась взглядом с Моисеем, прежде чем закрыть ее за собой. Он выглядел так, будто хотел позвать меня, объясниться. Но затем дверь захлопнулась, и я оказалась по другую сторону. И все же мне показалось, что я услышала, как мисс Мюррей задала Моисею очень странный вопрос:

– Откуда? Откуда ты знаешь о Рэе?

Джорджия

Моисея временно отстранили от занятий. По всей видимости, мисс Мюррей не понравилось, что он нарисовал на ее доске голых людей, целующихся под водопадом. Честно говоря, я немного удивилась. Мне не показалось, что рисунок нес насмешливый характер. Но, полагаю, для школьного кабинета в нем было слишком много эротизма. Я снова покраснела и задалась вопросом, о чем только думал Моисей. Что толкнуло его на такой сумасбродный поступок? Может, он хотел привлечь к себе внимание? Школьный год только начался, до мая было еще далеко, и судя по тому, что мне удалось выудить из него, он не мог себе позволить пропускать занятия. Ему попросту не хватит оценок, чтобы окончить школу, если он не будет надрывать задницу. А отстранение звучало довольно контрпродуктивно.

Я не сомневалась, что его прабабушка сможет подергать за ниточки и все уладить, но в течение следующих двух месяцев он только и делал, что попадал в неприятности. Моисей разрисовал еще одну конюшню черной, серебряной и золотой красками, и рисунок выглядел так натурально, что казалось, будто всю северную часть поглотила черная дыра, оставившая после себя свирепую бурю. Спустя какое-то время я узнала, что тридцать лет назад в амбар ударила молния, сжигая его дотла, и тогда погиб человек. Мужчина пытался вывести лошадей и сгорел в пожаре. Услышав предысторию, рисунок уже не казался мне таким прекрасным.

В конце концов конюшню восстановили, а вдова того мужчины вновь вышла замуж, но Шарлотту Баттерс не особо впечатлили художественные способности Моисея, и она оповестила весь город, что считала его шутку непомерно жестокой. Хотя мне казалось, что это просто неудачное совпадение. Мне было бы жалко закрашивать что-то столь восхитительное, но Шарлотта все свирепствовала, и Кэтлин пришлось пригладить ей перышки, пообещав, что Моисей все исправит. И в придачу перекрасит всю остальную часть амбара в качестве возмещения ущерба. На этот раз никакого буйства красок или Сикстинской капеллы. Просто самый обычный красный амбар и долгие часы на стремянке. Само собой, я снова составила ему компанию, хоть он и пытался от меня отделаться. Как всегда.

Наступил октябрь, но несмотря на изменения в температуре воздуха и уменьшение светового дня, осень порадовала нас чередой неожиданно теплых деньков. Достаточно теплых, чтобы покраска конюшни после школы не вызывала полного отвращения, особенно когда это значило, что я увижусь с Моисеем… хочет он того или нет. У нас сложились очень странные отношения. В одну минуту он кричал, чтобы я проваливала, а в следующую целовал так, будто никогда не хотел отпускать.

Сказать, что я была взвинчена и сбита с толку, это ничего не сказать. Когда я явилась к нему в потрепанных джинсах и майке, пережившей сотню стирок, и предложила свою помощь, он окинул меня взглядом и зачитал перечень всего, что мне можно и нельзя делать. Как по мне, он слегка перебарщивал, учитывая, что мы всего лишь красили амбар. Когда он закончил свой исчерпывающий список инструкций и параметров, я шумно вздохнула и взяла кисть. Моисей пару минут скептически наблюдал за моими действиями, а затем отобрал у меня кисть и начал накладывать еще один слой краски поверх моей.

Когда я возмутилась, он прервал меня:

– Моя работа – мои правила.

– Правила, значит? Скорее, законы.

– Да. Закон Моисея, – он усмехнулся.

– Мне казалось, что закон Моисея – это Десять заповедей.

– Вряд ли у меня наберется так много.

– Ну, мы находимся в штате Джорджия, и здесь другие законы. Так что, когда ты в Джорджии…

– И когда я в Джорджии? – тихо, едва различимо спросил он.

Я покраснела, услышав сексуальный подтекст в его словах. Но будучи не из тех, кто идет на попятную, я все равно бахвалилась:

– Ха! Мечтай.

Страницы: «« 1234 »»

Читать бесплатно другие книги:

В Семирской Империи владение магией – преступление, за которое прямая дорога на костёр. За сто пятьд...
Из-за диверсии и повреждённого портала Виктор попадает на далёкую планету-каторгу. Вражда с пиратски...
Книги Розамунды Пилчер (1924–2019) знают и любят во всем мире. Ее романы незамысловаты и неторопливы...
Шесть лет Ника ждала, чтобы отомстить убийце сестры. Шесть лет Тимур провел за решеткой, а вернувшис...
Люди, никак не связанные между собой, умирают чудовищной смертью. У преступлений нет ничего общего, ...
«Грядут страшные времена, сбывается пророчество Бояново: истончится Грань Миров и падет Тьма на земл...