ПроЖИВАЯ. Как оставаться счастливым, проживая самые сложные моменты жизни Савельева Ольга

Кулончик

В юности я на шее носила кулончик-сердце, неровно разломанное на две половинки. Обе половинки висели на одной цепочке. Я думала, что встречу своего человека – и отдам половинку сердца ему.

Я встретила такого человека. И отдала половинку кулона.

В тот же день мы серьезно поссорились. Так серьезно, что захотелось немедленно расстаться и забыть о его существовании. Я полыхала обидой и негодованием: «Как я могла так ошибиться?»

Но уже к вечеру я успокоилась и заскучала. А утром мы помирились.

И так за жизнь еще сто тысяч раз.

Я поняла, что вот этот кулончик как символ полностью подходящих друг другу людей – иллюзия.

Так не бывает. Точнее, подходящие бывают, но идеально подходящие – нет.

Люди не половинки кулончика, и в самых идеальных отношениях всегда есть неидеальные моменты. Важно не циклиться на них и не пытаться стереть ластиком то, что в партнере вас не устраивает, чтобы он стал идеальным.

Есть такая старая притча про купца, который купил огромный алмаз с маленьким недостатком – крошечной трещинкой внутри. Он придумал, что расколет этот камень на два алмаза и сделает из них бриллианты.

Но все ювелиры, к которым он обращался, не захотели брать на себя ответственность: алмаз стоил целое состояние, неосторожный удар может просто раскрошить алмаз на горстку камушков, а они стоят дешево – и получится, что они просто испортят алмаз, а стоимость его рухнет от миллионов к копейкам.

Но один ювелир вдруг согласился на эту авантюру купца. Он позвал своего молодого подмастерья и поставил ему задачу: разбей алмаз.

Тот пожал плечами и одним ударом расколол алмаз на две половинки, как и хотел купец.

– Вот это да! – воскликнул купец. – Сколько уже работает у тебя этот паренек?

Купец был восхищен мастерством подмастерья.

– Он всего пару дней работает, – ответил ювелир. – Его рука не дрогнула, потому что он даже не понимает настоящей цены этого камня.

Притча хорошая, она о том, что порой, чем меньше мы представляем последствия своих поступков, тем легче на них решаемся.

Это я все к попытке воспитать из своего партнера идеальную половинку пазла…

Мы с моим будущим мужем были очень влюблены, но в первый же совместный отпуск выяснили, что мы практически несовместимы.

Я вот жаворонок. Встаю в шесть утра – и побежала жить: столько дел, столько дел.

А мой муж – сова. Встает в одиннадцать. Ощущает их как шесть утра. Потягивается, ползет на запах кофе.

Зато вечером, когда я уже устала и засыпаю, у него самый подъем. Айда гулять по ночному городу, смотри, какая красота!

Меня раздражал его график с самого начала: сколько можно спать?

Я хотела, чтобы он жил по моему распорядку, ведь мне очевидно, что так – лучше, больше можно успеть и быть значительно эффективнее.

Я будила его рано утром, вливала в клювик литр кофе, волокла в день. Он ходил за мной сонным теленком и немного приходил в себя только к полудню.

Зато вечером, когда мой запас сил окончательно иссякал, муж, находясь на самом пике, радостно тащил меня куда-то, где друзья и весело, а я, еле переставляя ноги, отчаянно боролась со сном и не могла оценить прелести ночного движа.

ЧАСТО МЫ ХОТИМ ИЗМЕНИТЬ ПАРТНЕРА ПОД СЕБЯ И СЕРДИМСЯ, КОГДА У НЕГО НЕ ПОЛУЧАЕТСЯ. А ЧТОБЫ ПОНЯТЬ, ПОЧЕМУ, ПОПРОБУЙТЕ ИЗМЕНИТЬ СЕБЯ ПОД НЕГО, И СРАЗУ СТАНЕТ ПОНЯТНО, ПОЧЕМУ НЕ ПОЛУЧАЕТСЯ. ПОТОМУ ЧТО ЭТО О-О-ОЧЕНЬ СЛОЖНО.

Я поняла, что любовь – это в гораздо большей степени глагол «принимать», чем «перевоспитать». Хотя бы потому, что мы уже не пластилиновые и почти не поддаемся дрессировке.

И цену мы плохо понимаем, которую можно заплатить, если без устали пилить и шлифовать партнера, доводя до совершенства. Он сам у себя уже прекрасный, это ты под свои лекала его подгоняешь.

У моей дочери Кати год назад был период «без молока невкусно». Она везде и во все добавляла молоко и говорила: «Вот теперь вкусно».

В кашу – ладно, в какао – ладно, но она могла и в суп налить молока, и в компот.

Однажды в приморском ресторанчике она, пока я отлучилась, долила молока мне в мохито (безалкогольный) и пояснила, что так стало совсем ням-ням. Мы тогда смеялись, что она изобрела новый напиток «молохито».

Но пить его было невозможно. А Катя сказала: ну правда вкусно? Нет. Не правда. Это точно не мохито.

Меняя кого-то под себя, можно заиграться и превратить его в кого-то неузнаваемого, невыносимо идеального, на ваш субъективный взгляд.

А в руках у вас останутся выпуклые части пазла партнера, которые вам показались лишними. Но не бывает ничего лишнего в чужом характере, и ломая его, вы непременно рано или поздно столкнетесь с последствиями.

Я долго ломала мужа. Мне казалось, что я не ломаю, а причиняю добро: делаю его лучше.

– Для кого лучше? – спрашивал муж.

– Для тебя, конечно, – я не понимала вопроса.

– Для меня лучше, если ты полюбишь меня таким, какой я уже есть, а не будешь постоянно отпиливать от меня куски характера. А то я уже просыпаюсь и думаю: «Ну, что со мной еще не так?»

Я задумалась.

Любовь – это принятие партнера со всеми шероховатостями его характера, а не мастерская по выпиливанию идеальных кулончиков.

Любить – это смотреть на партнера как на мечту, которая каждый день сбывается в прямом эфире твоей жизни с твоим непосредственным участием.

Мой муж любит говорить:

– Посмотри вокруг: все, что ты видишь – чья-то сбывшаяся мечта. Вот что ты видишь?

Я смотрю. Вижу магазинчик шаговой доступности с покосившейся вывеской. Салон красоты с давно немытыми окнами. Прудик с трехногой скамейкой.

– Ну-у-у, вывеску бы починить в магазине, окна бы помыть в салоне, скамейку бы поправить.

– О-о-о, Оля занимается любимым делом: шлифует мир вокруг до идеальности, оправдывающей ее ожидания.

– А что плохого?

– Да ничего. Просто ты замечаешь недостатки и вечно спотыкаешься о них. Сложно ходить по свету и вечно спотыкаться. Хочется же наслаждаться. И видеть в этом всем чью-то мечту, а не грязные окна.

Мне нравится эта мысль. И человек, который ее сказал.

ОЧЕНЬ ВАЖНО СКВОЗЬ НЕДОСТАТКИ ПАРТНЕРА (КОТОРЫЕ ЕСТЬ У ЛЮБОГО ЧЕЛОВЕКА, И У ВАС В ТОМ ЧИСЛЕ) РАЗГЛЯДЕТЬ В НЕМ СВОЮ МЕЧТУ.

– Только что ты помог мне разглядеть мою мечту, – говорю я мужу.

– Да? Где?

– Да вот, стоит напротив, болтает, лохматый…

– Я? О-о-о, какой комплимент!

– Да, ты. Но постричь тебя необходимо…

– О господи, ты невыносима.

– Ага, и не пытайся меня исправлять.

Все-таки я не ошиблась тогда, пару десятков лет назад, когда вручила ему вторую половинку кулончика.

Кошки

«Оля, это же не вы?» – в ужасе спрашивает меня в личке моя постоянная читательница, можно сказать поклонница, и кидает ссылку.

Я открываю пост. Он про меня. Со скринами. Смысл поста такой: «Посмотрите, какая хамка, а строит из себя святошу». И скрины, на которых я… реально грублю людям. Ну, может, и не грублю, но границы перехожу точно, кусаюсь, шиплю, ерничаю, язвлю и вообще.

Там на одном скрине, например, я пишу женщине с енотом на аватарке: «Да мне плевать на ваше мнение, кто вы вообще, енот?!!!» и много восклицательных знаков, которые выдают с потрохами, как мне на самом деле не плевать.

Можно было бы написать этому человеку с енотом иначе, достойно и спокойно, никого не обесценивая. Сказать, что критика без запроса от незнакомых людей, которые не знают ни меня, ни ситуации, не является для меня ценной и значимой.

Но так я могу написать сейчас, когда я спокойна, дома, в гармонии, а тогда… Тогда я впервые столкнулась с кибербуллингом и еще не знала, что с ним делать и как проживать такое.

Кибербуллинг – это травля в соцсетях, когда много людей одновременно приходят к тебе на страницу, чтобы написать гадость или сообщить, как они в тебе разочарованы. Все это сдобрено ярой агрессией и лютым обесцениванием.

Я тогда еще не знала, что на такие вещи отвечать надо юмором или игнором, и то при условии, что у тебя есть ресурс на юмор. У меня вот – не было. Я ощущала себя загнанным в угол зверьком, который шипит и кусается. Я заболела, не спала, злилась и не понимала, за что это мне и куда делась справедливость.

Может, закатилась под кровать, на которой я рыдаю уже неделю?

И вот моя поклонница пишет: «Это же не вы, правда?» Ну, смысл такой: «Вы же такая хорошая, вы же не станете так хамить?»

У меня сильный соблазн ответить ей: «Не я, конечно, не я». Потому что стыдно признать: это тоже я. Вот такая вот грубая, шипящая, царапающая – я. Мне не нравится быть такой, но я такой бываю.

Есть смешной (и не совсем приличный) анекдот про лекцию по анатомии в институте. Там профессор показывает студенту скелет и просит определить пол: кем был скелет при жизни – женщиной или мужчиной?

Студент трогает скелет, рассматривает и говорит:

– Та-а-ак… тут у нас был мужчина…

А скелет женский, и профессор, подмигнув, поправляет его:

– Не был, а бывал.

Вот по аналогии можно обыграть и мою грубость: нельзя сказать, что я БЫЛА грубой, можно сказать, что БЫВАЛА.

Я, конечно, стараюсь быть другой – спокойной и мудрой, учусь на своих ошибках, ценю полученный опыт, работаю над своими эмоциями.

Мое творчество не про «хорошая», а про «живая». А живые люди, они разные.

НЕ БЫВАЕТ ВООБЩЕ ТОЛЬКО ХОРОШИХ ЛЮДЕЙ ИЛИ ТОЛЬКО ПЛОХИХ. ВО ВСЕХ ЖИВУТ И АНГЕЛЫ, И ДЕМОНЫ, ПРОСТО В РАЗНЫХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ ОНИ ПРОЯВЛЯЮТСЯ В РАЗНОЙ КОНЦЕНТРАЦИИ.

Я не могу повернуть реальность вспять, вернуться туда, в те скрины, и приказать себе той, взбешенной, злой, напуганной: «Не смей опускаться до гадостей, ты же потом пожалеешь, тебе за это будет стыдно!» Зато я могу, прожив этот опыт, зафиксировать стыд и в следующий раз, когда меня кто-то обидит или заденет, найти в себе мудрость промолчать или ответить достойно.

У нас кошка появилась раньше, чем дети. И живет с нами уже больше двенадцати лет. Она мирная, спокойная и добрая.

Но однажды наш маленький двухлетний сын, играя с кошкой, больно прищемил ей хвост, и она в ответ поцарапала ему ручку.

Я помазала царапину зеленкой. Сын сначала хныкал, а потом ходил гордый и всем показывал вавку.

– Кто это тебя так? – спросила его соседка, Светлана Степанна.

– Киска, – наябедничал сын. – Киска Дасю цап.

– Это ему кошка руку разодрала? – обернулась ко мне изумленная соседка.

– Там маленькая царапина, – поправила я: мне не понравилось слово «разодрала», оно больше подходит зияющей ране, а не царапинке размером с сантиметр.

– Так ты накажи кошку, отвези в ветеринарку, пусть ей когти удалят. Это не так дорого. Есть такая операция – выдирают когти, – просветила меня соседка. – Чтоб кошке не повадно было детей царапать.

Я опешила. Такая мысль даже не приходила мне в голову. Не про когти даже, а про то, что наказать следует кошку.

Почему я должна наказывать кошку? За что? За то, что она кошка и у нее есть инстинкты?

Кошка – это вообще-то млекопитающее отряда хищник.

Она ничего такого криминального не сделала, просто была сама собой, защищалась. Ей сделали больно – она сделала больно.

Это тогда меня наказывать надо. Я же не уследила за их потасовкой.

– А где провинившимся людям удаляют ногти, Светлана Степанна, не подскажете? – спросила я, и, глядя на ее вытянувшееся от удивления лицо, добавила. – Ну а что? Это же я не справилась с материнством и владением домашним питомцем, и вот что случилось. Моя ответственность, меня и пытать давайте…

Царапина прошла через три дня. Соседка решила, что я сумасшедшая. Кошка живет с нами до сих пор, любимая и обожаемая всеми членами семьи.

Я по жизни, как моя кошка, мирная, спокойная и улыбчивая. Но если больно прищемить мне хвост, я могу поцарапать. Не для того, чтобы отомстить, а просто инстинктивно, защищаясь, обозначая границы: вот тут больно, не надо так, ш-ш-ш-ш.

Мы все немножко кошки в этом смысле. У нас есть образ того, какими мы хотим быть, и соответствие этому образу тем сложнее, чем идеальнее наши лекала.

Я точно знаю, что я не идеальная. Я разрешила себе это. Иногда я инстинктивно совершаю неправильные поступки, и мне за них бывает стыдно.

Но я себя больше не наказываю за то, что я кошка.

Я ПРИНИМАЮ СВОИХ АНГЕЛОВ И НЕ ОТРИЦАЮ СВОИХ ДЕМОНОВ. ЭЙ, РЕБЯТА, КАК ВЫ ТАМ? НЕСЛАДКО ВАМ, НАВЕРНОЕ? ПОСТАРАЮСЬ ВЫГУЛИВАТЬ ВАС ПОРЕЖЕ, НО ПОМНЮ ПРО ВАШЕ СУЩЕСТВОВАНИЕ.

Иногда у каждого из нас случается совсем плохой день. Тот самый, когда все идет наперекосяк, и мы, разрушенные этим днем, вдруг в довесок ко всему спотыкаемся о чье-то хамство или натыкаемся на грубость. Даже помня про свой выбор быть правильным и хорошим, нам в моменте просто не хватает на это сил: не хватает сил не быть кошкой.

И вместо того, чтобы промолчать в ответ или промурчать что-то милое, мы шипим и кусаемся. А потом сытые демоны уходят в чертоги характера, а мы зализываем раны и обещаем себе, что обязательно в следующий раз впишемся в собственные лекала идеальности.

– Да, это, к сожалению, была я, – отвечаю я поклоннице, которая после этого моего ответа, наверное, больше ею не будет. – Я не хорошая, я нормальная. Живая и обычная. Иногда я срываюсь. Вот как на этих скринах. Если это помешает вам любить мое творчество, я пойму. Но честной мне важнее быть, чем хорошей.

Я замираю в ожидании ответа. Его, может, и не будет, или он будет про разочарование во мне или про…

– О, а я сегодня с сестрой подралась… Нам, кстати, обеим по сорок лет. Не по пять. По сорок. И вот что… Вы-то с чужими деретесь, а я…

Я почему-то так смеялась после этого ответа, так смеялась. Не потому, что я радуюсь чужим дракам, а потому что ответ почти гениальный. Это же она меня так поддержать хотела. Что, мол, это я вздумала вас осуждать, у меня самой вон что творится…

Потому что кошки.

Все мы немножко кошки.

Мяу.

Глупая картошка

Новость о том, что бабушка умерла, настигла меня в другом городе.

Бабушка вырастила меня и была мне как мама. Я легла на диван, придавленная новостью, и не могла встать. Физически не могла.

Мне было тринадцать, я ощущала себя самым одиноким в мире человеком.

Там, где сейчас была моя бабушка, осталось все, что я любила: друзья, дом, сестра, игрушки – все. На похороны мы не полетим: нет возможности.

Я ощущала себя человеком, перед носом которого детство захлопнуло дверь: все, я закончилось.

Я мерзла и плакала. И лежала, уткнувшись в диван. Рядом, в соседней комнате, находились мои родители. Они не растили меня и совсем не знали, что делать с тринадцатилетним подростком, раздавленным горем.

Мама принесла мне кулек шоколадок. Положила рядом.

Я очень редко ела шоколад, и для меня эти сникерсы и марсы были бы настоящим богатством, но не в тот момент. Я не могла есть и не могла обрадоваться подарку. И не могла объяснить, почему я не могу есть и радоваться.

– Пожалуйста, не надо.

Я так и лежала, отвернувшись к стене.

В комнату вошел папа. С гитарой. Сел на мой диван и стал играть грустную мелодию. Я люблю гитару, а папу, играющего на гитаре, люблю еще сильнее.

Но в тот момент музыка так сильно резонировала с моим внутренним состоянием, что я, не поворачиваясь, хрипло попросила: «Пожалуйста, не надо».

Папа ушел.

Спустя полчаса мама втащила в комнату радиоприемник. Сказала, что есть прекрасное радио, его интересно слушать, она мне настроит, чтобы я не просто лежала, а просвещалась…

– Пожалуйста, не надо, – поморщилась я.

Они вышли из комнаты. Я слышала, как они ругаются за дверью, что-то обсуждают.

Прошло еще пару часов. Ко мне в комнату вошел сосед. Он был на пару лет старше меня, мама дала ему денег и попросила пригласить меня в кино. «Как бы невзначай».

Это была ужасная идея, худшая из возможных. Какой-то чужой, долговязый, смущенный парень переминается с ноги на ногу, зовет меня куда-то…

– Пожалуйста, не надо, – из последних сил прошу я.

Мне хочется орать: «ОСТАВЬТЕ МЕНЯ В ПОКОЕ!», но я не умею орать. Умею шептать «не надо, пожалуйста».

Даже потом, когда пройдет время, я не устану поражаться тому, как это было все… Не туда, не так, неуместно, не вовремя.

Я злилась на родителей: ну как же так можно не чувствовать человека, ребенка своего? Пихать в него шоколад, когда он не может есть, включать ему музыку, когда он хочет слушать тишину, знакомить с чужими, ненужными людьми… Какая-то какофония глупых поступков вместо понимания, любви и поддержки.

Прожить этот страшный период мне помогло то, что я вскоре пошла в новую школу, и новый стресс как бы перекрыл старый стресс. Я втянулась в школьные переживания: неуспеваемость по программе, сложные одноклассники, первая двойка – все это было про жизнь, и она звала в себя, а бабушка просто поселилась в моей памяти, обживала там свое купе, а потеря уже не столько болела внутри, сколько просто иногда сквозила одиночеством и ностальгией.

Прошли годы. Я вышла замуж, создала семью, родила детей.

Когда у моего мужа умерла бабушка, он лег на диван и не мог встать. Не хотел. Он не плакал, потому что не умел.

Но я знаю, что он плакал. В себя. Он очень любил бабушку.

Мне хотелось ему помочь, но я не знала как. Я пошла и пожарила картошку.

– Надо поесть, – сказала я мужу.

– Не хочу, – ответил он и отвернулся.

Я накрыла его пледом, но он дернул плечом, и плед упал на пол.

Я открыла форточку, чтобы не было так душно, а он прошептал:

– Пожалуйста, не надо.

Я ПОНЯЛА, ЧТО ЗА ЕГО ХРИПЛЫМ ШЕПОТОМ ЖИВЕТ КРИК: «ОСТАВЬТЕ МЕНЯ В ПОКОЕ!» И ЭТИМ ПОДАВЛЕННЫМ ВНУТРЕННИМ КРИКОМ, ПРЕОБРАЗОВАННЫМ В ШЕПОТ, ОН ЗАМАЗЫВАЕТ БОЛЬ И ТАК ПРОЖИВАЕТ ПОТЕРЮ.

Мне очень хотелось что-то сделать для мужа. Хоть что-то. Не просто глупую картошку, а что-то важное и полезное. Но такого, кажется, не существовало в тот момент.

Мне так хотелось, чтобы он меня о чем-то попросил. Ну, может, привезти что-то, достать или купить. Мне важно было заполнить пространство кипучей деятельностью, чтобы так больно не ощущать свою полную бесполезность.

Я вдруг вспомнила свои тринадцать и тот диван, на котором я лежала, проживая новость о том, что бабушки больше нет. И родителей, которые совершали эти странные поступки.

Я вдруг поняла, что поступки их были такими от растерянности, непонимания, болючей собственной бесполезности.

ОНИ БЫЛИ МАЛЕНЬКИЕ НАПУГАННЫЕ ВЗРОСЛЫЕ, С КУЛЬКОМ ШОКОЛАДОК И ГИТАРОЙ ПОД МЫШКОЙ. ОНИ НЕ ЗНАЛИ, КАК ОБЛЕГЧИТЬ МОЮ БОЛЬ, НО ОЧЕНЬ ХОТЕЛИ И ДЛЯ ЭТОГО ГОТОВЫ БЫЛИ КУПИТЬ ВЕСЬ ШОКОЛАД В МИРЕ, ВКЛЮЧИТЬ МУЗЫКУ, ВЫКЛЮЧИТЬ МУЗЫКУ, ПРИТАЩИТЬ СОСЕДЕЙ И ПРОГНАТЬ ИХ ВОН. ДЕЛАТЬ ХОТЬ ЧТО-НИБУДЬ, ЧТОБЫ НЕ УМИРАТЬ ОТ БЕЗДЕЙСТВИЯ.

Мне больше не казалось глупым их поведение.

Я вошла в комнату к мужу, села на диван и сказала:

– Знаешь, когда умерла моя бабушка, я была одна. Все мои друзья были далеко, и я сходила с ума от одиночества. Мне пытались помочь родители, но они все делали не так. Потому что, когда человеку плохо, все и правда не так.

Сейчас плохо тебе. И в соседней комнате – я. Я пожарила картошку и организовала все, чтоб тебя не дергали. И не знаю, что еще сделать, чтобы помочь, потому что все, что я делаю, кажется мне глупым. Просто знай, что я тебя люблю, а любовь требует взять часть твоей боли себе, и я правда очень этого хочу, но не знаю как. У меня только сковородка с картошкой. И я. Позволь мне просто побыть рядом…

Муж повернулся, поцеловал мне руку и сказал:

– Мне кажется, я очень голодный. Неси свою картошку.

Она не глупая, моя картошка. Она очень важная. Она про заботу, про я рядом, про позволь мне помочь тебе это пережить.

Позволь.

Брат мой

Я села в такси, ощущая себя просто на пределе. Этот день проверял меня на прочность, и я не прошла проверку.

Полдня решала вопрос с Катюшиным ушком, в котором вдруг отказался работать проводок (у дочки специальный, социальный слух, искусственный – «свой» она потеряла после менингита). Потом пыталась нагнать упущенное время. Затем опоздала на мероприятие, а я ненавижу опаздывать.

Вот вроде все позади, день почти закончен, а состояние такое – хочется свернуться клубочком и расплакаться.

И таксист странный: попросила же сказать на охране, что ко мне, и они пустят под шлагбаум, а судя по карте, он проторчал там, у охраны, минуты четыре, за которые я окончательно замерзла.

Села в машину, дую на руки. Понимаю, что сейчас зареву. Ни почему. Потому что все.

И вдруг вижу, водитель молитвенно сложил руки, мол, умоляю, простите, передает мне плед и показывает на надпись: «Вас обслуживает глухой водитель. Если хотите к нему обратиться, напишите или дотроньтесь до плеча».

Его зовут Александр. Он жестами уточнил адрес и не холодно ли мне, предложил мандарины и конфеты.

Я показала большой палец вверх. Все в порядке, спасибо, ничего не надо. Ну все, я поплыла. Мне и стыдно, и… хорошо. Он чудесный, этот Александр.

Мне кажется, Вселенная все специально подстроила.

Я ВСЕГДА ГРУЩУ В ТЕ ДНИ, КОГДА ВЫХОДЯТ ИЗ СТРОЯ УШКИ МОЕЙ ДОЧКИ. ГРУЩУ, ПОТОМУ ЧТО ЭТИ ДНИ ВОЗВРАЩАЮТ МЕНЯ В РЕАЛЬНОСТЬ, КОТОРУЮ Я БОЮСЬ.

У нее необычный слух и никогда обычным не будет. Вот такие форс-мажоры должны быть моей привычной жизнью, но я никак не привыкну.

Мы едем с Александром и улыбаемся друг другу в зеркало заднего вида. Тихо играет радио. Розенбаум. «Брат мой…»

«…Извини, что снова далеко я.

Но и врозь всегда мы вместе, ты моя кровь.

Брат мой, ты весной рожден, а я осенний.

Никогда мне не найти покоя,

Потому вот я бываю резок порой…»[1]

Ну все. Не удержусь. Я реву такими важными, такими полными смысла, освобождающими слезами. Александр пугается, показывает жестами: «Выключить радио?»

– Нет-нет, – пугаюсь я – Оставьте…

И опять большой палец вверх. Все хорошо, Саша, все хорошо.

Припарковались около моего дома.

Я трогаю Александра за плечо и протягиваю телефон. Там напечатан текст: «Александр! Вы прекрасный водитель. Спасибо вам за улыбку, за заботу, за плед. У меня маленькая дочка потеряла слух после менингита, поэтому вы мне очень близки по духу. И сегодня, как никогда, мне важно было проехать эти полчаса рядом с вами. Спасибо, что выбрали мой заказ».

Он прочел, растрогался, обернулся и снова молитвенно приложил руки к сердцу. Спасибо! Спасибо вам!

А потом взял телефон и показал фото на дисплее. А там – красивая женщина и три девочки, его копии. Жена и три дочки.

Да что же ты делаешь, Александр? Я реву.

Мы очень тепло прощаемся, обнимаемся, я выхожу из машины, вся зареванная.

Внизу сосед спрашивает:

– Что случилось? Он тебя обидел?

– Нет. Он меня спас…

Спасибо, Александр.

Спасибо, Вселенная.

Я слышу Тебя. Я понимаю, что ты хочешь сказать. Все люди – братья. А для счастья необязательно слышать ушами. Обязательно слышать сердцем…

Некино

С похорон Антон и Юля вернулись поздно, уставшие и… с новым членом семьи.

Боррик – это собака Макса. Макса сбила машина, его больше нет. А Боррик – есть, и забрать его себе казалось самым малым, что можно сделать в память о лучшем друге Антона.

Тем более что для Боррика квартира ребят не была новой: он гостил у них каждый раз, когда Макс уезжал в отпуск, и знал правила.

Когда они впервые забрали его на неделю, он в первый же день в качестве протеста погрыз зонт и декоративную диванную подушку.

Юля с Антоном вернулись с работы и обнаружили следы преступления.

– Как тебе не стыдно? – строго спросил Антон и погрозил Боррику трубочкой из газеты.

Боррик изобразил виноватую морду: грустные глаза, приподнятые брови, отведенный взгляд. Антон и Юля не сдержались и оба захохотали.

Юля читала, что на самом деле собаки не умеют испытывать стыд, просто они очень умные и за тысячи лет жизни с человеком адаптировались к его поведению. И виноватый вид у собак – это не признаки стыда, а форма вынужденной хитрости.

Как бы там ни было, Боррик был прощен и урок усвоил: больше так не бедокурил.