ПроЖИВАЯ. Как оставаться счастливым, проживая самые сложные моменты жизни Савельева Ольга

Ссоры

Я много раз замечала, что во время ссор люди хотят отобрать то, что дают. Ну, то есть хорошее. Это такой аргумент в ссоре, а-ля «смотри, что ты потерял».

Например, Маша вкусно готовит. После ссоры с мужем она не заходит на кухню. Это такое послание: «Сам давай доширачь, раз такой умный».

Люба – лучший друг для мужа. Они со школы вместе. Он обсуждает с ней реальность и как бы разбирает окружающий мир по членам предложения. Становится хорошо понятно, как жить дальше.

При ссоре Люба замолкает и на все вопросы мужа отвечает: «Мне все равно». Реальность ее мужа заволакивает туманом. Непонятно, куда жить и как.

Петр – добытчик, а его жена отвечает за уют и благотворительность. В случае серьезных ссор он блокирует ей карту. Как бы говорит: «Допрыгалась? Легко быть щедрой за чужой счет?»

Наташа – отличная мать. Она взвалила на себя все самое неблагодарное в материнстве: готовки, глажки, уроки, врачей. А мужу остается покачать дитятко на ноге после работы. В ссоре Наташа говорит: «Сегодня детей забираешь ты», а дома ведет себя так, будто гость – играет с детьми, а если они просят поесть, то говорит: «Ой, не знаю, спроси у папы».

Люся, наоборот, отбирает у мужа свои козыри. Детей. Она четвертая жена, но первая, у кого получилось родить мужу наследников. Причем сразу двоих. Муж рыдал от счастья. Люся в ссоре берет детей и уезжает к маме. Наказывает мужа тишиной квартиры, в которой не слышно детского смеха.

Я смотрю вокруг и общаюсь с большим количеством людей. Люси, Наташи, Любы живут вокруг и рассказывают мне свои истории.

Я СЛУШАЮ И ВИЖУ ТЕНДЕНЦИЮ: ЛЮДИ ЧАСТО В КАЧЕСТВЕ НАКАЗАНИЯ ОТБИРАЮТ ТО ВАЖНОЕ, ЧТО ДАЛИ.

Когда я ловлю инсайт, я его сразу меряю на себя. А мы как? Когда мы с мужем ссоримся, я ухожу из дома. Гуляю. Успокаиваюсь. Наверное, я отбираю себя, потому что я не даю ничего такого уникального, что еще можно отобрать.

А муж в ссоре… включает музыку. Я, в принципе, меломан, но не люблю, когда громко и однообразно. Тыц-тыц-тыц. А он включает громко и начинает разбирать документы. Отнимает тишину и внутреннее равновесие. Тыц-тыц-тыц…

Человек так устроен, наверное. Если тебя ударили, ты интуитивно защищаешься или бьешь в ответ. Ну, я не про кулаки, а про поступки.

И вот у меня в ссоре есть своя важная мудрость. Вот мы начали ругаться. Палить друг в друга обидностями.

Я ЗНАЮ, ЧТО ЧЕРЕЗ ДЕСЯТЬ МИНУТ ПОЖАЛЕЮ, ЧТО КУСАЛАСЬ СЛОВАМИ, НО В ВОРОНКЕ СМЕРЧА-ССОРЫ НЕ МОГУ ПРОМОЛЧАТЬ. КОГДА ВНУТРИ БУШУЕТ ПЛАМЯ ВОЗМУЩЕНИЯ, СЛОВА МГНОВЕННО ПРЕВРАЩАЮТСЯ В ПУЛИ.

Хочется немедленно организовать разоблачающую пулеметную очередь из аргументов, после которой вашему оппоненту останется сказать лишь: «Ты права, прости».

Тра-та-та-та-та!!! Тра-та-та-та-та!!!

По факту так не бывает почти никогда.

Выяснять отношения можно только в спокойных тонах. Крики – это всегда перестрелка. Результат – вы наговорите друг другу столько лишнего, что выгрести из этого будет еще сложнее, чем до ссоры.

Желая облегчить груз претензий, навьючите новые. Толку – ноль.

«Любого, кому не терпится купить оружие, нельзя к нему подпускать». Эту фразу я украла из шикарного фильма «Опасная игра Слоун», который повествует о продвижении законопроекта, ограничивающего свободу покупки оружия в США.

Главная мысль: «Если прямо сейчас тебе адски хочется выстрелить, худшее, что ты можешь сделать – выстрелить». Потому что тобой рулит не здравый смысл, а эмоции…

Так просто понять. Так сложно сделать. Промолчать.

В Америке есть такие люди – охотники за торнадо. Они подходят к нему очень близко. Кто ближе, тот молодец. В этом и суть этого смертельно опасного «развлечения». Торнадо может затянуть.

И ссора также – может затянуть. Я хорошо чувствую момент, когда я рядом с ней. Еще шаг – и нырну в бездну. И вот тут…

Знаете, дробовик требует перезарядки после двух выстрелов. Это уравнивает шансы охотника и зверя (дробовик берут с собой на охоту).

Вот в одном шаге от торнадо я говорю себе:

– Не стреляй словами. Перезаряди. Выдохни. Может, вообще не захочется стрелять…

Это отличный совет. У меня почти получается ему следовать на восемнадцатом году брака.

А лучшее, что я сделала во время ссоры, – это в качестве ответного язвительного «удара» приготовила мужу тушеную печенку в сметане. С овощами. Как он любит.

Приготовила и поставила пузатую сковородку, укутанную полотенцем, прямо на стол. Мол, ешь.

Отомстила так отомстила. Помирились тут же. Только когда он пришел извиняться, от него печенкой пахло.

Подержанное небо

Мы с Катей вошли в лифт.

Там стоял врач из скорой: ехал сверху, видимо, от пациента. Он был в синей униформе и с оранжевым чемоданчиком.

– Вы доктор? – поразилась Катя восхищенно, вместо приветствия.

Он улыбнулся и кивнул:

– Здравствуй. Да. Доктор.

– Вы только что спасли человека? – Катя продолжала «интервью».

– Ну, можно и так сказать, – улыбнулся доктор.

– От чего спасли?

– От самого себя, – вздохнул врач.

Катя не поняла, посмотрела на меня, мол, поясни.

– Ну, там кто-то, наверное, знал, что нельзя зимой без шапки гулять, а все равно гулял и заболел. Доктор спас его от гриппа.

– Да. Так почти и было, – кивнул врач.

Мы приехали на первый этаж и гурьбой вышли из подъезда.

Врач резво пошел к машине скорой помощи, в которой его ждал водитель. Мы с дочкой отстали, шли и обсуждали, что доктор – настоящий добрый волшебник, который спасает людей.

А тем временем он оставил чемоданчик в салоне, а потом зашел за машину скорой и… закурил.

Катя сначала восхищенно наблюдала за врачом, а когда он закурил, удивленно посмотрела на меня. Признаться честно, я тоже была озадачена и от растерянности потянула дочку за рукав: «Пойдем».

– Доктор курит?!

Я испытала дежавю. Мой сын, которому сейчас уже одиннадцать, тоже примерно в Катином возрасте усвоил, что курение вредно.

Мои родители (оба) много и сильно курили. Я их не осуждаю: они закурили, когда без вести пропал их сын, мой брат. Курение помогало им не сойти с ума, поэтому они курили очень часто.

Я с тринадцати лет – адский пассивный курильщик. Потому что открытая форточка на кухне никак не справлялась с ролью вытяжки.

В квартире всегда тяжело пахло сигаретами, но я этого не замечала. Я жила в этом дыму, дышала им и путала его с воздухом.

А потом я вышла замуж и переехала к мужу. Приезжая к родителям в гости, прямо задыхалась, кашляла, постоянно вытирала слезящиеся глаза и не могла поверить, что раньше совершенно спокойно дышала там.

Сын рос, видел, что бабушка и дедушка курят. Мне приходилось комментировать, почему это плохо, вредно и даже смертельно опасно.

А потом моих родителей не стало.

– Они умерли из-за того, что курили? – спросил сын.

– Не только. Все гораздо сложнее. У каждого из них было много диагнозов. Но курение явно не сделало их здоровее, – обтекаемо ответила я.

НЕ ВАЖНО, ЧТО ВЫ СКАЗАЛИ. ВАЖНО, КАК ВАС ПОНЯЛИ.

Сын услышал: «Да, из-за курения». И испугался.

Сын усвоил, что курение – это растянутая во времени смерть. Настолько усвоил, что однажды мы с ним стояли на остановке, и там, недалеко, закурил мужчина, а сын спросил:

– Мам, может, мы ему скажем?

– Что скажем?

– Что курить – это опасно.

– Он знает.

– Знает и все равно курит?

Сын не понимает, как такое может быть. Что-то вредное можно пробовать только по незнанию, а вот так, осознанно – не-е-ет. Ну кто же съест ядовитый мухомор, зная, что он может убить?

Я выросла в сигаретном дыму. Я умею им дышать. Я знаю, что у курения всегда есть причина.

Моя подруга, когда выходит покурить, говорит волшебную фразу: «Подержи небо, я покурю».

Я держу небо, потому что перекур – это отдых от эмоций. Можно побыть слабой целую минуту, бросить небо, поплакать в себя, восстановить гармонию.

А потом она бросила курить. Резко и беспричинно. Ну, точнее, молодец, что бросила – причина бросить курение есть всегда.

– Теперь сама держишь свое небо?

– Закоптила я свое подержанное небо, и оно попросило пощады, – засмеялась она.

У нее была гипотеза, что каждому человеку отведено свое количество сигарет, и, если выкурить свой лимит, однажды наступит день, когда ты больше не захочешь курить.

И у нее такой день наступил. Поэтому она – все.

Но в тот же день другой мой знакомый, которому под семьдесят, вдруг закурил. Просто пошел в магазин и вместе с продуктами купил сигарет.

Я спросила удивленно:

– А зачем вам это?

А он ответил:

– Я всю жизнь хотел, но боялся смерти. А теперь можно. Мне скоро семьдесят. Последствия не наступят – просто не успеют. Я умру раньше.

Во дает.

Я тащила Катю за руку, подальше от курящего врача.

– Разве волшебники курят? – удивлялась дочка. – Курить плохо, а доктор – хороший.

Я поняла, что придется что-то объяснять ей, присела рядом с дочкой, посмотрела ей в глаза:

– Волшебник – хороший. Он просто устал… И забыл, что это плохо… Но он же доктор. Он вспомнит и сам себя вылечит…

Я крепко взяла дочку за руку и повела прочь.

Волшебник – он же живой. Он просто устал держать небо в одиночку…

Танец на столе

Я начала читать интервью с середины и не поняла сначала, кто на вопросы отвечает.

«Я пошла к психологу, когда устала выпендриваться перед самой собой», – прямая речь героини меня заинтересовала. Как складно говорит!

Я пролистала наверх и поняла, что это интервью с… «потомственной гадалкой». Только этого не хватало. Я не верю во все это и сначала хотела закрыть.

Но мне стало любопытно: гадалка у психолога. Так-так-так… Интересненько.

Она рассказывала, как жаловалась психологу на пустоту и бесплодность своей жизни. «Я ложилась на кушетку и говорила ему в отчаянии: „Кто я? Ну кто? Шарлатанка же! Я предсказываю людям всякую ерунду. Говорю каждому, что у него особый Путь или что вижу его тяжелую дорогу, сложное детство. Это, в принципе, подходит всем. Покажите мне кого-то, у кого несложное детство? Нет таких. Или покажите мне человека, путь которого нельзя назвать особым? Все живут свою особую жизнь, всем тяжело. Но люди проникаются после этих слов, думают, откуда я все про них знаю? Точно ведьма!”»

Интервью я не дочитала. Меня, что называется, триггернуло.

У меня есть подруга. Анет. Мы знакомы больше пятнадцати лет.

Сначала она еще просто Аней была. И вот в какой-то момент просто Аня поверила в то, что у нее экстрасенсорные способности.

Она восстанавливала генеалогическое древо, нашла в архивах информацию о прабабке, известной деревенской ведьме, увлеклась этой темой – и вот. Имя свое переделала на загадочный манер. Платок повязала на голову.

НУ ВСЕ МЫ ВЗРОСЛЫЕ ЛЮДИ, КАЖДЫЙ СХОДИТ С УМА ПО-СВОЕМУ. Я ВОТ БОЮСЬ НОЧЕВАТЬ ОДНА: МНЕ КАЖЕТСЯ, ЧТО ПОД КРОВАТЬЮ КТО-ТО СОПИТ, ПРЕДПОЛОЖИТЕЛЬНО, БАРАБАШКА. ИЛИ ДОМОВОЙ. А МНЕ ВЕДЬ СКОРО СОРОК!

Вот и Анет. Что-то там в воду бросает, свечным воском капает, бубнит что-то, ворожит, будущее видит. Ну, думает, что видит. Да ладно, пусть видит. Она хорошая девчонка, добрая, не гнилая. И никому не мешает своим видением.

Но тут вдруг я узнала, что она теперь принимает людей. Ну, то есть, гадает им и деньги за это берет. Бизнес такой. Я испытываю внутреннее яростное сопротивление. Потому что дружба с Аней была простой, а с Анет сразу становится сложной.

Эту тему – ее новой профессии – я буду напряженно табуировать, а если не получится ее избегать, то не смогу скрыть свой скепсис. Поэтому общение сразу усложняется.

Но никто не спрашивал моего бесценного мнения – и я молчала.

А тут вдруг… Анет пришла ко мне за рекламой. Говорит, можешь упомянуть меня в сторис? Не могу, Анет, не могу. Я не верю в это. Не могу.

Когда мы начали дружить, ты была чиновником. Потом ты работала в канцелярской конторе, на складе. Тоже хорошо. Я везде старалась тебя поддержать.

Но это… Это категорически не вписывается в мои нормы. С моей колокольни не видно экстрасенсорики, а манипуляции видно. Могу ли я ошибаться? Да. Но это не значит, что ошибаюсь.

На ее вопрос про рекламу я написала ответ: «Я не верю в эту чушь». Потом подумала и дописала: «А тебя люблю».

Потом удалила оба сообщения до того, как она их прочла. Написала: «Я не рекламирую того, чем сама не пользуюсь».

Анет прочла и ответила:

– Ну, хочешь, я тебе погадаю?

– Нет.

– Боишься?

– Да.

– Меня боишься? – удивлена Анет.

– Я себя боюсь. Я мнительная – жуть. Что бы ты ни сказала, я поверю.

– А я хорошее скажу. Разве плохо верить в хорошее?

– А мне, чтобы верить в хорошее, не нужно гадать.

Я знаю, что за пятнадцать лет она сильно изменилась, ибо это нормально – сильно измениться за такое время. Но моя система координат радикально не поменялась. У меня примерно там же сфокусированы жизненные ценности, где и раньше.

Как-то мы сидели с подружками в баре, и за соседним столиком симпатичная блондинка взобралась на стол и стала танцевать.

Хорошо танцевала, кстати, не вульгарно. В баре это смотрелось как смелость, а не пошлость.

Я посмотрела на блондинку, потом на своих подруг, и говорю:

– Девочки. Я кое-что поняла. Вот есть такая фраза, я ее постоянно талдычу: «Нам по пути». А вот вам еще одна ее трактовка: «Я сама никогда не смогу станцевать на столе. И дружу с теми, кто тоже не может».

Девчата мои смеются и говорят:

– Сомнительный комплимент.

– А что, можете?

– Не можем.

– Ну вот поэтому нам и по пути.

Ну вот прошло пятнадцать лет, я изменилась, но по-прежнему не танцую на столе. А Анет танцует. Ну, условно.

Моя задача – принять. Не осуждать. Научиться любить ее такой. Или расстаться.

НЕЛЬЗЯ ЗАПРЕТИТЬ ЛЮДЯМ МЕНЯТЬСЯ. ВРЕМЯ – НЕ ЯНТАРЬ, В НЕМ НЕЛЬЗЯ ЗАСТЫТЬ. НО МОЖНО НАУЧИТЬСЯ ВЫБИРАТЬ. ДРУЗЕЙ. ПРОФЕССИЮ. АВТОРИТЕТОВ.

Моя Злата все свои тридцать лет считала, что ее папа – лучший мужчина на свете. Добрый. Щедрый. Мудрый. Он научил ее всему: любить, уважать, быть верной себе, быть верной своему слову, разбираться в людях, не врать.

А потом Злате написала какая-то незнакомая женщина, представилась сестрой.

– Какая сестра? – не поняла Злата. У нее есть брат, а сестры никакой нет.

Оказалось, что половину жизни Златы ее образцовый папа живет на две семьи, обманывает маму, ее и брата.

Самый честный и благородный человек вдруг оказался лжецом и предателем. Карфаген разрушен. Эксперт по порядочности и честности оказался не экспертом. Фундамент дома, казавшийся самым прочным, оказался пенопластом, дырявым и пустым.

И Злата, чтобы не умереть от душевной боли, пошла к психологу.

А психолог сказал: «Разрешите ему не оправдывать ваших ожиданий».

– Он был таким идеальным, – вздохнула Злата. – Как же я скучаю по тем временам.

– Он изменился.

– Изменил и изменился, – вздохнула Злата.

– Изменения – самое естественное, что может случиться с человеком. Быть идеальным – тяжкая ноша. Тяжелее только оправдывать чужие ожидания. Тут со своими бы справиться…

Злата рассказывала, как училась смотреть на отца не как на значимого взрослого, сначала построившего ее мир, а потом разрушившего, а как на земного человека.

С поясницей, которую надо мазать согревающим кремом, с аллергией на мандарины, и с седыми усами, закручивающимися, как у Мюнхгаузена.

Иногда выясняется, что танцевать на столе способны даже те, от кого меньше всего ожидал. И не выбрать их (выбрать жизнь без них) не получится – родные же.

Поэтому приходится писать правду и тут же стирать ее, радуясь, что тот, кому она предназначалась, не успел ее прочитать.

Я не верю в эту чушь (зачеркнуто).

Приходится закрыть глаза и смириться с тем, что все люди меняются. Ты тоже. Становишься мудрее. И почти умеешь, глядя на чужие танцы на столе, молча закрывать глаза…