ПроЖИВАЯ. Как оставаться счастливым, проживая самые сложные моменты жизни Савельева Ольга
В этот раз Боррик вел себя как обычно: не грустно и не весело – ровно. Скорее всего, он пока не понимал, что происходит. Думал, наверное, что хозяин просто уехал в отпуск, и не знал, что это был отпуск от жизни, из которого нельзя вернуться.
Внезапная и нелепая смерть молодого и жизнерадостного Макса потрясла ребят.
ВСЕГДА КАЖЕТСЯ, ЧТО ВСЕ СТРАШНОЕ ПРОИСХОДИТ ГДЕ-ТО ТАМ, В КИНЕМАТОГРАФЕ, НО НЕ С ТОБОЙ, В ТВОЕМ БУДНИЧНОМ ВТОРНИКЕ. И КОГДА САМЫЕ НЕМЫСЛИМЫЕ КАДРЫ ВДРУГ СТАНОВЯТСЯ ТВОЕЙ РЕАЛЬНОСТЬЮ, ДЫШАТЬ СТАНОВИТСЯ ТАК СЛОЖНО, А ЖИТЬ ТАК СТРАШНО, ЧТО СПАСАЕТ ТОЛЬКО СОН, СБЕЖАТЬ В КОТОРЫЙ КАЖЕТСЯ СПАСЕНИЕМ.
Макс в аварии сильно пострадал, и ему в морге нарисовали новое лицо.
Юля смотрела на него в гробу и отказывалась идентифицировать вот этого человека в гробу с тем Максом, кого знала много лет.
– О чем ты думаешь? – тихо спросил ее Антон.
– О том, что это за работа такая – гримировать лица умерших людей. Это как визажист, только для тех, кто не дышит?
Макс молчал.
– А ты о чем думаешь? – спросила Юля.
– О том, что он совсем не похож на себя… На лице Макса нарисовали какое-то новое чужое лицо, и у меня теперь чувство, что это все – дурацкая ошибка и розыгрыш мироздания.
Юля взяла Антона за руку, и он с благодарностью поцеловал ее в макушку.
Макса больше нет, но он есть. Где-то там, наверху, и именно оттуда он взял – и помирил Юлю и Антона.
А ведь еще совсем недавно они всерьез собирались расставаться. Потому что Антон на все лето уходил от Юли. Точнее даже не так: он уходил не от Юли, он уходил к Свете.
«Уходить от» – это уйти от человека в одиночество, то есть к самому себе. А не к другой женщине, у которой есть имя и даже ребенок от первого брака. Во втором случае уход больше похож на предательство, чем на поиск себя.
Антон не хотел, чтобы Юля знала про другую. Он не был уверен, что поступает правильно, и не хотел делать Юле еще больнее, чем сделал своим уходом.
А может, просто хотел, чтобы за ним осталось право вернуться.
Зачем сжигать мосты, если можно не сжигать?
Но Юля узнала. Добрые люди нашептали.
– Я все знаю. Забери вещи, – написала она ему в тот день, когда узнала правду. – Забери сегодня. Меня не будет дома до полуночи. Забери и отдай ключи. Это – все.
Вещи его – свитера, джинсы, куртки – жили в шкафу и пахли надеждой на его возвращение. Они создавали иллюзию, что хозяин просто на работе, а не предает в настоящую минуту Юлину любовь.
Юля утонула в боли, ей захотелось выкинуть его вещи с балкона, но взрослые люди так не поступают.
Поэтому она написала: забери.
А он не забрал.
Она пришла домой поздно, а вещи – на месте.
– Почему ты не забрал? – спросила она.
– Я не могу сегодня. И не хочу пока.
Это было ужасно, но в этот момент у Юли в том месте, где полыхала злость и выжигала все на своем пути, опять загорелась надежда.
Юля ненавидела себя за слабость, но не могла взять и запретить себе эти чувства. Люди выбирают блюда, шляпы, мужей, жен и поступки, а чувства – не выбирают.
Кто не забирает вещи из дома? Тот, кто хочет вернуться. Наверное, Антон хочет. И вернется. Надо просто ждать.
Точнее, надо сложно ждать.
Очень сложно ждать того, кто находится у другой женщины: все время представляешь их в самых замысловатых позах, тонешь в ревности и хочешь выть.
Но Юля сжалась в комочек и ждала.
Точнее, жила без него по денечку: раз – и еще один день прожит, раз – и еще.
В начале осени Антон вдруг вернулся.
Сказал: «Я вернулся». А еще сказал: «Ты лучше всех».
Фраза эта очень приятная, но если не вникать. А если вникнуть, то она звучит так: был конкурс – и ты победила.
Но это унизительный конкурс, в котором Юля участвовала против воли, принудительно.
На днях она была в МФЦ и даже там писала заявление, что не против обработки ее персональных данных.
А тут в нелепом конкурсе кто-то обрабатывал ее персональные данные, как ему заблагорассудится, и никакого разрешения не брал. И даже победителем в таком конкурсе быть стыдно, не похвастаешь особо фразой: муж вернулся.
Потому что в этой фразе «муж вернулся» люди слышат «значит, он от тебя уходил», а не «значит, ты лучше, чем она».
Когда Антон ушел, у Юли внутри все будто заморозилось. Как будто вместо туловища – морозилка.
Замороженные продукты твердые, как камень, и холодные, как айсберг.
Юля на днях готовила пирожки и размораживала ягоды для них, так вот ягоды размораживались долго и неохотно, почти весь день. Будто хотели до последнего сберечь в себе лед.
Когда Антон вернулся, Юля ждала, что она обрадуется, жить сразу станет легче и внутри заметно потеплеет.
Но оказалось, что разморозка души происходит очень медленно, даже медленней, чем ягоды, а разжечь огонь счастья во льду невозможно.
В основе счастья лежит, как правило, радость и легкость: не надо врать ему, не надо врать себе, не надо подстраиваться не под чье-то настроение: просто живи, улыбайся, ешь пирожки с ягодами.
Но легко не получалось. Получалось сложно. Много невысказанного стояло между ними.
НЕВЫСКАЗАННЫЕ СЛОВА – КАК ПТИЦЫ, СОЗДАННЫЕ ДЛЯ ПОЛЕТА, НО ПОЙМАННЫЕ В КЛЕТКУ. ИХ БЫ ВЫСКАЗАТЬ, ПРОГОВОРИТЬ И ОТПУСТИТЬ ВВЫСЬ, НО КЛЕТКА СОСТОИТ ИЗ ПРУТИКОВ СТРАХА. РОЖДЕННЫЕ СЛОВА, ВЫПУЩЕННЫЕ НА ВОЛЮ, ИЗМЕНЯТ СУЩЕСТВУЮЩУЮ РЕАЛЬНОСТЬ, А НЕИЗВЕСТНО, КАКАЯ РЕАЛЬНОСТЬ ПРОЩЕ ДЛЯ ЖИЗНИ: НОВАЯ ИЛИ НЕВЫСКАЗАННАЯ.
Например, спросит Юля: «Чем я лучше ее?», а Антон возьмет и ответит: «Ты не выносишь мозг и вкуснее готовишь».
Прутья разожмутся, и слова свободными птичками улетят в небо, а новые знания останутся бурлить внутри.
Ну как? Нравится знать это или проще было не знать?
И вот она, уже новая реальность, в которой пирожков больше, потому что ты «вкуснее готовишь», а слов меньше, потому что ты «не выносишь мозг».
Надо это Юле? А Антону надо? Вот они и молчат, прячась в невысказанности от новой реальности.
Но оказалось, что молчание – тоже испытание. Невысказанные птички в клетке уже не помещаются, а ссоры случаются от внутреннего напряжения.
Этот новый этап в отношениях после его возвращения, он какой-то… мутный.
Юля думала, что они похожи не на счастливую пару, успешно пережившую кризис в отношениях, а на соучастников преступления: как будто вместе случайно сбили на дороге свою любовь (Антон был за рулем), но никуда не заявляли и закопали труп в лесу.
Они решили не говорить друг с другом об этом жутком дне, как будто его не было, но теперь они, связанные страшной тайной, не могут спокойно наслаждаться жизнью.
И вроде бы со стороны ничего не изменилось, а по факту изменилось все. Та погибшая любовь сидит теперь между ними за обеденным столом, лежит в их постели и заглядывает в их сны.
Антон вел себя странно. Он напоминал Юле Боррика в тот день, когда пес распотрошил подушку и раскусил зонт.
Юля Антона не ругала, не упрекала, не припоминала измену, но на его лице все равно застыла маска вины.
Причем Юля никак не могла убедить себя, что это раскаяние, а не видимость раскаяния, как у собак, которые хитро научились имитировать вину, чтобы умилившийся хозяин скорее простил их и подарил косточку.
– Что-то не так? – спрашивал периодически Антон, хотя и так знал: да, что-то не так. Не так было лето, о которое споткнулась вся жизнь, и теперь идет, хромает, никак не начнется беззаботность, а вместо нее – сплошной напряг.
– Мне стало сложно, а я хочу, чтоб было легко. Вот легко, понимаешь? – говорит Юля.
– Так я ничего не сделал! – удивляется Антон.
Он про то, что в его поведении ничего не изменилось. Сегодня и с момента возвращения. Он такой же, каким был, когда уходил. По факту надо просто притвориться, что «уходил» не было, и быть счастливыми, как раньше.
– Вот именно! – Юля торжественно поднимает вверх указательный палец. – Вот именно. Ты ничего не сделал.
Просто кое-что изменилось. Ты провинился – Юля заморозилась. Ты вернулся – и ничего не сделал. Даже не извинился толком. И ведешь себя как ни в чем не бывало. А ведь бывало. Бывало и получше.
Юля после пережитого особенно отчаянно ждет счастья. Она намучилась, настрадалась и теперь точно его заслужила.
Не просто сидела и ждала, когда счастье свалится ей на голову, а работала душой, перемалывала страдания в фарш. Устала, но вроде получилось.
НУ И ГДЕ ОНО, ЕЕ ЗАСЛУЖЕННОЕ СЧАСТЬЕ? ПОЧЕМУ ОНА ЧУВСТВУЕТ ВНУТРИ УСТАЛОСТЬ И ХОЛОД НЕРАСТАЯВШИХ ЛЬДИНОК? ПОЧЕМУ НИКТО НЕ ПРЕДУПРЕДИЛ, ЧТО СЧАСТЬЕ ПОСЛЕ ГОРЯ ТАК СЛОЖНО ПРОЖИВАТЬ?
Сбитая любовь продолжала стоять между ними, наполняясь невысказанными птицами.
Счастье воссоединения не получалось, буксовало, перегревалось от натуги, но не сдвигалось с места.
Было понятно, что нужно что-то решать: расходиться или прощать. И начинать все сначала. Они как бы стояли на перекрестке и решали, что дальше и как: вместе или врозь.
Вдруг ночной звонок мамы Макса. Из больницы, где пытались его спасти. И не смогли.
Обжигающие новости про смерть близкого – это всегда про жизнь.
А как же я? Это что, не кино? Нет. Не кино. Это жизнь, которая продолжается, просто уже без него. Без Макса.
Антон и Юля как-то сразу бросились друг к другу. Проживать страшное лучше обнявшись. Ощутив тепло друг друга и стук отчаянно бьющихся сердец.
А мы живы! ЖИВЫ! На что мы тратим свою такую короткую жизнь, на что?
На вот эту всю имитацию счастья? Ведь это же чудовищно несправедливо: у кого-то жизнь отобрали, а у кого-то она есть, но он транжирит ее на бесплодную хандру и обиды.
Боррик запрыгнул на диван и лег между Антоном и Юлей. Их ладони встретились в шерсти Боррика, когда они одновременно хотели его погладить.
Будто Макс говорил откуда-то сверху: «Эй, помиритесь, ребят, жизнь слишком короткая».
– Прости меня, – сказал Антон. – Если сможешь.
Юля почувствовала: вот теперь он честно раскаивается и говорит из самой глубины себя.
– Я очень постараюсь, – также честно ответила она.
Впереди у них много новых дней, разговоров и выпущенных на волю птиц. Но жить персонажами даже самого страшного некино проще, когда есть, кого обнять…
Просто двойка
Мама стояла ко мне спиной и говорила как будто в окно. Но ее монолог был адресован мне, и это был, пожалуй, самый страшный разговор в моей жизни. Разговор спиной.
Мама сказала, что мой родной брат Дима пропал без вести. Что найти его у милиции не получается. Они считают, его больше нет в живых.
Так считают все. Даже папа. Но не она. Она будет ждать. И верить, что он жив.
Потому что это и есть материнство: любить, ждать и верить в жизнь, даже сквозь смерть.
Когда Дима пропал, сначала маму парализовало горем. Это такое выражение есть, фразеологизм, но маму парализовало в прямом смысле – правая половина тела не двигалась. Ее забрали в больницу, потому что паралич – это не грипп, его надо лечить системно, в эпицентре врачебных консилиумов.
Но из больницы мама сбежала, как только научилась ходить. Прямо в больничном халате с печатью отделения. Она переживала, что потеряла время, а ей нужно искать сына. Скорее! Скорее!
Мама стала отчаянно искать Диму. Милиция, фотороботы и даже телевидение. Но все было бесполезно.
Прошел год. Дима так и не вернулся. Не нашли.
Мама разучилась спать и стала сильно сутулиться: боль от потери сына била в солнечное сплетение, и мама непроизвольно сжималась в комок.
В один из дней она проснулась и вдруг поверила в «бесполезно» и в «нет в живых». А значит, вот так будет всегда: жизнь без сына.
А жить с такой болью – невозможно. Невыносимо.
Мама вышла на лестничную клетку и вызвала лифт. Но поехала не вниз, а вверх. На крышу.
Один шаг – несколько секунд – и все. И будет не больно. Мама стояла, курила и смотрела вниз. Очень хотелось быстрее докурить и нырнуть в «не больно».
«Не больно» соблазняло: я тут, только шагни.
– А потом я подумала: а как же ты, – сказала мама и повернулась ко мне. – Ведь есть еще ты. Там, в другом городе, моя-чужая девочка.
И ты – та, ради кого имеет смысл остаться здесь, где больно, и не шагать туда, где не больно. Я ушла с той крыши и больше туда не ходила. Выбрала жить ради тебя. Не подведи меня, пожалуйста, Оля. Хорошо учись, слушайся меня, не хулигань. Ты у меня теперь за двоих – за себя и за брата. И если что, то кроме тебя, меня больше тут ничего не держит. Не подведи…
Я, когда вошла на кухню в тот день, еще не знала, что меня ждет такой разговор.
Думала, что это мама смотрит в окно? Что там интересного?
Входил в кухню один человек, а вышел – другой. Постаревший лет на сорок, ссутуленный. Эта фирменная сутулость наша с мамой… Сейчас бы сказали в шутку «фэмили лук».
Я РЕАЛЬНО ВОТ ПРЯМО В ТОТ ДЕНЬ – ССУТУЛИЛАСЬ. НИКТО НЕ МОГ ПОНЯТЬ, ОТКУДА ВДРУГ ЭТА СУТУЛОСТЬ, ВЕДЬ Я ДО ПЕРЕЕЗДА К РОДИТЕЛЯМ МНОГО ЛЕТ ХОДИЛА НА БАЛЕТ, А ТАМ ЧЕСТНО СЛЕДЯТ ЗА ОСАНКОЙ, И Я ПРИВЫКЛА К ПРЯМОЙ СПИНЕ.
А тут р-р-раз – и резкая сутулость. Это груз ответственности, который я вынесла с той кухни.
Мой пропавший брат с того дня сидел у меня на плечах, а он был на десять лет старше и, значит, весил достаточно, чтобы я сгибалась под его тяжестью.
Мне тринадцать лет. Тот разговор подарил мне новую фобию: я теперь ужасно, просто ужасно боюсь расстроить маму.
Этот страх такой навязчивый, что я постоянно заглядывала ей в глаза: «Мам, ты как? Расстроена?» И в ужасе уточняю: «Из-за меня?»
У меня живая и абсолютно ручная фантазия. Она очень ярко и наглядно рисует многоэтажку, крышу и маму, которая стоит на самом краю. Ночами я просыпаюсь от этой картины в холодном поту.
В сентябре начался учебный год. Новый город, новая школа, новая программа.
Там, в старом городе, где я училась раньше, программа по алгебре отставала на целую тему. Мы пришли на урок и сразу – проверочная контрольная. По теме, которую я не знаю, потому что мы не проходили такого.
Моя первая и последняя в жизни двойка. Я, когда получила два, вспотела от ужаса. Как сказать маме, что я получила двойку? Мама расстроится и…
Вызовет лифт, выйдет на крышу, выкурит сигарету…
Нельзя, чтобы мама узнала. Это ее убьет. Но она узнает, потому что я абсолютно не умею врать. Выдаю себя с потрохами мгновенно: краснею, бледнею, тяжело дышу.
Она узнает.
Надо успеть ей объяснить, что это случайная двойка. Я не пошла по наклонной, я не хулиганю, я просто не знаю эту чертову тему. Но я выучу, вникну и исправлю оценку. Очень быстро исправлю. Клянусь, мам.
Я мысленно репетирую свою оправдательную речь, пока иду домой. Дома никого нет, мама на работе.
Но она будет звонить ровно в два часа дня: узнать, как дела и настроение, поела ли я. Надо ее как-то подготовить.
Мысли путаются, я не знаю, как построить фразу, чтобы она не напугала маму.
Телефон звонит. Сердце – галопом.
– Алло, – говорю я таким голосом, что мама сразу понимает: что-то случилось.
– Что случилось? – строго и напряженно спрашивает она.
– Случилось кое-что страшное, – выдыхаю я, и вдруг в трубке повисает зловещая тишина. Такая… ненастоящая. Будто это не пауза в разговоре, а на том конце больше никого нет.
– Мама! Мама! Мама! – рыдаю я.
Трубка молчит.
Потом выяснится, что я случайно задела телефонный провод, и связь и правда нарушена. Надо поправить вилку, там отходит проводок, но я этого не знаю и не понимаю, почему тишина.
Куда пропала мама?
Мобильной связи еще не существует. Минут через двадцать я сообразила сбегать к соседям, чтобы попробовать позвонить маме от них, но мне не открыли дверь: дома никого не было.
Следующий час я просидела на полу около телефона, проживая мысль о том, что убила мать. Дышать было тяжело, но и шевелиться не хотелось.
Спустя полтора часа мокрая насквозь мама распахивает дверь, которую я забыла закрыть, вбегает квартиру.
Она запыхалась, оказывается, лифт не работает, и она бежала пешком на пятнадцатый этаж.
– Что? – выдохнула она, увидев меня, живую и здоровую, сидящую у телефона.
Она после моего «случилось страшное» и коротких гудков в трубке телефона, который набрала раз десять, вылетела с работы, бросив все, в чем была, без зонта. А на улице – ливень.
Пока ехала, передумала все самое плохое.
– Что? Что? Что случилось?
– Только не волнуйся…
– ЧТО?
– У меня двойка. По алгебре…
– ПРОСТО ДВОЙКА?!
Мы весь вечер потом вдвоем прорыдали там, у телефона, на полу.
На всю жизнь я запомнила свою единственную двойку.
Я своим детям всегда говорю, что оценки – это просто оценки. Они не важнее знаний и уж точно не важнее чувств…
Дни на дне
Мой муж увлекается фридайвингом. Это такое подводное плавание без акваланга: задержи дыхание и ныряй поглубже.
Я сама выросла на море и поэтому умею неплохо плавать. Нырять я тоже умею, но не люблю мочить волосы, поэтому я из тех тетушек, что плавают с пучком на макушке и визгливо оповещают всех окружающих: «Не брызгайте, только не брызгайте!»
Моих редких погружений под воду было достаточно, чтобы сделать «супероткрытие»: как только ты оказываешься под водой, она сама начинает выталкивать тебя наверх.
Это «гениальное» знание навело меня на мысль, что если ты нырнул глубоко, то процесс всплытия – это нечто элементарное: просто не сопротивляйся воде, доверься и позволь ей сделать свою работу.
Изначально я думала, что самое страшное во фридайвинге – это преодолеть страх глубины. Все остальное – интуитивно понятная активность.
Плыви вниз, теперь вверх. Молодец.
Однажды муж похвастал покупкой – он приобрел часы с глубиномером.
– Смотри, тут планировщик погружений, режим апноэ, общее время под водой на задержке дыхания, а на ремне – таблица погружений без декомпрессии: можно заранее спланировать погружение, зная момент времени, после которого подъем с глубины требует остановок.
Я ни слова не поняла.
– Остановок? Каких остановок? Где остановок?
– Понимаешь, стремительное всплытие из глубины может убить человека, – пояснил муж. – Всплывать надо аккуратно, с остановками для выведения инертного газа из организма.
О боже. Оказалось, что глубокое погружение под воду – это целая наука, а всплытие – наука еще более сложная, чем погружение.
Я после этого стала читать интервью с одним знаменитым фридайвером по имени Герберт Нитч.
Он чуть не погиб, устанавливая мировой рекорд по фридайвингу.
Нитч разработал свои легкие так сильно, что мог задержать дыхание на девять минут, а его рекордная глубина погружения была 253 метра. А это, на минуточку, больше восьмидесяти этажей вниз.
На глубине сотен метров организм человека испытывает невероятные перегрузки: легкие сжимаются до размера кулачка, из конечностей уходит вся кровь, которая концентрируется теперь в районе груди, иначе грудная клетка может просто сломаться под давлением.
И вот Нитч, устанавливая рекорд, погрузился на условное «дно» – минус восемьдесят этажей вниз – и теперь ему нужно всплыть.
МНЕ ВОТ, КАК ОБЫВАТЕЛЮ, КАЖЕТСЯ, ЧТО СЛОЖНЕЕ ВСЕГО ИМЕННО ПОГРУЗИТЬСЯ, А ВСПЛЫТЬ – ЕРУНДА: ЧТО ТАМ ДЕЛАТЬ, ПЛЫВИ СЕБЕ К СОЛНЦУ, НАВЕРХ, ДА ПОСКОРЕЕ.
НО ЭТО НЕ ТАК.
Оказывается, там, на глубине, существует такая штука, как «эффект мартини», которая называется еще азотное опьянение или глубинная болезнь. Азот под высоким давлением может оказывать наркотическое воздействие на центральную нервную систему. То есть человек при всплытии как бы «пьянеет».
Так и случилось с Нитчем, он «опьянел» до потери сознания.
Но спасатели, которые нашли его под водой, подумали, что он потерял сознание от нехватки кислорода, и решили как можно быстрее поднять его на поверхность.
Спасатели думали, что спасают Нитча этим «как можно быстрее», когда неслись наверх без критически важной минутной остановки для декомпрессии.
Но на самом деле все было наоборот. Они его… убивали.
Декомпрессия – это остановки на определенных глубинах на определенное время, на протяжении которого азот, гелий и другие газы, накопленные в тканях, естественным путем выходят через легкие.
Нельзя быстро, нельзя без остановок.
Если всплывать слишком быстро, может случиться приступ кессонной болезни, которая без экстренной медицинской помощи способна привести к летальному исходу.
Нитч на поверхности пришел в себя, «протрезвел» и тут же скрючился от боли, почувствовав ломоту в суставах, а это один из самых распространенных симптомов кессонной болезни.
Он понял, что прямо сейчас у него случится инсульт, и успел приказать команде действовать по экстренной процедуре безопасности. Это его и спасло.
В итоге Нитча вертолетом доставили в больницу, а по пути он впал в кому. Он остался жив, хотя пережил инсульт.
Потом пробыл неделю в коме, сначала потерял память и долгое время был дезориентирован: не помнил, кто он, не понимал, где находится, никого не узнавал, говорил невнятно, не мог ходить – пользовался инвалидной коляской.
Годы ушли на реабилитацию, на возвращение в обычную жизнь.
Сейчас Нитч относительно в порядке. Память вернулась, ходит сам. Снова погружается, хотя новых рекордов, конечно, не устанавливает.
Эта история заставила меня задуматься и разглядеть ее метафоричность.
Иногда жизнь берет нас за шкирку – и кидает на дно.
Случаются обстоятельства, которые топят нас – болезнь или авария, например, – или сам человек, запутавшись в паутине жизненных направлений, выбирает путь вниз, не подозревая об этом.
Ему кажется, что он ищет себя, а находит уже на дне. В кармане – застывшие часы, безжалостно фиксирующие, сколько времени потеряно, и сломанный компас.
Самое страшное там, на дне, это осознавать, что вокруг все всё успели, а ты один – нет. Ничего не успел, везде опоздал.
Все бегут, развиваются, открывают бизнесы, выходят замуж, женятся, рожают детей, у всех результаты, результаты, результаты…
А ты – на дне. И кажется, что никто больше ни на дне, кроме тебя.
Это открытие – тоже якорь. Сложно всплывать, когда кажется, что бесполезно.
Потому что начинать бежать марафон, когда другие участники уже практически финишируют, глупо как-то и неинтересно.
Но при этом оставаться на дне – невыносимо. И ты понимаешь, что всплывать все равно придется, особенно потому, что соревнуешься ты не с ними, а с самим собой.
ЭТО ТВОЙ МАРАФОН, ТЫ В НЕМ – ОДИН. А ВСЕ ОСТАЛЬНЫЕ… ОНИ БЕГУТ СВОИ МАРАФОНЫ, У ВАС РАЗНЫЕ СТАРТЫ, ДИСТАНЦИИ И РАЗНЫЕ ФИНИШИ.
Это открытие – первый шаг. Второй – решиться и всплывать. Но это страшно. Что там, наверху? Все ли безопасно?
Никто не знает, и ты не знаешь. И не узнаешь, пока не всплывешь.
Но – страх. Он тоже якорь. Он шепчет: «Обживайся тут, на дне, вдруг там, наверху, тебя обидят». И ты такой: «Да, пожалуй, подожду».
И ждешь.
Чего ждешь? Что страх пройдет? Но страх – не грипп, он не проходит за неделю. И за год не проходит.
Через год тоже будет страшно. Но тогда будет не только страшно, но и тяжело, ведь к связке якорей добавится еще один – застрявший в прутьях безвременья год борьбы со страхом.
Якорь вины придавит человека еще сильнее, и через год всплывать будет еще страшнее. Страшнее на 365 дней на дне.
Сколько еще «надней» тебе надо, чтобы решиться на путь наверх? В какой-то момент ты устаешь ждать и бояться, внутри появляется импульс, и ты понимаешь: «Вот сейчас».
Отстегиваешь якоря, сильнее толкаешься ногами и вверх, ну же, ну…
Вот тут важно определить скорость всплытия. Конечно, хочется побыстрее, хочется, чтобы сверхскоростная, но помните, пожалуйста, в этот момент про декомпрессию. Необходимо останавливаться, чтобы привыкать к новой реальности, а потом еще и еще наверх – и снова остановка.
Даже если все вокруг несутся со скоростью болидов «Формулы-1», а у вас не получается, важно помнить, что медленно – это нормально. Болиды не с вами соревнуются, они едут по своим траекториям, а вы – по своей.
Читать бесплатно другие книги:
