ПроЖИВАЯ. Как оставаться счастливым, проживая самые сложные моменты жизни Савельева Ольга

Изобретение

Вот я писатель. Пишу тексты. Тексты – это что? Это слова, которые выстроились в ручеек, друг за дружкой, образуя предложение. Ничего уникального, на первый взгляд. И на второй тоже.

Меня, кстати, постоянно упрекают в примитивности. «Вот я – писатель. Пишу тексты, – ерничают мои недоброжелатели. – Это что, букварь? Вы для кого пишете так просто?»

А я смущаюсь и правда не знаю, что отвечать. Я не понимаю, зачем писать сложно, если можно – просто.

Кого я хочу обмануть, и главное зачем? Я люблю шутить, что Кирилл и Мефодий всем поровну раздали алфавит – мол, пользуйтесь, ребята, на здоровье. И мы пользуемся. Все.

Тексты пишут миллиарды людей на земле, каждый божий день. Почему я решила, что мои – годные? Что я могу паковать их в книги и брать за эти книги деньги. Почему?

Мой внутренний самозванец, например, охотно бы с этим поспорил.

Последние лет двадцать я нахожусь в активном поиске собственной уникальности. Я вырастаю из текста, как только дописываю его. Вот пока пишу, мне кажется – боже, да это гениально! – а дописываю и понимаю: скукота и банальщина.

Но удалить текст не могу: я уже люблю его, вот такого всего несуразного, несовершенного, чумазого.

Я, ЕСЛИ ЧЕСТНО, НЕ ПИШУ ТЕКСТЫ, А ПРОСТО ЗАПИСЫВАЮ МЫСЛИ, ЖИВЫЕ, СВОБОДНЫЕ, ЛОХМАТЫЕ. ФИКСИРУЮ ИХ, КАК ЕСТЬ, КАК УХВАЧУ, НЕ ПОДГОНЯЯ ПОД ПРАВИЛА И ШАБЛОНЫ.

Однажды я отправила свою очередную книгу на редактуру. Спустя месяц мне прислали ее на финальные правки уже после редактуры.

Я стала читать свою книгу, причесанную чужим человеком, и была поражена. Вроде мой сюжет, диалоги, герои, а текст – не мой.

Редактор правил текст щедрыми мазками. Хватал мои лохматые мысли и превращал их в образцовые сложносочиненные предложения – хоть сейчас в учебник литературы. Сюжет концептуально не менялся, но ощущение, что это писала не я, было таким стойким, что я расплакалась.

Я хотела позвонить издателю и порыдать в трубку, но не знала, как сформулировать свою проблему. Что я скажу? «В моих предложениях редактор переставил слова?» Издатель решит, что я – самодур. Самодура.

И тут я наткнулась на одну крутейшую историю про Роберта Кернса. Он женился на женщине, которую любил. Счастливый человек.

Для первой брачной ночи они сняли номер в отеле, и пока жена была в ванной, Роберт решил открыть бутылку шампанского. Он зажал ее между ног и неловко покрутил пробку. В итоге пробка от шампанского неудачно выстрелила ему в глаз.

Вместо брачной ночи они поехали в травмпункт, потому что Роберт часто моргал, и у него из глаза шла кровь. В итоге потом с глазом все обошлось, зажило, слава Богу.

Их брак был счастливым, они нарожали детей, и однажды ехали по шоссе всей огромной своей семьей, и вдруг начался дождь.

Роберт смотрел, как дворники не справляются с дождевой водой на лобовом стекле. Он задумался, что вот сейчас дождь сильный, и дворники должны работать часто, а потом он ослабнет и достаточно будет раз в минуту смахнуть капли.

Кернс вспомнил про свой глаз и подумал, что дворники могут работать, как глазное веко: в обычном состоянии мы моргаем каждые 4–5 секунд, а если пораним глаз, то станем моргать часто-часто, ибо веко таким образом защищает глаз.

Роберт Кернс поймал проблеск гениальности и… изобрел прерывистые дворники, которые потом, годы спустя, стояли на миллионах автомобилей.

Кернс запатентовал идею и захотел сотрудничать с большой автомобильной корпорацией по внедрению в жизнь его дворников. Но корпорация украла изобретение Кернса и внедрила его идею на автомобили без его участия. Это было ужасно обидно.

Кернс не побоялся и подал в суд на огромную корпорацию. И все считали это дело абсолютно для него безнадежным. У корпорации были деньги, юристы, силы, люди – все, а у Кернса – только вера в справедливость.

Тот судебный процесс длился много лет, был ужасно трудоемким и отнял у Кернса много нервов, времени и сил.

Многие, включая его друзей, говорили ему: «Слушай, это же просто дворники – забей, а?» А он отвечал: «Это для вас просто дворники, а для меня – Мона Лиза».

И вот в суде случился интереснейший момент. Свидетель со стороны корпорации, знаменитый инженер, показал схему самого изобретения: транзистор, резистор, конденсатор. Это самые базовые приборы в электронике. Корпорация решила построить свою защиту на мысли, что изобретение Кернса – это и не изобретение вовсе.

– Разве он изобрел резистор?

– Нет.

– Тогда, может, он изобрел транзистор?

– Нет.

– Тогда, может, он изобрел конденсатор?

– Нет.

– Так что такого он изобрел? Он всего лишь соединил эти приборы в определенном порядке.

Всего лишь.

И тогда Кернс вышел на середину судебного зала и говорит:

– У меня в руках книга Чарльза Диккенса «Повесть о двух городах». Вы читали? Нет? Позвольте я прочту вам буквально первое предложение: «Это было самое прекрасное время, это было самое злосчастное время». Как вы думаете, слово «это» изобрел Чарльз Диккенс? А слово «было»? А слово «самое», «прекрасное», «время», в конце концов. Все эти слова изобрел не Диккенс, а что же сделал величайший писатель? Просто расставил их в определенном порядке…

И я вдруг поняла, что имею право отменить эти «правильные» правки лишь на том основании, что они превращают мой текст в чужой.

Я не претендую на гениальность своих текстов, лишь на их индивидуальность.

Мой текст – он вот такой. Нелепый, хромой, неидеальный. Просто мысль, пойманная за хвост – ну-ка иди сюда! Но зато именно эта последовательность слов делает мой текст уникально моим, единственным и неповторимым, хоть и состоит он из общеупотребимых слов.

ВСЕ ИЗОБРЕТЕНИЯ – ЭТО ЧТО-ТО НОВОЕ, ПРИДУМАННОЕ ИЗ СТАРОГО И ДАВНО ИЗВЕСТНОГО. НАДО ТОЛЬКО ВЫСТРОИТЬ ДЛЯ ЭТОГО НОВУЮ ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОСТЬ.

Роберт Кернс, кстати, выиграл тот суд.

Наши предки много веков назад сидели у костра. Было страшно и темно вокруг, а у костра – теплее и как-то спокойнее.

Кто-то из них, наверное, взял и рассказал историю, какую-то простую, совершенно примитивную историю. Историю, с которой было не так страшно проживать темную ночь.

Наверное, у того костра и зародилась литература.

Я не знаю, как тот предок расположил слова, но что-то мистическое в этом точно есть: с историями и правда становится нестрашно. Они согревают, спасают и объединяют.

Спасибо всем, кто любит слушать истории именно в моем исполнении, что подсели к моему костру…

Кинцуги

Раздышать. Это глагол из лексикона неонатологов. Неонатологи – врачи для новорожденных.

Бывают новорожденные, которые родились в срок, и это счастье. А бывают те, кто родился гораздо раньше срока, и это, конечно, тоже счастье, но за полноценную жизнь которого еще нужно побороться. Так вот, «раздышать».

Этот глагол уместен, если речь идет о ребенке, родившемся сильно раньше срока. Иногда у таких малышей еще не окончательно сформированы легкие, и поэтому они пока не могут дышать сами.

Выхаживание начинается, как правило, с детской реанимации, где малыш лежит в специальном кувезе.

Кувез – это закрытый прозрачный колпак с четырьмя отверстиями для медицинских манипуляций. В нем есть аппарат искусственной вентиляции легких и все необходимое, чтобы малыш научился дышать сам.

Аня родила своего Сережу на тридцать второй неделе. Это гораздо раньше положенного срока, но сейчас научились выхаживать младенцев и гораздо более крошечных.

Аню успокаивала эта мысль, пока ее сын долго лежал в реанимации.

За три дня до преждевременных родов Анин муж отдал их машину в автосервис – «подшаманить». Думал, на пару часов, но ее долго – несколько дней – не отдавали обратно.

И муж сказал:

– Это плохой знак: значит, нашли что-то серьезное и не могут починить.

– Почему плохой знак? – возразила Аня. – Наоборот, хорошо: значит, нашли что-то и починят. Хуже было бы, если б не нашли.

Почему-то Аня постоянно вспоминала этот диалог, когда лежала в своей палате после родов.

У нее была образцовая беременность: легкая, беспроблемная, счастливая. Ни токсикоза, ни одного патологичного анализа, узи и скрининги – все идеально. Незадолго до родов она прошла полное обследование, которое тоже показало, что все отлично.

А потом вдруг – внезапные роды. Отслойка плаценты. Почему?

Аня все время думала: «Почему врачи не заметили проблемы, не нашли и не… починили? Может, невнимательно, быстро смотрели? Нужно было подольше».

Врачи убеждали, что предусмотреть такое развитие событий было просто невозможно.

– Это как… стихийное бедствие! – сказали ей.

Аня слушала и молчала. Ну вот снежную лавину, например, можно предсказать. И извержение вулкана – тоже. И наводнение… можно.

Ане очень сложно было тащить этот груз ответственности на себе: она просто решительно не понимала, что сделала не так, где ошиблась – и почему цена за эту ошибку столь высока.

КТО-ТО ИЗ ВРАЧЕЙ СКАЗАЛ, ЧТО, ПО СТАТИСТИКЕ, ОТСЛОЙКА ПЛАЦЕНТЫ СЛУЧАЕТСЯ У ОДНОГО ПРОЦЕНТА БЕРЕМЕННЫХ. АНЯ НЕ ПОНИМАЛА, КАК УМУДРИЛАСЬ ПОПАСТЬ В ЭТОТ ЗЛОСЧАСТНЫЙ ОДИН ПРОЦЕНТ, ВЕДЬ ГОРАЗДО ПРОЩЕ И ЛОГИЧНЕЕ ПОПАСТЬ В ДЕВЯНОСТО ДЕВЯТЬ.

В карте про Сережу было написано «множественные неврологические нарушения».

– Сложный мальчик будет, – сказал невролог.

Аня удивилась: почему будет? Он же уже есть… И «сложно» тоже есть.

Мир Ани перевернулся с ног на голову: вчера – порхающая, беременная, беззаботная, ровно тридцать две недели счастья, сегодня – напуганная, лохматая, несчастная.

– Наша задача сейчас – раздышать вашего сына, – сказал неонатолог.

Раздышать. Аня услышала этот глагол, и он ее заинтересовал. Аня не понимала, кто сможет раздышать ее.

Страх за будущее сына намертво сковывал ей легкие, она сама дышала с трудом, прерывисто и часто. Как будто разучилась выдыхать: только вдохи, короткие и жадные, а выдыхания нет.

Ане казалось, что она сама находится в каком-то прозрачном кувезе: там, за его пределами, жизнь, смех, кино, свидания, цветы, счастье.

А тут, внутри, только она и ее сложный мальчик.

Муж сильно похудел прямо за пару дней. Он приходил навестить их, но смотрел все время вниз, на ботинки. Небритый, с воспаленными глазами, он зачем-то постоянно повторял: «Ну, что будем делать?»

Аня пожимала плечами и отвечала: «Чинить». Как будто есть варианты.

Было понятно одно: все их мечты о счастливом родительстве погребены под фразой «сложный мальчик». Очень сложный мальчик.

Сережа раздышался. Через два месяца их выписали домой.

Выписка тоже была скомканная.

Все, что связано с Сережей, вообще идет не по плану.

Сказали, что в больнице карантин, и вынесли им с мужем ребенка через запасной выход. Ну, пожарный выход – тяжелая ухающая дверь.

Ане показалось, что это очень характерно для ее новой жизни – будто это не с ней все, будто настоящая Аня, в окружении цветов, шаров, друзей и фотокамер, где-то там, с другой стороны воскресенья, выходит из роддома через центральный вход.

А вот эта Аня, растерянная, грустная, ненарядная, которой торопливо, будто из-под полы, всучили сына, которая садится в грязную машину мужа, припаркованную у черного входа, – это не она.

– Ты почему не помыл машину? – тихо спросила Аня.

– Не успел.

Аня вздохнула. Ну правильно. Был бы праздник, он помыл бы. А когда вместо счастья сложный мальчик у лифтового холла, тогда можно и так.

Все это Аня расскажет мне в лесу.

Я бегала там, натерла ногу кроссовком, присела передохнуть на скамейке и увидела женщину с ребенком в коляске, у которой отвалилось колесо.

Подошла помочь.

Сказала: «Давайте я подержу ребенка, пока вы чините».

У женщины – тогда я еще не знала ее имени – был загнанный взгляд. Она понимала, что ей придется воспользоваться моим предложением, но было видно, что ей тяжело просить.

Хотя чего тут просить – я же сама предложила.

– Только он тяжелый… – предупредила женщина и кивнула на ребенка.

И тут я увидела, что мальчик в коляске… ну, он старше, чем дети, которых обычно возят в прогулочных колясках.

– Аккуратно, он не сидит и голову не держит, – женщина передала мне мальчика и показала, как держать его правильно.

Мальчишка смотрел на меня и улыбался. И я улыбалась в ответ.

– Как тебя зовут? – спросила я мальчика.

– Сережа, – ответила за него мама.

Она отчаянно пыталась разобраться с колесом, но у нее не получалось.

– А сколько тебе лет?

– Скоро четыре, – ответила за Сережу мама.

– Давайте поменяемся: вы подержите сына, а я попробую с колесом? – предложила я, видя ее отчаяние.

Мы поменялись, но у меня тоже ничего не получилось. Очевидно, что нужна была мужская помощь. Другого выхода не было, и мы решили, что я провожу их до дома, потому что везти Сережу на сломанной коляске было опасно.

Так я попала к ним в гости и узнала историю Ани и Сережи.

А еще я узнала, что папа ушел от них почти сразу после рождения сына, и чинить коляску совсем некому.

Поэтому мы сидели у них в гостях до момента, когда придет вызванный на помощь с колесом мой муж.

Сережа и правда сложный – если говорить о диагнозах. Он плохо видит, плохо слышит, не сидит, не держит голову, ручки и ножки слабые. Аня гуляет с ним в парке или в лесу, чтобы подальше от людей.

Возит одну и ту же коляску. Много лет.

ДРУГИЕ ЛЮДИ МЕНЯЮТ КОЛЯСКИ ПО МЕРЕ РОСТА ДЕТЕЙ: С ЛЮЛЬКИ НА СИДЯЧУЮ, А ПОТОМ И ВООБЩЕ БЕЗ НИХ, А АНЯ – С КОЛЯСКОЙ И С КОЛЯСКОЙ.

Вероятно, это на всю жизнь, потому что предпосылок к тому, что Сережа при его форме ДЦП и «множественных неврологических нарушениях» сможет ходить, никаких.

Вся Анина жизнь – реабилитация Сережи. Она живет для него и ради него.

Анин условный «кювез» – большой прозрачный колпак – никуда не делся, наоборот, она ощущает его сейчас особенно остро.

В этот колпак не ходят гости, там никто не смеется, там не строят планы на лето. Прожили этот вторник – ну и хорошо.

И вот мы пили чай, болтали, и в разговоре с ней у меня промелькнуло слово «принятие» – я даже не помню, в какой момент и в каком контексте – и Аня вдруг просто взорвалась.

Сейчас модно говорить «триггернуло». Вот Аню – триггернуло.

– Что такое принятие? – зло спросила она. – Ну что? Все об этом говорят: «принятие, принятие». В интернете. И ты тоже. Ну вот что это? Как оно выглядит, ваше принятие? Моя жизнь разбита на задачи, которые некому сделать, кроме меня. Я их делаю. Просыпаюсь – и делаю. Иногда – плачу. Иногда – не плачу. Не плачу – это принятие?

– Не плачу – это хорошо, Ань. Но принятие – это если бы ты гуляла не в лесу, одна, сбежав от людей и их оценок, а на детской площадке, с другими мамами, болтала бы, смеялась, ела мороженое.

– О чем нам болтать? У нас разные жизни.

– Вот о них и болтать.

– Кому интересно, как я кормлю Сережу измельченными в пюре овощами? Как слюни вытираю, которые он сам не может вытереть? Кому интересно, что я сто лет не была в салоне красоты и даже челку сама себе подравниваю? Что я им могу рассказать, этим мамам на площадке? Ну, из того, что реально интересно чужой женщине…

– Ань, ну вот у меня о-о-очень широкий круг общения, но ты и твоя история мне честно интересны. История про пюре, и про челку, и про сильную крутую женщину, и про ее любимого сына, человека, который пришел в этот мир со своей особой миссией. А ты будто стесняешься своей жизни.

– Не стесняюсь. Просто отдаю себе отчет, что… Никто не захочет себе такую жизнь, как у меня. Ну, серьезно. Меня тут звали на встречу с одноклассниками, и я, конечно, не пошла. Что мне им сказать? Что я не сплю уже четыре года? Что ращу сына, который никогда не сможет стать полноценным человеком – в том смысле, что не сможет обслуживать себя и жить без сопровождения? Не пойдет в армию, не родит детей. Человек в этом смысле без будущего. И я теперь тоже такой… человек без будущего.

– Ань, ты перечислила, что он не может. А ведь он многое может. Улыбаться, радоваться и радовать, вдохновлять жить, вызывать нежность, учить любви. Разве этого мало? Не всем же быть героями. Не всем совершать подвиги. Но все люди пришли в этот мир зачем-то. Твой Сережа – он прекрасный. Он учит тебя любить, а нас, окружающих, учит толерантности. Это его подвиг, и в этом плане он тоже герой. Если ты разглядишь его миссию, ты разглядишь и его будущее. И свое тоже.

Аня молчит, но слушает жадно, не перебивает.

Слово лечит. Доброе слово – это терапия. Доброе слово, сказанное вовремя, – это крылья.

– Аня, выдыхай. Раздышись.

Пойди на встречу выпускников. С Сережей. Или без него. Ты очень достойная мать и прекрасный человек, который прямо сейчас проходит сложнейшее жизненное испытание. Но это испытание – оно не вместо жизни. Оно – она и есть. Жизнь.

ТЫ НИЧЕМ НЕ ХУЖЕ ОСТАЛЬНЫХ, ПРОСТО У КАЖДОГО СВОЯ СУДЬБА, И НЕ К ЧЕМУ СРАВНИВАТЬ СВОЮ ЖИЗНЬ С ДРУГИМИ. НАЙДИ В СВОЕЙ ЖИЗНИ ИСТОЧНИКИ РАДОСТИ, ПОВОДЫ ДЛЯ СЧАСТЬЯ, СКВАЖИНЫ РЕСУРСА, ОНИ ТАМ ТОЧНО ЕСТЬ. У ВСЕХ ЕСТЬ.

Ты живешь украдкой, из-под полы, с черного хода будто. А твоя жизнь достойна центральной сцены. Просто пока тебе самой это не станет очевидно, и ты не пустишь других людей в свою жизнь, ты не сможешь получить подтверждения этому.

А люди вокруг существуют не чтобы обижать тебя. И не чтобы на фоне твоих проблем чувствовать себя «по-настоящему счастливыми».

Есть люди, которые искренне хотят с тобой дружить. Просто потому, что ты – интересный человек, и ты – крутая. И новости твои – подрезанные челки, отвалившиеся колеса – интересны другим людям. Например, мне. Твоя история вообще достойна книги.

– Ну ляпнешь тоже… – смущается Аня, но видно, что она греется об эту мысль.

– Мир вообще лучше, чем кажется, Ань…

В Японии есть такое искусство реставрации – кинцуги.

Если дорогая вам вещь, например чаша из керамики, разбилась, треснула, распалась, ее можно отреставрировать с помощью специального сока лакового дерева, смешанного с золотом или серебром.

Получается, что после такой реставрации трещины не просто будут заметны на чаше – они будут практически подчеркнуты золотом или серебром.

ФИЛОСОФИЯ КИНЦУГИ В ТОМ И СОСТОИТ, ЧТО КАЖДАЯ ТРЕЩИНКА – ЧАСТЬ ИСТОРИИ ЧАШИ, И ПОЭТОМУ ОНА НЕ ЗАСЛУЖИВАЕТ ЗАБВЕНИЯ – НАОБОРОТ, ЗАСЛУЖИВАЕТ ТОГО, ЧТОБЫ ЕЮ ЛЮБОВАЛИСЬ. ЭТО ПРО ПРИНЯТИЕ ШРАМОВ, НЕДОСТАТКОВ, ОШИБОК И НЕСОВЕРШЕНСТВ КАК НЕОТЪЕМЛЕМОЙ ЧАСТИ ЧЕЛОВЕКА И ЕГО СУДЬБЫ.

Золотые швы пронизывают чашу, и сразу видно, что у нее была насыщенная жизнь, полная падений и возрождений из разбитых черепков обратно в себя саму – чашу. Была разбитая – теперь красивая, новая, стильная.

Разбитая чашка с золотыми шрамами – это и символ бренности жизни: все что угодно может случиться в любой момент – и символ того, что жизнь продолжается.

Иногда мы, люди, чувствуем себя разбитыми. Вдребезги.

Да, жизнь иногда мучительно невыносима, она разбирает тебя на запчасти и бросает кровоточить. Необходимо собирать себя из осколков, и непонятно, где брать силы, а главное – ради чего.

Но и в виде осколков существовать не получится.

Шрамы на душе – это не то, что следует прятать в одиночество или фальшивые улыбки, Ань. Залей свои трещинки золотыми швами, гордись своей историей, своим сыном, своей судьбой, тем, что нашла в себе силы собрать себя заново.

Знаешь, что такое принятие? Принятие – это искусство золотых швов.

Все трещинки наших биографий заслуживают золотых швов. Они подчеркивают извилистый путь наших судеб, наше счастье идти этим путем, а главное, именно такое вот золотое принятие превращает эту собранную из осколков чашу в произведение искусства. Которое, к тому же, можно смело наполнять водой, потому что жизнь этой чаши продолжается.

Через неделю после этого разговора Аня нашла на вечер среды няню для Сережи и мы девичьей компанией пошли в театр. Аня – впервые за четыре года. Перед этим к ним в гости приходил парикмахер: покрасил ей волосы и сделал красивую стрижку. Сережу тоже подровняли.

Потому что жизнь продолжается.

Реставрация самого себя – вещь сложная, пусть нам всем при этом хватит мудрости на кинцуги…

Куратор

Каждое лето я прилетаю в город, в котором выросла, еду во двор, где прошло мое детство, и делаю там селфи. Просто обычное, не совсем удачное, селфи. Вся его ценность – в фоне.

На заднем фоне – дом, в котором я выросла. С девяти месяцев до тринадцати лет я жила именно здесь.

Такие фото я делаю каждый год. Иногда несколько раз в год, если есть возможность прилетать чаще.

Фото на фоне детства.

Я отправляю его мужу, если он не рядом. Пишу: «Смотри, я дома». И еще одному человеку. Пишу хвастливо: «Смотри, где я».

А ОдинЧеловек отвечает: «Ну-ка глянь, там, на Литовском Валу, за фабрикой мороженого, в каштановой аллее, не завалялось мое детство?»

Я подхватываю:

– Нет, я проверила. Там только мальчик какой-то бродит с хромающей собакой…

Так удивительно: мы с этим ОднимЧеловеком выросли на соседних улицах Калининграда, но не знали о существовании друг друга. Ни разу не встретились. А может, и встречались, но не знали, что мы – это мы.

Потом оба переехали в Москву. По отдельности, конечно. Но и там ни разу не встретились. А может, и встречались, но не знали, что мы – это мы.

Познакомились мы случайно, совсем в другом городе N. Я там была в командировке с коллегами, мы организовывали одно большое мероприятие.

Та поездка была неспокойная, форс-мажор на форс-мажоре. Я сильно перенервничала, но в итоге все прошло отлично. Но в номере вечером я никак не могла заснуть: напряжение будто закупорило меня изнутри.

Я оделась и пошла прогуляться по территории отеля. Присела на шезлонг у бассейна. В этот момент мне позвонила сестра, которая так и живет в Калининграде. Мы стали болтать: а она как раз гуляла с собакой у моря.

– Как там Балтика? – спросила я.

Сестра заверила, что Балтика сильно волнуется без меня, штормит даже.

Вдруг мужчина, который сидел на другой стороне бассейна и не должен был, по идее, слышать разговор, переспросил:

– Вы с Балтики? Я подслушал, простите. Я сам вырос на Балтийском море… Удивительно. Вы тоже оттуда?

– Да. Я выросла в Калининграде.

– О, и я!

Дальше он называет улицу, которая ровно перпендикулярна той, на которой росла я.

– Правда?!

Дальше получилось то самое «слово за слово». До полуночи. Мы взахлеб друг другу рассказывали о своем детстве.

Я – о том, что была толстушкой. О том, как бабуся с дедусей обо мне заботились. Как звали с балкона домой: «Оля-я-я, домой!» На весь двор. Как я любила ходить за квасом. Как все катались на тарзанке, а я – на качелях, потому что боялась, что тарзанка не выдержит меня.

А он рассказывал о своем детстве. Как любил выковыривать каштаны из колючих скорлупок. Как потерялась его собака и он расклеивал объявления на столбах. Как подрался во дворе из-за девочки, а она выбрала не его. Как собака вернулась через неделю с перебитой лапой.

У меня был утренний рейс, и вставать через четыре часа. Его тоже ждали в номере.

ЗАЧЕМ МЫ ОБМЕНЯЛИСЬ ТЕЛЕФОНАМИ? НЕ ЗНАЮ. НАС АБСОЛЮТНО НИЧЕГО НЕ СВЯЗЫВАЛО, КРОМЕ ПЕРПЕНДИКУЛЯРА УЛИЦ, НА КОТОРЫХ МЫ БЫЛИ ДЕТЬМИ. НО МЫ НИКАК НЕ МОГЛИ РАССТАТЬСЯ И ПЕРЕШЛИ НА ТЫ.

Я сказала, что работаю пресс-секретарем, замужем и есть сын. Он ответил, что курирует… что-то там курирует, женат во второй раз, и жена ждет двойню.

Когда он попросил мой номер, я уточнила:

– А зачем?

Он пожал плечами:

– Ну, ты же понимаешь, что так не бывает просто так. Не случайно это все.

– Курировать будешь? – подколола я.

– Ага. Куратор детства.

И вот, курирует. Курировал – курировал, да не выкурировал.

«ОдинЧеловек» так и живет в моем телефоне. То есть он живет в Москве, и я понятия не имею, где именно, возможно, на улице, перпендикулярной моей, но это не важно, это не касается нас, взрослых людей.

Этот контакт – из детства.

Для меня он живет в моем телефоне для того, чтобы раз в год отправить ему вот такое дурацкое селфи. И еще много-много фоток любимого города. И получить от него в ответ не менее дурацкое фото пару раз в году, потому что я живу в его телефоне ровно для этого.

Когда я вижу его бородатое селфи из Калининграда, пишу в ответ:

– Загляни на Московский проспект, во двор за магазином «Тысяча мелочей», я там в песочнице оставила свое детство.

И получить трогательный ответ:

– Нет тут ничего, только какая-то толстенькая девочка катается на качелях, а бабушка зовет ее с балкона: «Оля-я-я, домой!»

Я улыбаюсь. Это так бесконечно мило.

Мне почему-то очень дорог этот странный случайный контакт. Два человека выросли в одном городе, уехали в другой и встретились в третьем, чтобы… курировать друг другу детство.

Самые крутые сценарии выдумывает жизнь.

Развлюбилась

После развода Ксюша с сыном Яриком жили в маленькой комнате большой коммунальной квартиры.

Так получилось из-за того, что жизнь несправедлива. А еще из-за того, что Ксюша очень мягкотелая. Она не может яростно бороться, нанимать адвокатов, отстаивать свою правду, требовать алименты.