Грехи и мифы Патриарших прудов Степанова Татьяна

Глава 19

Сумочка

Пока полковник Гущин отчитывался перед начальством и был в разъездах, Катя не теряла времени даром.

Она посидела, послушала повторный допрос Гукасова — компаньона Виктора Кравцова. Он искренне скорбел о смерти напарника, снова клялся, что разговаривал с ним только по телефону и то десять дней назад. Очень осторожно и очень увертливо отвечал на вопросы о финансовых делах их маленького торгово-строительного предприятия и о налогах, сокрушался по поводу того, «как же теперь все оно будет? Я ведь один остался».

Особо внимательно слушала Катя его рассказ о скульпторше Александре Быковой. О ней сыщики расспрашивали Гукасова подробно. Но он лишь плечами пожимал — кроме того, что он подвозил туда ночью, к ее дому, несколько раз Кравцова и смекнул, что они в отношениях, ничего больше толком о ней не знал. Кравцов о ней никогда не распространялся, подробностями личной жизни своей не делился.

Ближе к вечеру в управление розыска доставили бывшую жену Кравцова. Оперативники не позволили Кате присутствовать при ее допросе. Однако сразу по его окончании Катя посмотрела видеозапись.

На известие о смерти бывшего мужа Кравцова прореагировала с ледяным спокойствием. Отвечала на вопросы оперативников очень кратко. Выказывала недовольство тем, что «вмешивают во все это детей» — это про забор образцов для ДНК. Казалось, что больше всего ее беспокоило то, что теперь некому будет платить алименты. Когда ее спросили, знает ли она Александру Быкову, ответила нет. Однако перед этим — случайно или намеренно — была пауза. И Катя это тоже для себя отметила.

Ревнивая баба… Мало ли их на свете. Банальный любовный треугольник: муж, жена, любовница. Из троих в живых лишь одна жена. Какой вывод напрашивается?

После этой видеозаписи Катя взяла флешку с фотографиями из дома-кошмара. Загрузила в свой ноутбук и начала смотреть.

Нет, не то, что снимали криминалисты в первую очередь, не то, что лежало на полу — изрубленное, изуродованное, обезображенное разложением.

А сам дом, где жили Кравцов и его пассия. Стены, спальню, мастерскую скульпторши.

В спальне крови не было. Катя разглядывала на снимке старый диван — их ложе любви, раскиданные по комодам, стульям, подоконникам вещи. Диплом Александры Быковой на стене в рамочке. Это была награда с какой-то тверской художественной выставки.

Посмотрела все снимки мастерской: небольшое помещение, все битком набитое мешками с гипсом, ведрами, деревянными подставками, на которых стояли гипсовые болванки и уже готовые статуи. Все те же — ходовые, которые когда-то покупали люди для своих дачных участков.

В мастерской имелся старенький ноутбук Быковой. Сыщики сказали Кате, что его изъяли в первую очередь и проверили. Там не оказалось ничего интересного — Быкова вела на нем свою бухгалтерию и писала отчеты о продажах. Она не общалась в соцсетях, ее электронная почта была забита одной рекламой. С Кравцовым они по Интернету никак не контактировали — да и зачем, когда они спали в одной постели?

Ноутбук не «заговорил», не раскрыл никаких секретов. А вот мобильный Александры Быковой пропал.

Возвращая флешку, Катя обратила внимание на то, что в розыск из экспертно-криминалистического управления уже вернули после исследования и обработки вещдоки, изъятые в доме. Сыщики должны были отправить их следователю. А пока они так и лежали в кабинете на двух столах. Пакеты с одеждой Кравцова, мужская обувь.

Внимание Кати привлекла женская сумочка, запакованная в пластик, и рядом с ней — предметы, что в этой сумке находились, все тоже по отдельности упакованные экспертами в пластик.

На сумочке отчетливо проступали багровые пятна — кровавые следы. Катя вспомнила, что Гущин говорил ей: убийца брал сумочку Быковой в руки, рылся в ней. Что же он искал, что смотрел там?

Сумочка была из нежно-голубой замши с бахромой. Не брендовая, однако из тех, что прошлым летом были в моде. Очень изящная, небольшая. В выборе этой сумочки чувствовался хороший художественный вкус ее владелицы. На шелковой голубой подкладке тоже имелись багровые пятна засохшей крови.

Катя рассмотрела предметы, которые сыщики обнаружили в сумке.

Паспорт Быковой. Он лежал в пластике в раскрытом виде, и Катя впервые увидела фото девушки.

Темноглазая, темноволосая, чернобровая пышечка-смуглянка. Выражение лица задорное. Щечки пухлые, губки бантиком. Несколько кукольный тип, но юность придавала кукольным чертам редкую привлекательность.

Катя мысленно сравнила фото Пелопеи до аварии и фото Быковой. Да, их трудно поставить рядом. Первая могла бы стать моделью в доме Шанель, а вторая — сыграть в спектакле Дома культуры барышню-крестьянку. Однако можно было понять, почему Виктор Кравцов бросил сварливую жену и ушел жить к хорошенькой скульпторше.

Кроме паспорта из вещей еще имелись губная помада пастельного цвета, маленький синий бумажник, купюра в пять тысяч и мелочь, пачка влажных салфеток, кредитка, ключи от дома, темные солнечные очки.

Ничего этого убийца не взял. А что же он взял из сумки? Катя решила, что мобильный телефон.

Кроме того, в пластиковый пакет было запаковано еще что-то. Какой-то буклет. Катя взяла пакет в руки — это действительно был буклет конкурса «Краса России», который проводился в театре Русской песни. Катя посмотрела на фотографии на буклете — пестрота пестротой, лимита лимитой. На глянце имелись следы сгибов.

В пояснительной, приколотой к пакету степлером, она прочла, что этот буклет лежал во внешнем отделении сумки в сложенном виде, а не внутри, как все остальное.

Внешнее отделение на молнии находилось сбоку — этакий узкий карманчик из голубой замши.

Следов крови на молнии и внутри карманчика эксперты не обнаружили, значит, убийца там не шарил.

Катя положила вещдок рядом с остальными. Еще раз взглянула на фотографию Александры Быковой.

Было тяжело сознавать, что этот милый симпомпончик превратился в кучу гнилого разложившегося мяса, изрубленного топором, в том самом доме, где познал сладость любви.

Глава 20

Преимущество амнезии

Ах, что уж там говорить… Надо быть честными до конца.

Сусанна Папинака, подруга Регины, притворялась.

Она лукавила, говоря, что ее волнует судьба Пелопеи. Она лгала, повторяя, что трагедия в семье подруги потрясла ее. На самом деле все было не так.

С некоторых пор Сусанну мало что трогало. Сердце ее не ожесточилось, нет, но она словно распалась на отдельные части. Она в последнее время постоянно притворялась. Притворялась, что может саркастически шутить, вольнодумствовать, судить и рядить о происходящем вокруг. Притворялась, что ей интересно знать подробности. Притворялась, что ее житье-бытье вроде бы по-прежнему прекрасно.

Она притворялась, и ложь стала как бы частью ее натуры.

А если говорить правду, настоящую правду, то…

Порой по утрам ей не хотелось просыпаться. Ей не хотелось ничего. По утрам она лежала, глядя в высокий потолок дома-«cтраха», и пустота окружала ее, пустота, сочившаяся из всех пор.

Сусанна вот уже три года не включала телевизор, чтобы только не видеть всех этих телевизионных морд. Почти не заглядывала в Интернет, чтобы поток злобы, выпиравшей из всех комментариев, — не суть важно, о чем: о новостях, о политике, о новых фильмах, книгах — нескончаемый поток злобы, источавшийся как гной по любому поводу, не касался, не пачкал ее душу.

Порой она слушала окружающих, и уши ее вяли. И она чувствовала себя как отшельник в пустыне — в любом месте, от светской тусовки до фешенебельного торгового центра, в которых так любила бывать прежде.

О да, бывать, порхать, покупать… Регина и Пелопея во времена оны тоже составляли ей компанию, но сейчас обеим было не до шопинга. А Сусанна с печалью созерцала изменения, коснувшиеся и этих щедрых райских мест. Пустые пространства ЦУМа, где хоть какая-то активность еще теплилась лишь на первом этаже, в отделе парфюма. И леденящее кровь безлюдье супердорогих «Времен года» на Кутузовском.

«Времена года» — мекка Рублевки, ставшая этакой платиновой глухоманью, где облаченные в форму с галунами швейцары с потерянным видом распахивали перед вами хрустальные двери в абсолютно пустой — даже в предпраздничный новогодний период — храм богатства. Где в аквариумах бесчисленных бутиков знаменитых мировых брендов, словно карпы подо льдом, задыхались от отчаяния ввиду полного отсутствия покупателей вышколенные продавцы. Где в бутике «Оскар де ла Рента» буквально за полы ловили единичных зевак, чтобы только зашли. Где в бутике «Шанель» с грустью качали головой и размышляли, куда катится эта бедная страна — неужто, не дай бог, в новый совок?

Где все еще кичились брендами, но не могли их продать, где словно само время застыло, как студень, и давило вам на нервы своей полной безысходностью.

Потому что… и Сусанна — человек неглупый, отлично это понимала, — потому что если уж очень богатые перестают приезжать туда, где они так любили бывать и покупать то, что могли себе позволить, но уже не могут, если даже очень богатые прошмыгивают мимо, мимо всех этих сияющих витрин бутиков с одеждой, вечерними нарядами, мехами, едут на эскалаторе на верхний этаж и гнездятся, словно встрепанные галки, в итальянском ресторанчике с весьма демократичным меню и потрясающим видом на парк, то что уж говорить о…

О не очень богатых. Об обитателях Патриарших-Патриков, наколотивших себе весьма среднее по мировым меркам количество бабок? О знакомых и приятелях с Малой Бронной, Ермолаевского, Спиридоньевского, Большого Патриаршего? О таких, как она, Сусанна Папинака, Регина, ее дети?

А что тогда говорить о простецах? Обо всех остальных? О прочих нищебродах? О тех, кто вообще имел несчастье родиться не в сытой Москве, а там, там — на бескрайних просторах, на пашнях, на пажитях, на берегах могучего Тобола, воспетого в новоиспеченном романе? В дебрях Сибири? В копоти Челябы? В вечной мерзлоте?

Ну, положим, тем, кто и так ничего не имел и жил от зарплаты до зарплаты и не завел счета в банке, и сожалеть вроде как не о чем. И терять нечего, кроме как своих цепей, да?

Но все же и они как-то жили — так думала Сусанна, вздыхая. И они имели мечты — построить на участке баньку, сделать ремонт в хрущобе, купить в кредит новый холодильник, взять опять же в кредит в банке пять тысяч рублей и купить билет на Стаса Михайлова, на народный корпоратив.

И когда даже эти нехитрые радости словно ножницами отрезало, то… То все смешалось, все пошло пузырями, словно в гниющем болоте. И эти пузыри лопались с невероятным треском в соцсетях, порождая скандалы и склоки, от которых уже не было сил.

Сил не было — правда. В этом Сусанна Папинака не лукавила, в одном этом. Смотреть на все это. Как гаснут яркие взоры тех, кто когда-то строил великие бизнес-планы, стараясь облапошить как можно больше доверчивых лохов. Кто грезил о стартапах и своем маленьком бизнесе. Кто ездил «байером» за рубеж и закупался новинками и стебными дизайнерскими шмотками, на которые устанавливал тройную цену в бутиках на Никитском бульваре.

Какие стартапы, когда все дерзкие начинания в последние годы сводятся к открытию котла с вьетнамским супом Фо на рынке — этакого огромного котла на десять ведер, в котором плавают, варятся говяжьи мослы без мяса, и за этим бурым бульоном с лапшой на рынке, гордо именуемым «фудкором», стоит длинная очередь с глиняными мисками, состоящая из менеджеров средней руки из окрестных офисов? И этот мосластый вьетнамский суп Фо — наследие вьетнамской войны семидесятых, когда не было ни мяса, ни вообще никакой жратвы, только кости, кости, кости, — столичная тусовка находит вкусным, и о нем даже пишут в Интернете статьи кулинарные критики. Это после «Варваров»-то знаменитых, это после кулинарных изысков Анатолия Комма, Новикова, о которых так любила посудачить и сходить попробовать в ресторан сытая, закормленная до ушей Москва!

И если все это даже не кризис, а «новая экономическая реальность», как бубнят по телевизору, то к чему еще следует привыкать? Так думала Сусанна Папинака, не желавшая больше просыпаться по утрам.

Когда из всех щелей как тараканы повылезли разные толкователи-пропагандисты-политологи, шипящие: «Кому не нравятся наши ценности, то вот чемодан, самолет, поезд и…»

И что?

А если не уедут?

Сусанне всегда в такие моменты вспоминался ее прадед Ефим Папинака — жертва шайки гипнотизеров на Патриарших, прототип персонажей романа Булгакова. Он, оказавшийся в поезде в состоянии кататонической каталепсии, вызванной гипнозом или каталептической кататонии… как правильно? Напрасно он из нее вышел, бедолага! Не вышел бы, остался бы под гипнозом, миновал бы его расстрел тридцать седьмого.

Ну, положим, прадеду Фиме некуда было податься тогда, ни в какое зарубежье. А сейчас многие знакомцы Сусанны, да и просто незнакомцы, втихую сваливали. Пройдите вечером, часиков этак в восемь, по Поварской, Остоженке, Пречистенке, по Гранатному и Молочному переулкам, да и тут, по Малой Бронной, по Спиридоновке — увидите сами: целые этажи в домах темные. Темные-темные окна пустых квартир, состоятельные владельцы которых перебрались кто куда. Туда, где лучше. Туда, где не шипят, как змеи в унитазе: «Кому не нравятся наши, то…»

Наши-ваши… Сусанна чувствовали себя больной от всего этого. И от перехлестывающей через край волны всеобщего пресмыкательства и раболепия. И от охватившей всех тяжкой смутной тайной безысходной тоски и апатии.

Когда все говорят, пишут, снимают лишь о прошлом, о былом — как там оно все варилось-клубилось при совке, при шестидесятниках и Белле Ахмадулиной, до революции при Фандорине, при царе Грозном, при царе Темном, при Тушинском воре, при узурпаторе Шемяке, при князе Красно Солнышко, при варягах, при царе Горохе, при царе Берендее, — там, во тьме веков, словно будущего нет.

Когда огромный, пестрый, многоликий и сложный мир словно перестал существовать, а все бытие замкнулось как в ореховой скорлупе — даже не города, не улицы, а маленькой душной квартиры…

Когда из всех книг в магазине читатели пришибленно выбирают какую-то «кототерапию» и бездумные картинки-раскраски, чтобы даже не елозить взглядом по строчкам, не складывать буковки в слова, не читать, а просто машинально раскрашивать, раскрашивать, как робот, в разные цвета этот мир, ставший вдруг таким дорогим, чужим, враждебным, ставший совершенно не по карману…

Все это говорило о скрытой, затаенной трещине души и психики. О сломанной жизни, сломанной, словно сухая ветка порывом ветра.

Думая обо всем этом, Сусанна Папинака лелеяла и свою трещину в душе и лишь притворялась прежней. Такой, какой ее знали и помнили окружающие. Как и все вокруг, она очень изменилась за эти долгие поворотные три года.

Она все чаще вспоминала своего расстрелянного прадеда Фиму. И его кататонию — возможно, дар богов, а не проделку мошенников-гипнотизеров. Она сравнивала своего прадеда и Пелопею, получившую амнезию.

Девочка забыла все. В том числе и то, как мы жили… Как хорошо и беззаботно мы все жили когда-то. Она забыла это. Ее сердце не грызет боль о безвозвратно ушедших золотых днях, ее душу не точит печаль о том, что ничего уже не будет как прежде.

Ее не мучает то, что не дает ей, Сусанне, прожившей половину своей жизни так, как она хотела и считала нужным, покоя. Когда разом теряешь весь смысл своего существования… Когда утро нового дня кажется утром бесконечной каторги, к которой вас приговорили — кто, зачем, во имя чего?

В такой ситуации амнезия — это благо.

Так думала Сусанна Папинака. И она не желала полиции — полковнику Гущину и Кате — успехов, нет. Эти дотошные жопы-полицейские могли докопаться до самой сути, до первопричин. И могли помочь девочке Пелопее, награжденной богами потерей памяти, вспомнить все. Или если не помочь вспомнить, то, по крайней мере, рассказать ей о прошлом, реконструировав его.

Воспоминания лишь добавили бы боли, как соли на рану.

Порой в некоторых обстоятельствах лучше потерять память, чем носиться с ней как с писаной торбой — так думала Сусанна, вспоминая себя и прошлое, запивая горечь потери вином из бутылки, купленной в дешевом магазинчике, что открылся в подвале знаменитого Дома со Львами.

Нищета прокрадывалась на Патрики с черного хода фешенебельных домов, где обитатели роскошных квартир, как и во времена Мастера и Маргариты, больше не знали, что делать со своей, такой некогда благополучной, на годы вперед распланированной жизнью.

Глава 21

Негласные мероприятия

В тот день Катя так и не дождалась полковника Гущина. Она безмерно устала и отправилась домой в шесть вечера. До этого, правда, она успела позвонить в управление по борьбе с оборотом наркотиков и узнать все о фенциклидине — «ангельской пыли».

Она читала в электронном виде копию заключения экспертов — в останках Александры Быковой, в отличие от тела Кравцова, не обнаружилось никаких наркотических или психотропных веществ. Для того чтобы расправиться с девушкой в доме, потребовался лишь топор и та тряпка, смоченная в ацетоне.

Катя помнила, что в свое время врачи обнаружили в крови Пелопеи Кутайсовой «ангельскую пыль», и ей хотелось узнать подробности об этом веществе. Спец из управления по борьбе с наркотиками сказал, что фенциклидин весьма дорог «на улице», у дилеров. Достать его можно и в ночных клубах, причем весьма дорогих, закрытых. Фенциклидин хронические наркоманы никогда не употребляют вместе со снотворными препаратами. От этого теряется тот самый специфический эффект, который дает «ангельская пыль». Потеря памяти — один из побочных эффектов этого наркотика. После дозы «пыли» нарики не помнят, кто они и что они, что делали, где были — это факт. Но «пыль» неспособна дать эффект глубокой, тотальной амнезии, связанной с большим периодом во времени. На это способен лишь сильнейший шок.

Сильнейший шок…

Что испытала Пелопея Кутайсова, накачанная «пылью» и снотворным? Был ли это шок от аварии и ран? Или она уже до этого испытала какое-то глубочайшее потрясение, сказавшееся на ее психике? Была ранена? Испытала боль, кровотечение?

И как все это связано со зверскими убийствами Кравцова и его любовницы Быковой?

На следующее утро Катя дала полковнику Гущину время разобраться с текучкой, провести оперативное совещание. Она рассчитывала, что он сам позвонит ей.

И не ошиблась в расчетах — Гущин позвонил около полудня и попросил ее зайти.

Катя отправилась в управление уголовного розыска и обнаружила, что Гущин в кабинете не один. Напротив него за совещательным столом устроился кто-то в глубоком кожаном кресле — кто-то плечистый и здоровый, в черном костюме, смахивающий на похоронного агента-верзилу.

Костюм обернулся и…

Катя увидела Клавдия Мирона Мамонта.

Я, Клавдий…

— Катя, такое дело, — полковник Гущин был задумчив и мрачен. — Я пришел к выводу, что нам всю эту историю не распутать. Погоди, не перебивай. Не распутать без того, что… Короче, без знания предыстории, преамбулы, всех этих событий трехлетней давности, нам вперед не продвинуться. Мы можем и дальше делать вид, что расследуем — вызывать их всех на допросы, ездить беседовать, толочь воду в ступе, однако результат окажется примерно тот же, что и сейчас. Девица эта, Пелопея, ничего не помнит, родители ее и родственники отделываются уклончивыми ответами, остальные из их ближнего круга — вроде новой жены ее отца и подруги матери — вообще не склонны к сотрудничеству с полицией.

— А кто склонен к сотрудничеству с полицией? — хмыкнул Клавдий Мамонтов. — Что-то я таких людей не знаю.

— Все это прискорбно, — совсем загрустил полковник Гущин. — А у нас на руках два изрубленных изувеченных трупа. Двойное убийство — это не шутки! И в связи с этим я намерен кардинально изменить на какое-то время всю систему разыскных мероприятий по этому делу. И я официально предлагаю тебе, Катя, поучаствовать в этой новой парадигме.

— В чем, Федор Матвеевич? — наивно спросила Катя, кося глазом на Клавдия Мамонтова.

Костюм ему шел. Неновый, поношенный, явно наследство со времен телохранительства при богатом боссе. Пиджак был чуть великоват — очевидный признак того, что его обладатель и под пиджаком привык носить бронежилет. Клавдий был гладко выбрит, лицо — ну совершенно непроницаемое. Катя гадала: зачем Гущин вызвал его из богом забытых Бронниц? Но в глубине души была рада видеть симпатичного бывшего «личника», у которого служба в ГИБДД как-то не заладилась. А кто в этом сомневался?

— Поучаствовать в негласных мероприятиях по этому делу, — сказал полковник Гущин.

— Следить, что ли, за кем-то?! — ужаснулась Катя. — Нееет, это ни за что, у вас полный розыск обормотов и…

— Покупать сведения о семье Кутайсовых и событиях, предшествовавших аварии, за деньги, — сказал Гущин.

— Покупать у кого? — изумилась Катя. — Как это?

— А так, как действуете вы, журналисты: покупать информацию, платить за нее осведомителям.

— Я полицейский журналист, Федор Матвеевич.

— Один черт, — хмыкнул Гущин. — Тебя надо все время вот так держать, — он сжал кулак. — С твоей репортерской инициативой. А здесь — полный карт-бланш. Средства на это я выбью в финчасти.

— У кого покупать будем? — спросила Катя деловито. Азарт репортера проснулся — а что, где наша не пропадала? Пора вспомнить навыки профессии, беспощадно задавленные полицейским бюрократизмом и ведомственной осторожностью.

— А вот это Клавдий нам подскажет, — Гущин кивнул в сторону Мамонтова. — У обслуги семейства, у помощниц по хозяйству и других, всех баб-сплетниц, которых удастся найти. Если ограничиться с ними лишь официальными допросами, они ничего нам не скажут. Может, не пошлют далеко, опасаясь, но правды не скажут. А зачем? Кто за язык тянет? Полиции сейчас вообще не доверяют, чураются как чумы. А вот за деньги… если предложить, не скупясь, скажут. За деньги сейчас удавится народ. Так что наша задача лишь в том, чтобы отсеять ложь и выдумки от происходившего там, в доме Кутайсовых и вокруг него, от истинных событий. Сам я лично и никто из сотрудников розыска в таком платном авантюризме принять участие не может. Эти люди — осведомители — не наши официальные платные агенты, они не подписывали никаких бумаг о сотрудничестве. Поэтому мои руки здесь связаны. А твои, Катя, как репортера, свободны. Ты будешь платить деньги и записывать показания на диктофон. Клавдий любезно согласился нам помочь. Он пока отстранен от несения службы в автоинспекции, так что поработает на уголовный розыск в частном порядке. Это зачтется, — он снова повернулся всем массивным корпусом к Мамонтову. — Это поинтереснее, чем за разными кретинами пьяными гоняться на дороге, ища на свою голову проблем. И потом, это поможет разобраться — нам и вам тоже, Клавдий, — в деле, которое вас когда-то глубоко потрясло.

— Меня не дело потрясло, а полицейский кретинизм, — возразил Клавдий. — Когда никто там, в Бронницах, палец о палец не желал ударить, чтобы…

— Чтобы задержать маньяка Кравцова, — подхватила Катя. — Клавдий, я вас очень прошу. Вы, пока мы вместе будем работать, слегка выйдите за рамки этой своей навязчивой идеи, хорошо? Зацикленность на чем-то одном может повредить делу.

Клавдий посмотрел на нее.

— Тихо, тихо, ссориться раньше времени не стоит, — сразу помирил их Гущин. — Клавдий плотно интересовался этой семьей и ее окружением еще тогда, три года назад. И это весьма поможет нам сразу продвинуться в поиске нужных лиц для сбора информации. Так с кем вы тогда еще планировали беседовать?

— В доме Кутайсовых на Новой Риге, как я узнал, в то время работали две домработницы, посменно. Еще там была парикмахерша-маникюрша, она приезжала в их дом почти каждую неделю — делала маникюр матери Регине Кутайсовой, а когда Пелопея жила с ними — ей тоже и младшей, Грете. И стригла их всех на дому — и отца тоже, и брата. И еще я хотел встретиться с консьержкой дома на Патриарших, где у Кутайсовых квартира, — Клавдий Мамонтов говорил медленно, нехотя, как школьник повторяет давно выученную таблицу умножения.

— Но ни с кем из них вы так и не беседовали? — уточнила Катя.

— Я дал их координаты следователю, а он сказал, чтобы я не смел вмешиваться в это дело о ДТП. Что не только сам Кравцов подаст на нас иск в суд, но и семья потерпевшей девушки — за сбор сведений, что это, мол, подпадает под нарушение закона о неприкосновенности частной жизни. Он мне пригрозил, что, если я буду соваться, он напишет рапорт начальнику УВД. Никакую их частную жизнь я нарушать не собирался. Просто хотел выяснить через обслугу обстоятельства и события, предшествовавшие преступлению. Я хотел понять, где Кравцов мог пересечься с Пелопеей, где он мог ее видеть, откуда мог похитить.

— Значит, кто был в вашем списке, Клавдий? — спросил Гущин, надевая очки и подвигая к себе листочек блокнота. — Две сменные домработницы — Надежда Ежова и Мария Колбасова. Парикмахерша Ираида Гарпунова. И консьержка дома на Патриарших Светлана Лихотина. И вы сказали, что домработниц в то время Кутайсовы приглашали через агентство «Элит сервис»?

— Агентство это Новую Ригу обслуживает и центральный округ в основном, — ответил Клавдий Мамонтов. — Многие клиенты имеют особняки на Новорижском и квартиры в центре Москвы, как Кутайсовы. Но это было три года назад. Как сейчас — не знаю. Может, и агентство екнулось.

— Проверим. Я сейчас же всю эту информацию отдам в работу, — сказал Гущин. — К завтрашнему утру постараемся определиться, кто из них где сейчас — все там же или нет. Завтра, как только будет первый результат, вы созвонитесь и постараетесь договориться с кем-то из них о покупке сведений.

Катя разглядывала Мамонтова. Напарник на следующие несколько дней. Она испытывала двоякое чувство: с одной стороны, ее терзало любопытство и хотелось узнать новую информацию по так заинтересовавшему ее делу. С другой стороны… Как оно все там получится с этими фигурантами? И с Клавдием? Что он за человек?

Гущин оставил их в кабинете, а сам отправился раздавать ЦУ оперативникам. Катя поняла: делает он это намеренно, давая им с Клавдием Мамонтовым возможность как-то наладить контакт, необходимый для работы.

Ну что ж… контакты — дело полезное.

Катя подвинула с угла стола два знакомых тома дела о ДТП. Раскрыла их на протоколах допроса Кравцова, а затем на его объяснительной.

— Клавдий, что вы об этом думаете? — спросила она.

Мамонтов прочел допросы, затем объяснительную.

— Это вы по этому поводу вчера с начальником всполошились? — хмыкнул он.

— Кравцов в первой своей объяснительной, написанной собственноручно, указал, что увидел Пелопею окровавленной еще до момента наезда. А в своих последующих показаниях следователю об этом уже не упоминал.

— Не верьте ни одному его слову, ни там, ни тут.

— Его уже не спросишь, он убит. — Катя вздохнула. — И любовница его Быкова тоже убита, думаю, Федор Матвеевич сообщил вам это. А мне слова Кравцова в объяснительной не дают покоя. Может, это он сам ее ранил до того, как она от него сбежала, ну, если он маньяк, как вы уверены? Что там за рана была у нее на бедре, которую вы зажать пытались, останавливая кровь? Как она выглядела?

— Большая рана на внешней стороне бедра. Там крови полно было.

— Я опять заключения врачей смотрела в деле по ее повреждениям. У нее был двойной перелом ноги. Перелом голени открытый и перелом бедренной кости. И в любом случае с такими повреждениями она двигаться, бегать по дороге точно не могла. Это все травмы от наезда. А вот эта рана на бедре… Она могла появиться и в результате аварии — да, но и не только. Кто-то мог ранить девушку… Кравцов — да, если он маньяк, но, по логике вещей, это мог сделать и кто-то другой, ведь правда? Вы там прилегающую территорию не осматривали — лес, траву, обочину? Ведь она где-то в лесу шла, бежала голая.

— Нет, — на щеках Мамонтова появился румянец. Символ досады от совершенного промаха. — Я окрестности не смотрел. Сначала не до того было. А потом я осматривал его машину, поехал в Петровское, в тот дом… Знаете, что бы Кравцов, ни говорил тогда, какие бы показания ни давал, — все это ложь. Вы не понимаете, Катя…

Он впервые назвал ее по имени. И она поняла, что кое-какого прогресса в контактах они уже достигли.

— Вы поймите, — повторил Клавдий, — я его видел на дороге той ночью. Его глаза… Он лгал.

— Я верю, что вам бросилось в глаза нечто странное в поведении Кравцова, — быстро согласилась Катя. — Но все же… какие еще выводы можно сделать, чтобы не замыкаться на одной вашей версии? Если в этой части своих слов Кравцов не лгал — если он действительно видел девушку уже в крови до момента наезда на нее. Чья это могла быть кровь? Ее? От нанесенной кем-то раны? Или же это была кровь кого-то другого?

— Тогда все сводки за июнь просмотрели. Да их и смотреть было нечего — это же Бронницы, там все на слуху в отделе полиции. Это тихое место, Катя. Ни трупов там не было в июне, ни убийств. Ни пропаж без вести. Случай поножовщины был на майские праздники — пьяные подрались, порезались, но никого не убили тогда. И после, в августе, тоже гастарбайтеры деньги не поделили, одного шарахнули по башке кирпичом. Вот и все, — сказал Мамонтов.

Катя закусила губу. Она постоянно упиралась в глухую стену, если начинала что-то выстраивать для себя, какую-то логическую цепочку событий.

Слишком мало информации. В этом Гущин прав: чтобы двигаться вперед хоть как-то, хоть ползком на брюхе в этом амнезийном болоте с двумя изрубленными трупами, надо иметь представление о событиях трехлетней давности.

— Я приеду завтра сюда, на Никитский, к девяти, — сказал ей Клавдий Мамонтов бесстрастно. — Вы не опаздывайте. Возможно, завтра нам с вами придется много кататься.

Осчастливил — надо же! — подумала Катя. Она снова испытала двоякое чувство: Клавдий Мирон Мамонт одновременно и уже слегка нравился ей, и дико раздражал своей флегматичностью и апломбом.

Глава 22

Вострушкахохотушка, красоткасумасбродка

Катя не опоздала на следующий день ни на минуту. Но когда она вошла в кабинет полковника Гущина, оба — и Гущин, и Мамонтов — были уже там. Клавдий Мамонтов разговаривал с кем-то по мобильному. Его баритон звучал бархатно, почти интимно.

— Хорошо, договорились, — сказал он.

Через пять минут Катя узнала, что поиски по списку Мамонтова дали половинчатые результаты. В доме Кутайсовых на Новой Риге, как установили оперативники, из двух домработниц осталась только одна — Надежда Ежова. Ее напарницу Марию Колбасову сыщики пытались разыскать через агентство по трудоустройству обслуживающего персонала «Элит-сервис». Опрос сотрудников Товарищества собственников жилья розового дома на Патриарших прудах прояснил судьбу консьержки Светланы Лихотиной. Та уволилась из консьержек полгода назад, но досужие сплетницы из конторы ТСЖ сообщили, что частенько видят ее на Патриках — мол, она работает в доме по соседству, в том, что на углу Спиридоньевского переулка, где кафе «Донна Клара». Сыщики под конец рабочего дня навестили ТСЖ и этого дома — бывшего дома Госстраха. И там им сказали: нет, Светлана Лихотина не служит в ТСЖ консьержкой, ее «переманила» к себе в домработницы богатая жиличка из квартиры № … Светлана Лихотина «постоянно снует туда-сюда» — коммунальщики ТСЖ видят ее по нескольку раз в неделю.

Простое сравнение адресов квартир показало, что Светлана Лихотина теперь в домработницах у приятельницы Регины Кутайсовой Сусанны Папинака. И эта новость Катю взбодрила — может, именно от бывшей консьержки им удастся узнать что-то важное и полезное о семействе Кутайсовых и Пелопее?

След последней фигурантки из списка, парикмахерши Ираиды Гарпуновой, пока затерялся.

— Кутайсовы имеют особняк в районе «Седьмой мили» на Новой Риге, это элитное место, — сказал Кате Гущин. — Там у них вся инфраструктура, у этих особняков, и охрана, въезд. Так вот, оперативники беседовали с охранниками — пропуск Ираиды Гарпуновой давно не обновлялся, сама она у Кутайсовых не появляется без малого год. Охранники ее помнят: эффектная дамочка, ездила всегда на машине с крохотной собачкой-болонкой. У нее помимо Кутайсовых на «Седьмой миле» еще были клиенты, в пропуске так и значилось: парикмахер-стилист на дому. Когда найдем ее, скорее всего, ее расценки на продажу нам информации окажутся выше, так что учтите.

Он подвинул Кате документы из финчасти, она все их подписала. Он достал из сейфа пачку банкнот по пять тысяч и размен по тысяче.

Катя посчитала деньги и убрала их в сумку. Итак, в их компании с Клавдием Мироном Мамонтом кассир она.

— Ежова Надежда ждет нас через два часа у метро «Тушинская», — сообщил Клавдий Мамонтов. — Так что пора выдвигаться.

— Она так быстро согласилась? — удивилась Катя. — Это вы с ней сейчас разговаривали?

— Нет, это был разговор со Светланой Лихотиной. Она сказала, что подумает в течение дня. Но скорее да, чем нет. Так что с «Тушинской» поедем прямиком на Патриаршие — я ее дожму. Она, видимо, ждет, когда ее хозяйка уйдет из дому. А Ежова сразу согласилась — я ей вечером звонил, прямо туда, к ним домой. Бывшей консьержке тоже по домашнему телефону, в квартиру Папинаки. Мобильных у нас ведь их нет, только домашние номера. Ежова сегодня как раз выходная. Она сказала — поедет за покупками на «Тушинскую».

— Надо же, я думала, они упрутся.

— Деньги, — Клавдий Мамонтов снова выглядел бесстрастным, как римская статуя. — Я Ежовой предложил три тысячи только за встречу и три по окончании разговора. Так что бе-еееее-гом побежала, вприпрыжку, языком с нами трепать.

— А кем вы представились? Кто мы? — Катя все больше изумлялась расторопности флегматика.

— Пресса. Случай полной амнезии и авария нас заинтересовали.

— Вы не очень там с ними… это, поаккуратнее, — напутствовал их полковник Гущин. — Появятся новости, я вам позвоню.

Катя готовилась ехать на служебной разыскной машине, но на Большой Никитской, возле знака «стоянка запрещена», их ждал потрепанный черный внедорожник. Личный транспорт Клавдия Мамонтова. Катя подумала, что «личникам» как раз под стать такие вот сундуки на колесах — тачка, видно, осталась у Мамонтова с прежних времен. Привычка почти не касаться руля, а если и касаться, то крутить его одним пальцем — тоже.

Они молча ехали через всю Москву на «Тушинскую». Катя сидела сзади. Перед ней высились широкие плечи и светловолосый затылок. Порой она ловила взгляд Клавдия в зеркале. Но он помалкивал. И она тоже. Контакт был еще хрупким. Оба выжидали.

— Я вопросы задаю Ежовой, я, — у метро «Тушинская» Катя все же не выдержала гробовой тишины.

— Ради бога, — Клавдий остановил сундук на колесах.

— А как мы ее узнаем?

— А вон она, уже маячит, — он кивнул на стоящую на остановке автобуса седую женщину со стрижкой каре, в черных брюках и курточке песочного цвета, с хозяйственной сумкой. — Она мне себя описала, а я сказал, что у нас черный внедорожник. Надежда? Добрый день! — Он высунулся из машины, нажимая на кнопку, и широко открыл заднюю дверь. — Это мы вам звонили. Мы из редакции, спасибо, что не опоздали.

— Это что, мне в машину вашу садиться? — подозрительно спросила домработница Ежова.

— Сначала получите деньги за то, что согласились прийти, — добродушно ответил Клавдий. — Катенька, отстегните бабки.

От этой «Катеньки» кровь бросилась Кате в лицо — ибо сказано было таким тоном, таким ласково-стебным-интимным тоном, словно они уже давно спали с Мамонтом в одной постели.

Подумала об этом и Ежова, зыркнула на них, усмехнулась и… села в их «Гелендваген». Катя подвинулась на сиденье, вручила ей три тысячи. И тайком включила диктофон в кармане.

— Чего вас интересует-то? — простецки спросила Ежова, пряча купюры в кошелек. — Вы по телефону про девчушку спрашивали и про мать — так не живут они там больше. Сам-то развелся с Региной. И они уехали из дома.

— Нас интересуют события трехлетней давности в основном, предшествовавшие аварии и потере Пелопеей памяти. Ну и нынешние события в доме тоже. Но сначала о прошлом, — Катя сразу бросилась в атаку. — Вы давно служите у Кутайсовых?

— Без малого тринадцать лет. Почти сразу как они в этот дом переехали после стройки, так я к ним и попала через агентство.

— И как вам работалось?

— Хорошо, они люди порядочные, — Ежова подняла брови. — Дом приличный. Сам Платон Петрович зарабатывает дай бог всякому, раньше и того больше, сейчас… охо-хо… сейчас не так, конечно.

— А отношения какие были в семье все эти годы?

— Нормальные. Счастливо они жили, в достатке. Дети учились. Регина сама-то нигде не работала ни дня. Такая вся из себя дама бубен. Но к мужу и к детям она со всем сердцем относилась, со всем старанием. И они тоже к ней. Дети любили ее, уважали. И муж любил.

— Но все же развелись?

— Почти четверть века прожили вместе. Дети выросли. Да еще эта трагедия с аварией. Что тут скажешь? Мужики они нетерпеливые, трудностей не любят. Регина-то все эти годы с дочкой старшей, с Ло, по больницам мыкалась. Потом они вообще на полгода в Германию уехали операции делать на ногах. А Платон Петрович один в доме беспризорный… мужик пятидесяти лет. Они дуреют в этом возрасте. Ну и подцепила его молодая. Она дочь соседа-компаньона — Феодора-то, новая жена. Они с Ло школьные подружки были. А теперь вот оно как — новая хозяйка в доме, жена законная.

— Как по-вашему, Пелопея действительно ничего не помнит, что с ней произошло? — осторожно спросила Катя.

— Да я и не знаю. — Надежда Ежова замялась. — Изменилась она очень. Но я ее в последнее время перед аварией видела мало — она ведь переехала из дома в ихнюю квартиру в центре, на Малой Бронной. Дома у родителей редко бывала.

— А какой она была до аварии? Вы же ее с детства знали?

— Ох, огонь-девчонка! Умница. В школе на пятерки училась, в университет-то, правда, ее отец на платное место устроил, она там что-то изучать сама хотела — мифологию какую-то, про древности что-то. Но потом к этому остыла — и немудрено. Такая вострушка была — хохотушка, красотка, — каких поискать, но и сумасбродка тоже. Еще со школы. Но с таким личиком, с такой фигуркой не в монашки же записываться, правда? Компании, молодежь, одевались они всегда модно. Это у нее от матери, от Регины. Та тоже это самое любила — тряпки, косметологов. Как богатые люди-то живут? Так и они жили — как птицы райские.

— Парень у Пелопеи был? — продолжала Катя допрос, чувствуя на себе взгляд Мамонтова.

— Ребят много крутилось всегда. Они вокруг нее еще со школы, как подсолнухи вокруг солнышка. Но я же говорю — сумасбродка она. Вертела всеми, словно королева. Правда, один был на особом счету — Левушка. Этого она отличала от других. И родители к нему благоволили — он их круга, даже выше. Он сынок известного дирижера, фамилия его Мамелюк-Караганов. У него и дед знаменитый был музыкант, и бабка в Большом пела с Атлантовым. Родители, Регина с Платоном, надеялись, что Ло выйдет за него. Но нет, не сладилось у них.

— Он тоже сосед, этот парень?

— Он их сосед по Малой Бронной, где их прежняя квартира. Они с Ло в одной школе учились там, на Бронной еще. Левушка моложе ее — он учился с Гаврюшей нашим. Они опять встретились, когда Ло туда жить переехала.

— Пелопея ведь наркотики стала употреблять, — заметила Катя.

— Про это я ничего не знаю, — Ежова поджала губы. — Они про это в семье не говорили. Это потом уже, когда авария… там много чего выплыло… Но я про это ничего не знаю.