Грехи и мифы Патриарших прудов Степанова Татьяна

Глава 23

Нечистая сила

С «Тушинской» поехали обратно в центр города. Клавдий Мамонтов сказал, что опять позвонит, чуть позже, бывшей консьержке Светлане Лихотиной и уговорит ее, «склонит к сотрудничеству с прессой».

Ехали медленно, стояли в пробках. Катя созерцала за окном серый, безрадостный городской пейзаж. Клавдий снова поймал ее взгляд в зеркале.

— Вы сами из Бронниц? — решила завязать разговор Катя.

— Нет, я московский. Кстати, прошу запоздало извинить мой фамильярный тон. Старушку надо было расслабить, а то она в машину садиться боялась. А так расслабилась, да и денежкой поманили.

— Мало что узнали. Единственное новое имя — этот Левушка, сын знаменитого дирижера, бывший бойфренд Пелопеи. Надо Гущину сказать, чтобы поручил установить, где он сейчас. Между прочим, ни родители, ни Гаврила с Гретой про этого парня ничего нам не сказали. О самой Пелопее я уж и не говорю. А раз вы московский, что вас в Бронницы работать в такую даль занесло?

— У родителей там дачка, — ответил Клавдий. — Я там сейчас и живу. Камин топлю, печку. Родители здесь, в Москве. Как-то неловко в моем возрасте жить с папой-мамой. Я когда при работодателе своем был, квартиру снимал. Хотел купить себе, да все как-то откладывал на потом. Некогда, я же круглые сутки при боссе был — охрана. На съемную квартиру порой по три дня не являлся. А сейчас вот на даче живу на папиной.

— У вас имя необычное, очень… классное, — Катя улыбнулась ему в зеркальце.

— Это тоже папа и мама. — Клавдий усмехнулся. — Они ж у меня археологи. Всю жизнь раскапывали Парфянское царство в туркменских песках. Сейчас уже старики, не до полевых работ. Отец в РГГУ преподает, профессор. Я вырос на раскопках. Рад, что не парфянское мне имя предки дали, а то был бы сейчас какой-нибудь Митридат.

«Интеллигентная профессорская семья, — отметила про себя Катя с удовольствием. — А сынок — шкаф-телохран».

— Пелопея училась на историческом факультете, — заметила она. — Мифологию изучала. Имя у нее тоже своеобразное.

— Да, это меня тогда поразило, — ответил Клавдий и взялся за мобильный.

Разговор его с бывшей консьержкой продолжался ровно пять минут. Снова бархатные интимные интонации. Он сказал: «Это снова я, по нашему делу» — и сразу назвал сумму за согласие встретиться: три тысячи на руки.

И Катя вновь поразилась, с какой легкостью люди соглашаются на разные авантюры за деньги.

— Светлана Лихотина сказала, что выйдет за покупками, просила ждать ее у входа в сквер, где стоят велосипеды на стойке, это прямо на углу дома, где она прежде работала. Как раз нам доехать туда, на Патриаршие, — Клавдий свернул на Садовое кольцо.

В отличие от полковника Гущина, не дружившего с навигатором и путавшегося в адресах, Клавдий на навигатор вообще не смотрел, а Москву знал как свои пять пальцев. Они заехали на Патрики со стороны Садовой, миновали Малую Бронную и свернули в Большой Патриарший, после чего припарковались прямо рядом с розовым домом.

Консьержку ждали, как и было велено, у входа в сквер. Катя вздохнула: вот и опять она здесь, у пруда. Дети смеются, кричат на игровой площадке, памятник Крылову грустен в тени, желтый ресторан «Павильон» все так же нелеп. У стойки с велосипедами маячит служитель сквера. Патрики сонные какие-то, хотя на часах всего-то четыре.

— Из того, что нам горничная Ежова поведала, ничего не слепишь, — сказал Клавдий, он нацепил на нос темные очки и вид имел как в боевиках. — Кроме того, что они жили в семье дружно и любили друг друга. Кравцова прикончили. Кто мог это сделать? Кто мог посчитаться с ним за девчонку? Отец, брат, мать? Самая типичная версия — да? И слова, что я им говорил, не пропали даром, да?

— Вы что, склоняли их отомстить Кравцову?

— Нет. Но не дураки же они. Поняли меня. И кровь ведь, не вода в их жилах. Когда такое творят с дорогим тебе человеком — дочерью, сестрой. Значит, отец, брат, мать сразу попадают в подозреваемые. Но есть неувязочка. Отец — все же не родной. Брат тоже. А вот мать, ее мать, Регина…

— Кроме Кравцова зверски убили его любовницу Быкову, а она в то время, когда все это случилось с Пелопеей, даже вроде знакома еще с Кравцовым не была. Или все же была? — спросила Катя.

— Он мог ей что-то рассказать. Она могла узнать от него. И какого хрена его пытали — Гущин вон говорит, ему яйца прижигали. — Клавдий хмыкнул. — Что-то хотели узнать у него, перед тем как прикончить. Может, про любовницу?

— Тогда первая у нас на подозрении должна быть его бывшая жена, — возразила Катя, — а не Регина Кутайсова.

— Вон баба из цветочного вышла с каким-то горшком, — заметил Клавдий. — Направляется к нам.

Катя обернулась и увидела на другой стороне улицы полную высокую женщину в шерстяной кофте и с цветочным горшком, запакованным в пакет, в руках.

Светлана Лихотина подошла к ним.

— Это вы из газеты, что ли? — спросила она.

Она была полной, но двигалась проворно. Лицо ее с толстыми губами и приплюснутым носом показалось Кате опухшим, словно у алкоголички. Но волосы были великолепны, идеальная стрижка.

— Деньги платите лишь за то, что я пришла? — Она недоверчиво их разглядывала.

— Получите, — Катя извлекла из сумочки приготовленные три тысячи.

— Какая щедрость, — хмыкнула бывшая консьержка, взгляд ее переполз с Кати на Клавдия, на нем и остановился. — Вам сведения нужны о жильцах, — она кивнула на розовый дом. — Но я там больше не работаю.

— Вы по соседству устроились, — сказала Катя. — К подруге Регины Кутайсовой, чья дочь Пелопея нас интересует.

— Ах, вон оно что. — Светлана Лихотина кивнула. — Я мало что знаю. Я на пять минут вышла гортензию купить, — она указала на витрину изящного цветочного магазина, расположенного в красном здании на углу. — Хозяйка моя цветы любит, ароматы. А цветы в квартире мрут — прямо страх берет, как мрут. Это оттого, что место нечистое, — и квартира, и дом, и эти самые наши пруды — пруд гиблый. В квартире-то нашей, как хозяйка говорит, в тридцатых палач жил, людей укокошил сколько, а потом и сам в петле удавился в ванной. А в соседних квартирах жили нарком с писателем, так им на допросах на Лубянке перед расстрелом, говорят, наш жилец гвозди в уши молотком забивал. И тут в каждом доме так — там, там, там, — Светлана Лихотина указала на дальний Дом со Львами, на дом с башенками и наличником-кокошником, на соседний серый с розовым дом, где весь низ занимают кафе, бары и бутики. — Сколько тут из окон народу попрыгало, сколько повесилось втихаря, сколько покончило с собой! Место это нечистое. Здесь сам Сатана со свитой на скамье восседал, как на троне, бал правил, — она кивком указала на скамейку, на которой снова никто не сидел. — Мало ли что это в романе описано, книги-то они тоже не так просто сочиняются. Сюда разные люди на пруд ходят — нечистого поминают. Поэтому здешние и памятник не хотят — ну, тот, знаменитый, что с примусом и котом. Боятся этого памятника местные — мол, памятник ему, Сатане. А чего, он и так здесь. Это его место.

— Мы вам деньги не за проповедь платим, — сказал Клавдий. — Вы этого человека, когда консьержкой работали, видели?

Он сунул ей под нос мобильный. А там — фотоснимок с паспорта Виктора Кравцова.

— Н-нет… погодите — ка… Нет, не видела я его. А вот вас… кажется, я вас раньше видела.

— Это вряд ли, — сказал Клавдий, гася экран.

Катя глянула на него.

— Пелопея Кутайсова три года назад жила здесь. Тот человек, что на фото, ее сбил на машине. Вы точно его не видели? В доме или тут где-то поблизости? — спросила она.

— Нет, я же сказала вам. Историю с девушкой я, конечно, знаю. Хозяйка моя ее часто упоминает, и мать ее у нас постоянно бывает. Но я ничего вам полезного сказать не могу. Меня они — и мать Регина, и сам хозяин квартиры, ее отец, — еще тогда, три года назад, все допрашивали с пристрастием: что я видела, кого? Когда Пелопею я ихнюю в последний раз видела? Я выходная была оба дня накануне той аварии. Не было меня на работе. И сменщика у нас в ТСЖ в то время не было, как, впрочем, и сейчас. Так что ничем, ничем помочь вам не могу. Если вы из газеты…

— И камер в доме тоже не было? — спросила Катя.

— Камеры у них в квартирах имеются, в некоторых. А чтобы общую ставить в подъезд, да вы что? Кто на это пойдет? Тут такие порой жильцы приезжают — никакие. В бельэтаже живет, он где-то в Генпрокуратуре, что ли… Приехал один раз такой на бровях, весь вестибюль, всю лестницу заблевал, я потом со шваброй полночи возилась.

— Но саму Пелопею вы видели, встречали, когда сидели у себя консьержкой?

— Ну конечно, девушка такая милая.

— К ней кто-нибудь приезжал?

— Конечно, мать, брат с сестрой. Но не очень часто.

— А парни? Бойфренд?

— Компании вроде как возвращались из клубов ночных, да тут все так. Здесь такая жизнь, ночная. Дым коромыслом допоздна. Шумят, пьют. Но о ней я ничего плохого сказать не могу. А в остальном тут ночью порой народ безобразничает.

Больше она не поведала им ничего. Катя дала ей всего полторы тысячи — в ней вдруг проснулась жадность к казенным деньгам. Клавдий после облома с фото Кравцова, казалось, вообще потерял к консьержке всякий интерес.

Она развернулась и, тяжело ступая, весьма быстрым шагом, несмотря на свою внешнюю неуклюжесть, двинулась в направлении кафе «Донна Клара» и вошла в сумрачную арку дома-«cтраха».

Глава 24

Поварскаястрит

Полковник Гущин, которому Катя позвонила с Патриарших и поделилась пока безрадостной картиной приобретения информации за деньги, не стал их укорять за транжирство. Принял к сведению новость о появлении в деле нового фигуранта — Левушка Мамелюк-Караганове, сыне дирижера и бойфренде Пелопеи, обещал собрать о нем все, что можно, и в конце наградил расстроенную Катю номером мобильного телефона — след Марии Колбасовой отыскался действительно через агентство «Элит-сервис».

После увольнения из семьи Кутайсовых агентство подобрало Колбасовой работу консьержкой в доме на улице Поварской. И там она трудилась вот уже добрых полтора года.

— Тусуются, как шестерки в колоде: консьержка — домработница, домработница — консьержка, — заметил Клавдий Мамонтов, вбивая номер в телефонную книгу. — В общем-то, следовало ожидать, агентство их проверяет, смотрит рекомендации, поэтому кадры свои держит при себе. Я ей сейчас позвоню, до Поварской здесь рукой подать. Но лапшу больше вешать нам на уши не дам. Если только она и правда знает что-то такое, что продвинет нас вперед.

Он набрал номер и включил громкую связь. Катя разглядывала пруд: на спинку скамейки, на которой никто не сидел, спикировала с ветки дерева ворона. Она бочком протанцевала по деревянной плашке и зыркнула черным глазом-бусинкой на Клавдия Мамонтова. Со стороны Ермолаевского переулка шел парень, держа на сворке трех изящных, как тени, английских борзых. Катя подумала: бойфренд Пелопеи наверняка из таких вот хипстеров Патриарших. Отчего за все это время его имя так и не всплыло?

— Есть, есть, было, было! — донесся до нее по громкой связи визгливый женский голос. — Кое-что странное. А сколько платите? Ага… ладно… Кое-что произошло перед самой аварией, да, то есть недели за три до. Такой скандал. Я думаю, он, Платон, из-за этого меня и попер с работы, уволил. Ну, мол, я свидетель, прислуга. Все видела. А он это очень-очень замять пытался. К семи приезжайте, я как раз на работу еду в электричке. Я в ночную сегодня, сижу в подъезде. И деньги приготовьте сразу.

Она назвала адрес дома на Поварской.

Катя глянула на свой мобильный — начало шестого.

— До Поварской можно прогуляться пешком, — сказала она. — По Спиридоновке и через Ржевский.

— Припаркуемся там где-нибудь. — Клавдий не мыслил себя без тачки. — А до семи можно кофе выпить.

Они не задержались на Патриках. А вот до Поварской, что была так близко, на машине добирались кругом — «лесом вброд». По пути остановились и купили кофе с собой. Катя почти все время молчала. С Клавдием она отчего-то чувствовала себя скованно. И это ощущение лишь усиливалось.

И вот они медленно въехали на Поварскую.

— Вон тот дом, — Клавдий указал куда-то вперед.

— Там Колбасова?

Поварская, на взгляд Кати, была еще одной улицей-нежитью, как и Большая Ордынка. Фешенебельная, отмытая, с пестрым историческим прошлым, роскошными фасадами, до жути самодовольная и пустая, безлюдная, нелюбимая людьми.

— Там мой босс жил, — сообщил Клавдий. — Тот дом на Поварской… Да уж. Там и знаменитая мансарда Мессерера — Ахмадулиной, там и Береза — Березовский до Лондона в апартаментах куковал. Ну, этот хоть пожил, отхлебнул, так сказать, из всех чаш на пиру жизни. И повластвовал, и дела поделал, и с кремлевскими схлестнулся. Так что было что вспомнить перед смертью. А мой-то… Ох, мой… Он меня старше был всего на шесть лет. Так и не женился. Ел одни смузи овощные-фруктовые и рис. Не пил, не курил, с наркотой ни-ни. Путанок не касался, такой девственник. Мы с ним в Тибет к ламам по три раза в год летали. Он мантры читал, даже когда котировки бумаг смотрел на сайте. А потом взял и вышиб себе мозги из карабина. Не в этом доме, в офисе в Москва-Сити, на тридцатом этаже. Карабин тайком от меня купил. Я бы не позволил. Так он тайно от всех. И так грязно вышло это бабах — мозги по всему панорамному окну налипли. Снял ботинок, носок и пальцами ноги на курок, а ствол в рот. Из-за банкротства. Он в этот кризис все потерял.

В этот момент они проезжали мимо сквера — ухоженного, но безнадежно унылого, пустого, зажатого, словно тисками, фасадами домов-утесов.

В центре скверика стоял тщедушный человечек в кепке и куртке нараспашку. Он вздымал высоко над головой лист белой бумаги и с торжествующим видом показывал его памятнику старому Михалкову — задумчивому монументу, восседающему на чугунной скамейке.

У сквера тут же, словно призрак из тумана, нарисовалась патрульная полицейская машина.

— Сквозь гооооооды сиялооооо нам соооооолнце свободыыыы и Лееееенин велииикий нам путь озарил!!!

Человечек взревел это вдохновенно, потрясая чистым белым листом бумаги под носом у памятника.

Двое полицейских вылезли из машины, словно только этого и дожидались, и вразвалку двинулись к поющему, возложили ему на плечи полицейские длани и потащили к машине.

— Паааарти-ииия Лееееенина нас к торжествуууу коммунизмаааааа ведет!!! — пел человечек, а потом начал вырываться, крича: — Чистый лист! Сами знаете, что, сами знаете, кого!!! И нашим и вашим! А вот хрен вам столовый!!!

Он тыкал полицейским фигами под нос, а они запихивали его в патрульную машину на пустой улице-нежити Поварской-стрит.

А чуть дальше по этой самой улице Поварской клокотало, как суп в чугунке, вообще нечто.

Возле ресторана в доме, похожем на тюрьму, под вывеской «НКВДача», стоял синий грузовой «Фольксваген», из которого группка ушлых личностей в шарфах, намотанных на шеи, сноровисто выгружала гроб, обтянутый кумачом, с венками и алой лентой с надписью «Похороны Сталина». А у дверей «НКВДачи» выстроилась другая группка личностей с хмурыми лицами, которые всеми силами пытались отпихнуть гроб от дверей ресторана подальше. Личности в шарфах начали его настойчиво всучивать и даже пытаться занести внутрь.

Причем все это происходило в гробовом молчании. Обе группки лишь тяжело сопели, багровели лицами, пихались, но никто не произносил ни звука. Более того, все опасливо озирались по сторонам — не появится ли и здесь полиция.

И патрульная машина возникла. «Нас к торжествууууууууу …изма ведет!!!» — ревел из салона тщедушный задержанный человечек так, что стекла дрожали в фешенебельных поварских фасадах.

Группка противников гроба на секунду дрогнула в замешательстве, их антагонисты сумели всучить им свое подношение. Но через секунду те уже отпихнули гроб, и он наклонился, стукнулся углом об асфальт и раскрылся. Крышка отлетела. Из гроба с грохотом посыпали игрушечные челюсти на батарейках — каждая с приклеенными пышными усами.

Челюсти прыгали по плитке, норовя вцепиться в ноги противоборствующих. Полицейская машина остановилась и возле ресторана. На лицах патрульных читалась вселенская тоска.

— Говорят, все это… вот это — последствия посткрымского синдрома, — изрек Клавдий Мамонтов. — Несанкционированный впрыск эндорфинов в неокрепшие мозги. Сначала эйфория, эйфория, а потом — оооооп! Неадекват.

Неадекват остался позади, улица Поварская почти закончилась, нужный дом стоял на углу Нового Арбата. Роскошный дом, роскошная дверь подъезда.

Клавдий набрал номер мобильного Марии Колбасовой. Она уже сидела внутри стеклянного аквариума в вестибюле и впустила их. Странно, но в роскошном доме пахло кошками и… моющим средством.

— Деньги наличными? — спросила Колбасова.

Она была намного моложе пожилой Надежды Ежовой — спортивного вида блондинка с мелкими чертами лица и глазками острыми, как гвозди.

Катя достала из сумочки деньги, вручила половину.

— Так что необычное случилось? Когда? — спросила она.

— Тридцатого мая. И не просто необычное. Ужасное. Такой позор! — Мария Колбасова убрала деньги. — Это день рождения самого. Платона. Я в тот день с ног сбилась с утра, все готовила на кухне. Думала, гостей понаедет, раз он не в ресторане справляет, а дома. Но гостей не было, только свои. Обычно на праздники к ним соседи приходили — Заборов, ну, этот чемпион, что ли, олимпийский — Емельян Заборов с женой, он жен как перчатки менял. Он отец Феодоры, на которой Платон наш женился, да уж… Но тогда про это вроде как никто еще не догадывался, ну, кроме нее… Нет, я лучше сразу вам, что сама видела. Заборов на день рождения не пришел, он уже после инсульта плох был. А вот Феодора, дочка его, приехала. Они все сидели в гостиной…

Мария Колбасова откупорила на кухне бутылки вина, поставила их на сервировочный столик на колесиках и повезла из кухни в гостиную.

Здесь по распоряжению Регины накрыли большой стол — в обычные дни все ели на огромной модной кухне в обеденной зоне, но в день рождения мужа Регина решила сделать все по-парадному.

В хрустальных вазах — букеты роз, на столе — парадный обеденный сервиз. Когда Мария Колбасова вкатила сервировочный столик, все уже собрались в гостиной. Сам именинник стоял у окна и о чем-то разговаривал с Феодорой — подружкой дочери. По оживленному лицу Платона Кутайсова Колбасова поняла, что он в отличном настроении. Его жена Регина сидела рядом с Гаврилой на диване. У большого камина стояла Грета — даже на отцовский день рождения она не стала особо наряжаться, вышла к праздничному столу в джинсах и белой майке.

А вот Феодора сияла. Она оделась изысканно и просто: босоножки со стразами на высокой шпильке и белое платьице, как у принцессы, — очень короткое, открывающее ее точеные загорелые руки и ноги.

— Пора к столу, — сказал Платон Кутайсов, завидев столик на колесиках, уставленный бутылками.

— Ло подождем, она вот-вот приедет. — Регина поднялась с кресла и стала помогать Колбасовой заканчивать сервировку стола.

В этот момент у ворот скрипнули тормоза — Колбасова увидела промельк желтого такси, а потом услышала быстрые шаги по садовой дорожке. Приехала Пелопея, которая в это время уже жила отдельно, в квартире на Патриарших.

Колбасову поразила стремительность, с которой девушка вошла в гостиную — буквально ворвалась как ураган. В руках ее не было букета для отца-именинника, не было и подарка.

Колбасова с удивлением увидела у нее в руках лишь небольшую коробку сока.

— Ну наконец-то! — обрадовался Гаврила. — Ло, где тебя носит!

— Я здесь, я с вами, мы все одна семья, — Пелопея быстрым шагом пересекла комнату. — Мы все… И кто-то должен это сделать, пусть это буду я!

С этими словами она подскочила к подружке Феодоре, стоявшей к ней спиной рядом с Платоном, и…

Пелопея ударила ее коробкой по голове. Коробка лопнула, из нее потоком полилась алая жидкость, пачкая лицо, волосы, грудь, платье Феодоры.

— Шлюха! Тварь! — крикнула Пелопея не своим голосом. — Проститутка! Будешь знать, как лезть в нашу семью, как отца у меня отнимать, как мужа отнимать у моей матери!

От неожиданности все в гостиной застыли, словно в ступоре.

Феодора, облитая красной жижей, отпрянула назад и чуть не упала со своих высоченных шпилек.

— Это тебе наука, сука! — кричала Пелопея. — Знаешь, что это? Это кровь! Это кровь спидоносца! Подружись со СПИДом, шлюха! Будешь знать, как отца у нас отнимать!

Феодора дико завизжала, вскинула руки, испачканные кровью, и…

И тут случилось то, что потрясло их всех.

Из визжащей от ужаса Феодоры на пол тугой струей полилась моча. Мочевой пузырь не выдержал стресса и шока, и она обмочилась на глазах у всех.

Платон Кутайсов бросился к Пелопее, схватил ее за руку и развернул к себе.

— Ты что творишь?!

— Ну, ударь меня, папа! Это лучше, чем трахать ее! Чем маме изменять, предавая нас всех!

Платон Кутайсов залепил Пелопее пощечину. Она выскочила из гостиной и бросилась наверх — в бывшую свою комнату.

А Феодора не могла остановиться и все мочилась на пол, расставив… нет, пытаясь сжать… тщетно пытаясь стиснуть в коленях тоненькие, как у козы, ножки. Она визжала от страха, всхлипывала, размазывая по лицу алую жижу, пытаясь протереть глаза.

— Ничего, ничего… все в порядке, это не СПИД, — Платон Кутайсов метнулся к ней, схватил ее — всю перепачканную, обоссавшуюся — на руки и потащил в ванную на первом этаже.

Колбасова увидела в этот момент лицо своей хозяйки. Лицо Регины, перекошенное гримасой удивления, отвращения, боли и…

Ее глаза — прекрасные, всегда столь безмятежные — сейчас горели, словно глаза дикой кошки.

— Маша, возьмите швабру, ведро, уберите все здесь. Вытрите, — сказала она и на негнущихся ногах покинула гостиную.

Гаврила и Грета устремились за ней. Потом Гаврила бросился наверх к Пелопее, но она заперлась в комнате.

Мария Колбасова ползала битый час у накрытого и нетронутого праздничного стола, вытирая с пола кровь и мочу. Она натянула резиновые перчатки, а на лицо сделала маску из косынки. Ей казалось, что эта кровь… «кровь спидоносца» может быть заразной не только когда смываешь ее, но и когда просто вдыхаешь воздух с миазмами заразы.

— Это не какой-нибудь сок там был клюквенный или краска, нет, — сказала Колбасова Кате и Клавдию Мамонтову. — Это кровь была настоящая! Я крови, что ли, не видела? И я там сама чуть дуба не дала со страха — а вдруг и правда СПИД? Где она, Пелопея, кровь эту взяла — вот в чем вопрос.

— И что произошло потом? — спросила Катя.

— Как только я все вытерла, Регина мне велела ехать домой, — ответила Колбасова. — Они, видно, одни хотели остаться в доме, семьей. Я оделась, пошла к воротам. А в это время мимо меня Феодора мокрая пронеслась, как метеор, — уже отмытая от крови. Шмыг в свою машину — и газу оттуда. Я настолько всего этого испугалась, что… Я на следующий день позвонила и сказала — мол, приболела. Потом очередь была работать Надьки Ежовой. Ну а потом время прошло, Платон уволил меня. Сказал, что он, мол, даст агентству самые хорошие рекомендации, но в моих услугах они больше не нуждаются. Я так понимаю, он хотел от меня избавиться как от свидетеля. Чтобы я не разболтала про этот ужас и позор. Ведь это ж позор несусветный! Я думала, он и Феодору после этого бросит — ну хоть и были шашни, а чтобы после такого позора… На это и девка, видно, рассчитывала — Пелопея. Она их где-то засекла, увидела, как они милуются тайком. И решила опозорить подружку. Наверняка знала еще со школы, что у той проблемы с пузырем, что сикается девчонка, если ее хорошенько напугать. Думала, папаша бросит Феодору. А он на ней женился. А Пелопея-то сама калека стала. Видно, зуб за зуб…

— Зуб за зуб? — спросила Катя.

— Не рой другому яму.

— А какая машина у Феодоры? — спросил Клавдий Мамонтов.

— Отцовская. Она лихо водила ее — я ж говорю, он после инсульта никакой был. Так что она сама за руль села. «БМВ» у них — там почти у всех «Лексусы», «Мерседесы» да «БМВ». У Феодоры «БМВ».

— Какого цвета? — уточнил Клавдий.

— Черный как жук.

— И больше вы с семьей Кутайсовых не общались? — спросила Катя.

— Платон меня уволил. Я обижена на него.

— Вы знали парикмахершу Ираиду Гарпунову?

— Ну да, мы там у них дома подружились, она меня тоже стригла, скидку мне делала.

— А где она сейчас?

— Без работы мыкалась почти год. А потом к Регине пошла опять на поклон — они ж с ней старые знакомые. Ирку Регина через кого-то в салон красоты устроила, прямо рядом с их домом.

— На Патриарших? В какой салон?

— Удалось попасть только в мужской, маникюршей. Прямо рядом с их домом — Ирка говорит, у пруда, там дверь в дверь еще один салон красоты, только этот уже наш, бабский, а тот, где она — тот для мужиков. Ну, довольны? Платите давайте остаток.

Катя отдала ей честно заработанные деньги. И все никак не могла прийти в себя от услышанного. Невероятная сцена с «кровью спидоносца», так живо описанная бывшей домработницей, стояла у нее перед глазами.

Глава 25

Как корабль вы назовете…

— Дикая история, — сказал полковник Гущин, прослушав запись показаний Марии Колбасовой — третью по счету из записей. — Вот вам и «любили друг друга, жили счастливо».

Катя и Клавдий Мамонтов с Поварской сразу доехали до Главка, благо до Никитского переулка рукой подать. Полковник Гущин припозднился, ждал их.

— Такое со своей школьной подругой сделать на глазах у родных, так опозорить! — Гущин покачал головой. — Вот вам и Пелопея. Глянешь на нее сейчас — жалость берет, пострадавшая, несчастная. А смотрите, что эта пострадавшая прежде творила.

— Слепая ярость в ее поступке в отношении Феодоры и жесткий расчет, — сказала Катя. — Колбасова права — Пелопея наверняка знала о детских проблемах подруги с мочевым пузырем, знала, что та не контролирует себя в сильном испуге. Она опозорила и жестоко унизила ее публично. Знаете, Федор Матвеевич, за такие дела мудрено не поплатиться.

— Хочешь сказать, что это Феодора отомстила ей — накачала наркотиками, увезла в неизвестное нам место в Бронницах и… и что там? Ранила ее, издевалась? Отплатила той же монетой?

— У Феодоры был веский повод поступить с Пелопеей плохо. Отомстить, — кивнула Катя.

Она вспомнила брюнетку Феодору — юную мачеху. Как она тогда в разговоре явно старалась не выдать своих истинных чувств к бывшей школьной подруге.

— Поэтому семья и помалкивает, темнит, — заметил Гущин. — Уклоняются от наших расспросов все — и отец, и мать. И новая женушка. У каждого свои причины для этого.

— А Ежова-то, горничная, нам соврала, — проговорил молчавший до этого момента Клавдий Мамонтов. — Сказала, что Колбасову уволили, когда в Германию ездили на лечение, а это было год назад. На самом деле они поперли ее оттуда, из дому, сразу. Врут они нам, даже за деньги.

— Привыкайте, Клавдий, — ответил Гущин. — Но это лишь часть проблемы. Значит, что у нас на данный момент? Феодора Заборова… Да уж. Где Пелопея могла кровь достать? Целый пакет? И неужто правда кровь СПИДом заражена? Это уж совсем запредельно… это хуже убийства. Ну, будем надеяться, что это тоже ложь, блеф — Кутайсов вон на Феодоре женился, в дом ее свой ввел, она наверняка после того случая анализов кучу сдала, проверилась. Кто у нас еще? Приятель Пелопеи — Лев Мамелюк-Караганов. Мы справки навели — его отец и правда знаменитость, дирижер и педагог, сейчас за границей преподает, то ли в Мюнхене, то ли в Гамбурге. Наверняка и сына туда увез. Так что, возможно, до бойфренда нам сейчас не добраться. Значит, пока остается только Феодора — опозоренная.

— Не только она, Федор Матвеевич, — возразила Катя. — Я вот все думаю об этом случае. Да, в поступке Пелопеи — ярость. Она отомстила подруге за то, что та закрутила роман с ее отцом, за мать таким диким образом свою заступилась. Но что, если кроме ярости в ее поступке еще и ревность? Чисто женская неукротимая ревность?

— К отцу приревновала подружку? — спросил Клавдий. — Инцест в семье? Платон Кутайсов имел интим с приемной дочкой, а затем предпочел ее подружку?

Полковник Гущин крякнул и поморщился.

— У нашей потерпевшей редкое имя, — ответила Клавдию Катя, — Пелопея… Меня, как и вас, это в первый же момент поразило. Пелопея — героиня античного мифа о царе Фиесте. Он в основном известен жуткой историей со своими сыновьями. Но у него имелась и дочь — Пелопея. Фиест получил от оракула пророчество, что он сможет отомстить за смерть своих сыновей через сына, которого родит от него родная дочь. И он выполнил предсказанное оракулом: надел маску, подкараулил дочь Пелопею во время жертвоприношения в храме и набросился на нее. Пелопея поскользнулась в луже жертвенной крови, испачкалась в ней, и такую, грязную, окровавленную, отец ее изнасиловал. Она забеременела и родила от него сына.

— Катя, на что ты намекаешь? — спросил Гущин. — На миф, что ли?

— Имена не оказывают влияния на жизнь тех, кто их носит, — возразил Клавдий.

— Порой оказывают. Я бы остереглась называть дочь Пелопеей, — ответила ему Катя.

— У Медеи из мифа тоже судьба не сахар, а ее именем часто девочек называют, — парировал Клавдий.

— О чем вы спорите?! — рассердился полковник Гущин. — Катя, объясни нормальным языком, без мифологии.

— У Пелопеи могли быть интимные отношения с приемным отцом, — сказала Катя. — Платон Кутайсов любит юных женщин, что доказал его новый брак. Он мог сам увезти дочь в Бронницы, наказать ее, отомстить за позор своей новой возлюбленной.

— И что он там с ней голой делал? Насиловал? Сделал ей ребенка? Следов изнасилования врачи тогда не нашли. И Пелопея не была беременной. Отец бил, ранил ее? Изгваздал в крови, как она Феодору?

— Он мог ее наказать, жестоко отомстить, — не сдавалась Катя. — Знаете, как корабль вы назовете, так корабль и поплывет. Но дело не только в ее имени. Она не родная дочь Платону Кутайсову. Инцест и все вытекающие из него последствия между ними возможны.

Катя вспомнила Платона Кутайсова в разорившемся ресторане на Большой Ордынке. Клоуна-менеджера, сыпавшего скороговоркой, запах стружек. Ту встречу она восприняла как некий фарс. А сейчас вспоминала лицо этого человека — приемного отца… Фиеста… Загорелый, отчаянно молодящийся мужик, старающийся изо всех сил выглядеть по-юношески бодро. Мужчина, пытающийся обмануть время. И две бывшие школьные подруги — дочь, потерявшая память в результате аварии и шока, и опозоренная новая жена, чей публичный позор не стал препятствием для брака.

— Ладно, поздно уже, — устало подвел итог Гущин. — Завтра установим место работы их бывшей парикмахерши на Патриарших. Вы подключитесь, как только мы наведем справки.

— Катя, дождитесь меня, — попросил Клавдий. — Я с утра в Бронницах. Мне там надо кое-что проверить. А потом мы с вами вместе навестим парикмахершу.

Глава 26

Жанет

На сбор информации о парикмахерше Ираиде Гарпуновой полковник Гущин дал своим сотрудникам время до обеда, поэтому Катя на работу не торопилась. Она выспалась всласть за все эти лихорадочные дни. Долго валялась в постели, принимала душ, пила кофе, завтракала. Думала.

Дело представлялось ей раковиной, выброшенной на берег, которая лишь после значительных усилий начала медленно приоткрывать свои створки, и оттуда потянуло чем-то гиблым, пропитанным ароматом смерти, словно давно сгнившая, погубленная плоть настойчиво требовала отмщения, но пока не хотела являть себя миру.

Парикмахершу нашли среди работавших в «Барберруме» стилистов — Мария Колбасова не обманула, Ираида Гарпунова действительно устроилась в мужской салон маникюршей.

Клавдия Мамонтова все еще где-то носило, и Гущин позвонил ему на мобильный. Мамонтов сказал, что договорится с Гарпуновой о встрече сам, и попросил номер телефона в салон. Катя не вмешивалась в этот процесс, ждала.

Через полчаса Клавдий перезвонил ей. Она не давала ему свой номер, это, видимо, сделал полковник Гущин. Клавдий сказал, что все еще в Бронницах, а парикмахерша согласилась продать информацию, однако ждет их к себе лишь вечером, после восьми — в это время салон уже закрывается, а она еще и подрабатывает там уборщицей время от времени.

Весь остаток дня Катя провела у себя в Пресс-центре, занимаясь текучкой, которой накопилось столько за эти дни! Просмотрела почту, отправила срочные ответы по электронке, проглядела сводки происшествий, отмечая для себя на будущее что-то интересное и полезное.