Грехи и мифы Патриарших прудов Степанова Татьяна
Ничего интересного.
Дело Пелопеи и мертвых, зарубленных топором, занимало ее всецело.
В семь приехал Клавдий Мамонтов, чем-то то ли встревоженный, то ли озабоченный, то ли удивленный.
А в начале девятого они уже высаживались из его внедорожника на Патриарших, у так хорошо знакомого розового дома. «Барберрум» располагался на противоположной от Малой Бронной стороне пруда. Уже стемнело и по всем Патрикам зажглись фонари, замигала неоновая реклама бутиков, баров и кафе. Но вечерний питейный бум кипел на Малой Бронной и Большом Патриаршем, а возле мужского «Барберрума» было тихо. Рядом находился салон красоты «Моя прекрасная леди», и там уже закрылись, однако окна светились загадочным теплым янтарным светом. Свет «Барберрума» — более резкий, белый.
Клавдий Мамонтов постучал в запертую дверь. За стеклом возникла женщина, скользнула по ним взглядом и открыла.
Приземистая широкобедрая брюнетка, ухоженная и одновременно изможденная, в белой униформе салона, чем-то похожая на медсестру. Она выглядела на свой возраст — на пятьдесят, несмотря на то, что, похоже, изо всех сил старалась казаться сорокалетней.
— Ираида, мы к вам, — известил ее Клавдий.
— Для бритья опоздали, мы закрыты, — сказала Гарпунова. — А для чего-то другого… Сколько?
— Три сейчас — за то, что дождались нас и согласились встретиться, — Катя выступила из-за могучей фигуры Клавдия. Она собиралась провести и эту беседу лично. — И пять, если сведения того стоят.
— Стоят, — обнадежила их Гарпунова, пропуская внутрь. — Регинка мне голову оторвет, если узнает, что я языком треплю. Так что это все строго между нами — договорились? И… выключите, выключите свой диктофон! Никаких записей, никакого компромата.
Катя выключила диктофон в сумке, который уже украдкой врубила, и отдала ей первый взнос.
Гарпунова села в вертящееся парикмахерское кресло перед большим зеркалом. Катя — в другое, рядом. Клавдий занял позицию у двери, прислонился к ней спиной.
— Итак? — спросил он.
— Случай с Ло меня потряс, — сказала Гарпунова. — Регину он потряс не меньше, хотя она вида не подавала. Но она в панике была. Да и сейчас живет в постоянном страхе.
— Почему? — спросила Катя.
— Потому что есть основания бояться, и не только за Ло-Пелопею. За себя тоже. Да и за Грету — младшую. Насчет парня Гаврюшки не знаю — он все же ей не родной, хотя она и считает его своим сыном. Возможно, и за него тоже боится. За его жизнь.
— Объясните свою мысль, — снова попросила Катя.
— Все гадали — и домашние, и полиция, — как это Пелопея угодила в ту аварию. Как вообще она оказалась там, в этом лесу, ночью, на дороге, да еще голая, невменяемая. Сама туда приехала? Но зачем? К кому? Это абсурд, — черные как ночь глаза Гарпуновой моргнули. — Более правдоподобно предположить, что ее туда кто-то привез против ее воли, раз она сбежала в таком виде от этого кого-то.
— Кравцов, шофер, который на нее наехал, мог ее и похи…
— Бросьте, это вздор. — Гарпунова махнула рукой, сверкнув серебряными кольцами. — Если кто и пытался причинить вред девчонке, если кто-то и пытался ее убить или уж не знаю… на цепь ее посадить в подвал и пытать, так это тот, кто хотел отомстить. А самой Пелопее, хоть она и не ангел была, уж никак в этом деле не сравниться с ее мамашей.
— С Региной?
— Да, с нашей прекрасной королевишной Региной, которая когда-то сотворила в своей жизни вещь, за которую и двадцать лет — не срок для мести. Даже для убийства.
Гарпунова уставилась на Катю черными птичьими глазами.
— Регина вам об этом никогда не скажет. Платон тоже. Остальные не в счет. Я… мне деньги нужны, — она снова моргнула. — За пять тысяч я разговаривать не стану.
— Мы добавим, если сведения того стоят, — кивнула Катя.
— Стоят. Десять тысяч. И вы никогда не будете на меня ссылаться в том, что узнаете.
— Хорошо, — ответил за Катю Клавдий. — Если вы нас не разводите, как мошенница.
— Мы все участвовали в конкурсе красоты «Мисс Москва». Это был девяносто четвертый год. Я, Регина и она… Жанет.
Катя ощутила внезапный укол — словно тоненькая острая иголочка впилась ей в висок. Конкурс красоты… Она уже слышала упоминание о конкурсе красоты… Нет, видела — буклет… Сумочка Александры Быковой, и там, в боковом кармашке, куда не догадался заглянуть наследивший кровью убийца…
— Расскажите нам, что знаете, — попросила она тихо.
— Черт его знает, сколько времени назад это было — девяносто четвертый год. Конкурс «Мисс Москва» — все тогда словно с ума посходили. Телевидение, газеты, Интернета еще не было… И мы в гостинице «Россия». Которой тоже давно нет. Сейчас смешно вспомнить — кругом убогая нищета, а на нас такие платья от Юдашкина… Какие призы обещали победительнице — Королеве Красоты, — машину «Москвич», тогда на иномарках еще одни братки ездили, — Гарпунова хрипло засмеялась. — А какие мужики вокруг — все будущие олигархи, денежные мешки! И мафиозники, и прочий разный сброд с деньгами. И веселье, такой угар! И ненависть, зависть, и такая жажда победить! Стать этой самой «Мисс Москвой»… Сейчас все эти конкурсы уже приелись, а тогда мы из кожи вон лезли, чтобы пройти кастинг в следующий тур. Я не прошла. Что говорить — мне сразу не повезло, может, и к лучшему. Нам все же было далеко за двадцать. Я с двумя абортами, у Регинки — дочка маленькая, а кругом лезли как вши восемнадцатилетние «миски». Финал этого конкурса грандиозный был, и фамилию той победительницы-королевы можно в Интернете встретить. А нас… нас позабыли, и те события, которые финалу предшествовали.
— Какие события? — спросил Клавдий.
— Я с первого тура вылетела, а они — Регина и Жанет — прошли в третий. Это был перелом — самая жесткая конкуренция. Кто проходил дальше, имели шансы… вы понимаете. И там такая борьба началась! Жесть! Я с конкурса вылетела, но пристроилась парикмахером — девок завивать, в общем, терлась в кулуарах. А эти двое — Регина и Жанет — психовали. Они обе из моделей «Бурды» — журнальчик тогда был немецкий с выкройками. Умора! Такая беднота все там что-то шила-вязала… И так случилось, что Жанет… Она красивая была девка — высокая, видная, ну, настоящая модель! Ее бы после этого конкурса и в «Вог» взяли наверняка. В общем, по всему, по всем прогнозам, Жанет проходила дальше, а Регинка вылетала. И тут случился этот кошмар. Это было вечером, шла подготовка к третьему туру. По коридорам гостиницы «Россия» сновали все как угорелые. А конкурсантки ждали в номерах с душем наверху. Надо было спуститься к нам, к стилистам, либо по лестнице, либо на лифте.
Крик раздался со стороны лестницы — жуткий, вибрирующий на одной ноте вопль боли, переходящий в неистовый визг.
Ираида Гарпунова вспомнила, как они все услышали его в лобби, переоборудованном в салон-раздевалку для конкурсанток. Они все — парикмахерши, стилисты, визажисты, портнихи, конкурсантки — сначала опешили, но визг… этот страшный женский визг… вопль — он все не умолкал. И они ринулись в коридор, толкаясь в дверях, помчались в сторону лестницы, откуда доносились крики, и увидели…
Жанет.
Она распласталась на ступеньках и орала, царапая мрамор, ломая накрашенные ногти. На ней было бальное платье — она уже успела одеться для выступления, — великолепное платье желтого цвета с золотыми блестками, удивительно шедшее к ее загорелой коже и каштановым волосам.
Только вот с этими волосами и кожей было что-то…
Клочья, целые пряди каштановых волос усеяли плечи, открытый лиф платья. На темени зияли проплешины, покрытые багровыми пузырями. С кожей на лбу тоже творилось что-то непонятное — она покрылась язвами и пузырями и словно оплывала, как воск. Нос и губы — на них было страшно смотреть, лицо как будто плавилось, словно его погрузили в невидимый огонь.
Жанет визжала от боли, потом изо рта у нее хлынула кровь и…
Кто-то закричал: «Скорую!»
Кто-то побежал искать гостиничный телефон.
Но основная масса окруживших Жанет все никак не могла понять, что же случилось.
А потом до них дошло.
— Жанет облили кислотой, — сказала Ираида Гарпунова. — Когда она вышла на лестницу и начала спускаться, кто-то подкараулил ее на верхнем пролете и бросил в нее банку с соляной кислотой. Кислота облила ее сверху. Тот, кто это сделал, тоже побежал наверх — гостиница по тогдашним меркам считалась высокой, а потом спустился на лифте и смешался с толпой. Изуродованную Жанет увезли в Склиф. Так вот и закончился для нее конкурс красоты.
— Вы считаете, что Жанет облила кислотой Регина Кутайсова? — спросила Катя.
— Ходили самые темные слухи об этом. Насколько я знаю, милиция подозревала парня Жанет, с которым та жила — якобы он не хотел, чтобы она участвовала в конкурсе, ревновал. Но все шептались, что Регинка тоже могла это сделать — они же были с Жанет конкурентки в третьем туре. Либо одна, либо другая. Я не знаю, что милиция по этому поводу думала, но слухи все множились. И Регина отказалась от участия в конкурсе. Она не пошла на третий тур. Я думаю, она боялась, что милиция начнет копать против нее. Но внешне все выглядело так, что она отказалась не из-за Жанет, а потому что Платон Кутайсов сделал ей предложение. Они ведь на том конкурсе «Мисс Москва» с ним и познакомились. За Регинкой темный слух с тех пор тянется как шлейф. И она знает, и Платон знает, и я знаю — если кто-то хотел отомстить ей за прошлый грех, за облитую кислотой Жанет, то случай с Пелопеей очень для этого подходит.
— Вы думаете, что Жанет… кстати, а как ее по-настоящему звали?
— Понятия не имею, — Гарпунова пожала плечами. — Я же говорю, она была по профессии модель, а у них у многих кликухи-псевдонимы, тогда было модно на иностранный манер себя называть. Наверное, организаторы конкурса знали ее фамилию, но нам всем она была известна как Жанет.
— Вы думаете, что это Жанет насильно похитила Пелопею с целью отомстить ее матери? — уточнила Катя.
Ираида Гарпунова загадочно посмотрела на нее своими черными круглыми глазами не мигая — ну точно как ворона на скамейке у пруда.
— Нет, это не она.
— Тогда я совсем ничего не понимаю. У Жанет, по вашим словам, был мотив для мести, и она могла…
— Жанет умерла, — возразила Гарпунова. — В Склифе или в институте Вишневского — ее туда, кажется, перевели. Я узнала об этом от девчонок, приятельниц по конкурсу, позже, когда «Мисс Москва» уже отгремела. У Жанет оказалось слабое сердце. Она не выдержала соляной кислоты.
— Становится все интереснее ваш рассказ, — заметил Клавдий Мамонтов. — Она вернулась с того света, по-вашему, чтобы отомстить?
— У Жанет имелся ребенок, как и у Регины, — ответила Гарпунова. — Вроде от того самого пацана, которого в нападении менты обвинили. Не знаю, парень или девчонка, знаю лишь, что ребенок был. И этот ребенок сейчас взрослый.
В салоне «Барберрума» повисла пауза.
— Заработала я свои деньги? — спросила Гарпунова.
— Да, но еще несколько вопросов, — Катя словно очнулась. — Скажите, а как же вы сама… как же вы, зная, что Регина, возможно, повинна в таком жестоком преступлении… как же вы с ней столько лет общаетесь? Были ее парикмахером, ездили к ней в дом…
— Она мне хорошо платила, — Гарпунова плотоядно облизнула накрашенные губы. — Не скупилась. Обвинить ее напрямую я, конечно, не могу, доказательств и тогда не было, и сейчас нет. Только слухи. Но знаете, как эти самые слухи и старые тайны объединяют баб? Регина общалась со мной — я ведь в обслугу превратилась, а она стала обеспеченной дамой, так вот она делала вид, что принимает по старой памяти участие в моей судьбе, дает мне работу. Сюда устроила меня, на Патрики, опять же поближе к себе. Не то чтобы она откупалась от меня или за молчание платила — нет, просто так уж жизнь сложилась.
— Значит, по-вашему, ребенок Жанет — сын или дочь — мог через столько лет отомстить убийце своей матери — Регине Кутайсовой, похитив ее дочку? — спросил Клавдий Мамонтов.
— Ее дочку-красавицу, — уточнила Гарпунова. — Вы, возможно, видели фотографии… если вы и правда из газеты, во что не совсем верится… вы видели, какая из себя была наша Пелопея. Краше матери. Краше Жанет. Этот ребенок, который сейчас совсем взрослый, мог вернуть Пелопею Регинке по частям — как в книжках про бандитов. Мог изуродовать ее — той же солянкой умыть, а потом смотреть, как Регинка рвет на себе волосы. Мало ли вариантов?
— А вы не знаете, кто был настоящий отец Пелопеи? — спросила Катя. — Может, тоже слухи бродили в кулуарах конкурса красоты? Может, это и был сам Платон Кутайсов?
— Слухи ходили, — ответила Гарпунова, — только за это — еще тысячу. Итого одиннадцать.
— Заплатим, — сказала Катя. — Это Платон?
— Нет, не Платон. С Платоном Регина познакомилась прямо на конкурсе. Туда, как мухи на мед, на девок красивых золотая молодежь слеталась. Слухи ходили, что Регинка, еще когда моделью в журнале работала, имела связь с женатиком, со спортсменом, чемпионом по боксу. С Каменной Башкой, который и сделал ей чадо, но семью не бросил.
— Каменная Башка?
— Емельян Заборов. Папа Феодоры, — Гарпунова хрипло захохотала, забавляясь выражением их лиц. — Но это слухи. Регинка вряд ли делала потом тест ДНК — она со многими богатыми мужиками путалась. Но слухи витают до сих пор. И Платон в курсе.
— Бывший парень Пелопеи — сын дирижера, с которым она училась в школе здесь, на Бронной. Он вроде и живет где-то недалеко. Вы про него что-нибудь знаете? — спросил Клавдий Мамонтов.
— Левушка? Как же не знать? — заулыбалась Гарпунова. — Вон тот дом с башенками, у папаши его там такие хоромы! — Она указала в темное окно на освещенную фонарями улицу за прудом. — Левушка симпатяга, но пропащий. Сгубила она его — Пелопея… Обглодала пацана до костей и выплюнула.
— Он сейчас с отцом за границей?
— Нет, он здесь. Я его часто вижу — по вечерам Левушка ни одного местного кабака не пропускает. Загляните к «Клаве» или в «Винный» — он там торчит, напивается в хлам. Прибавьте за эти сведения еще тысчонку, а?
Катя отдала ей все деньги.
Она чувствовала, что в голове у нее полный кавардак.
Глава 27
Пьяненькие Патрики. Розовый неон
— Пошли, поищем бойфренда, — предложил Клавдий Мамонтов, когда они покинули «Барберрум».
У Кати в голове — полный сумбур, она была все еще под впечатлением от услышанного от парикмахерши.
Темный, теплый, сырой вечер окутал Патриаршие. Трудно представить, что октябрь перевалил на вторую свою половину. Небо над головой казалось черным квадратом. На всех сторонах этого квадрата — яркие кислотные огни. Вывески баров и кафе мерцают розовым, оранжевым, белым, голубым. Ресторан «Павильон» светится как желтый фонарь. С Малой Бронной, с Большого Патриаршего, с аллей сквера — отовсюду доносятся голоса, хохот, всплески пьяного шума. От двери к двери фланируют целые компании, ища, куда бы приткнуться скоротать вечерок. Выпить. Ползают парочки, целуясь на ходу. Много девиц, так много, что глаза разбегаются, рябит в глазах от шпилек, вычурных нарядов и тоненьких голосков местных жеманниц. Кто-то устроился прямо на улице на широких подоконниках бара «Киану», на пестрых подушках, с коктейлями в руках. Кто-то ржет так громко, что закладывает уши. Туристы бредут по аллеям у пруда, останавливаются, пялятся на воду, озираются в поисках самой крутой и привлекательной вывески здешнего кабака.
Катя вдруг ощутила безмерную усталость. Ей самой захотелось зайти куда-нибудь, где можно сесть, откинуться на спинку мягкого дивана, выпить капучино или кофе по-ирландски и подумать о том, что они узнали.
Но Клавдий желал не посиделок и дискуссий, а действий. Он открыл дверь бара «Хлеб и вино» и неожиданно взял Катю за руку — крепко и властно, буквально втаскивая внутрь.
Но в «Хлебе и вине», хоть и много было народу, стало ясно, что юных забулдыг чураются. Здесь выпивали чинно, выбирая бутылочку белого или красного на стеллажах в винотеке, и гуляли «по-интеллигентному». Закусон здесь бармен выкладывал на стильные деревянные доски, устланные нарочито стильной грубой бумагой.
Эта новая мода «есть на доске и бумаге» выглядела так же нелепо, как манера советских пьянчуг уединяться в обеденный перерыв «на ящиках», соображая на троих, стелить на эти ящики старые газеты и пальцами вылавливать из консервной банки бычки в томате.
Однако Левушку — сына дирижера Мамелюк-Караганова — здесь знали и любили. Клавдий справился о нем у бармена, назвавшись приятелем Левушки. «Заходил, ушел, гуляет на районе, — ответили в баре. — Ищите, может, он в «Клаве».
Клавдий тут же потащил Катю в бар «Клава» на Малой Бронной, в двух шагах от пруда. Бодрствующий и одновременно сонный охранник на фейсконтроле окинул их взглядом, улыбнулся Кате и, уловив нечто беспокойное в ответной улыбке Клавдия, безропотно сказал: проходите, проходите.
Музыка оглушила их, шум, толчея мигом всосала в себя, словно алчный рот, — бар «Клава» был, как всегда по вечерам, полнехонек. Кате понравилось, что бар этот не производил впечатления дешевки, здесь все еще держали докризисный уровень: стойка, отделанная полированным деревом, длинная, занимающая все тесное, вытянутое, как пенал, помещение, темный кирпич стен, хрустальные люстры с висюльками в контрасте с грубым камнем и деревом и черная кожа узких диванчиков, где сидели, лежали чуть ли не друг у друга на коленях пьяненькие, взъерошенные, снобские, крикливые, до одури самоуверенные и одновременно по-детски растерянные «патрики».
Давно канули в небытие времена, когда веселые экспаты за стаканом бурбона кадрили в стенах «Клавы» местных див, щеголявших укладками, безупречной депиляцией ног, надушенных парфюмом от Анник Гуталь и Тома Форда. Новая публика была не столь экстравагантной, одетой похуже, горько-злой, отчаянно саркастичной и все никак не желавшей смириться с наступающим, неумолимо новым нищебродским укладом жизни.
К длинной стойке от дверей не протолкнуться. Клавдий снова крепко взял Катю за руку и начал прокладывать себе и ей путь так, как он делал это во время службы «личником».
Катя ловила длинные, лукавые, заинтересованные взгляды, которыми девушки «Клавы» стреляли из-под густо накрашенных ресниц в сторону Мамонтова. Он производил на местных впечатление. Он возвышался над аборигенами Патриков мужского пола на целую голову.
— Чем вас угостить? — заулыбался замученный улыбками и заказами, стойкий, как оловянный солдатик, бармен, обращаясь больше к Кате, оглохшей от шума.
— Лева Мамелюк здесь? Я его приятель по консерватории, — брякнул Клавдий.
— На контрабасе в оркестре играете? — еще шире заулыбался бармен. — Левушка только что нас покинул. Он человек разносторонний — может, повезет, догоните его.
— А куда он пошел?
Бармен пожал плечами.
— Он везде и нигде. Пока в хлам не ужрется, — захохотал кто-то, пивший у стойки, видно, тоже знавший сына дирижера.
Клавдий начал протискиваться назад к двери бара, стараясь, чтобы в этой толпе Катю никто не толкнул.
Бум! Дверь «Клавы» за ними закрылась.
И вот чудо — Катя восприняла это позже как истинное чудо Патриков, ведь искать сына дирижера можно было в лабиринте здешних переулков до бесконечности, всю ночь! Но чудо явило им впереди ковылявшую на нетвердых ногах фигуру. Фигура завернула за угол красного дома на углу Малой Бронной и Малого Козихинского.
Словно по наитию они пошли следом — фигура растворилась в темной подворотне, оттуда послышались возгласы, ругательства, какой-то всхлип, словно кто-то то ли хлебал суп, то ли сморкался.
Клавдий одним прыжком очутился в подворотне, Катя замешкалась под фонарем. Из подворотни брызнули две подозрительные личности в кожаных бомберах. А затем появился парень — белобрысый, такой весь хрупкий и прозрачный, похожий одновременно на принца северной страны и на моль.
— Мамелюк — это ты? Лева? — окликнул его Клавдий.
— Ну я, чего надо?
— Они б тебя сейчас по башке шарахнули, кто ж сразу полный бумажник достает при «дозе»?
— А ты что, сторож местный? — заплетающимся языком спросил Левушка Мамелюк-Караганов. — Это пацаны проверенные. А ты… ты вообще кто?
— Поговорить нам с тобой надо.
— Я по средам не принимаю, запишитесь на прием.
— Офонарел, что ли, от своего кокса? — Клавдий схватил его за плечо. — Нам поговорить с тобой надо, понял? О Пелопее.
— Пошли в жопу!
Сын дирижера захилял прытко, но столь же нетвердо в сторону сквера. Они нагнали его лишь на проезжей части, но он вывернулся и двинулся дальше — к аллее.
Возле пруда Клавдий преградил ему дорогу. Катя отметила, что Левушка высок и хорош собой, но красота его разрушена алкоголем и, может, чем-то еще похуже. Вид у него был одновременно заторможенный и дерзкий. Глаза сияли как звезды — этот лихорадочный блеск скорее отталкивал, чем привлекал. Он был одет в мешковатые замызганные джинсы и дизайнерскую толстовку от Дольче и Габбана — всю в винных пятнах.
— Три года назад ты и Пелопея Кутайсова, что живет вон там… — Клавдий указал рукой в сторону розового дома.
— Пошли в жопу! Что пристали ко мне?
— Лева, пожалуйста, уделите нам минуту, — вежливо попросила Катя, ей надоела грубость Мамонтова. — Мы хотим с вами поговорить.
— А вы кто вообще такие?
— Мы из полиции, — Катя официально представилась.
Сын дирижера глянул на нее и загадочно, обольстительно улыбнулся.
— Все равно пошли в жопу, менты. Чего надо?
— Это ты увез девчонку три года назад в лес в Бронницы? Ты же за ней ухлестывал в то время? — снова начал сыпать вопросами Клавдий, не давая парню опомниться.
— Ааааа, вот вы про что. Как и Платон Петрович, как и Гаврюшка-придурок. Задолбали меня тогда — ты увез ее? Что хотел с ней сделать? Да пошли вы все от меня! Вы ее спросите — она прикидывается, что не помнит ничего. Вы спросите ее сами. Я это был или не я. На кой черт она мне сдалась? Она бросила меня! Она знать меня не хотела, а я…
Неожиданно голос парня пресекся. Он умолк.
— А вы? — спросила Катя. — А что вы, Лева?
— А я ее любил. Я любил ее со второго класса. Я любил ее всегда, всю жизнь. Я ее хотел всегда. А она изменяла мне со всеми подряд, — он царским жестом отстранил Катю от себя и направился прямо к пруду. — Да подите вы все от меня с вашими вопросами. Вы ее спросите лучше. Я спрашивал. Она только пялится на меня как сова и… Она не помнит, что мы спали! Не помнит, как я ее трахал! — Он расхохотался так громко, что смех его полетел через пруд к памятнику «дедушке Крылову». — Она не помнит меня. А я…
— А вы? — снова как чужое эхо откликнулась Катя, пытаясь удержать Мамонтова, схватившего сына дирижера за рукав толстовки.
Рукав задрался, и на внутренней поверхности запястья они увидели длинный шрам.
— Откуда у тебя этот шрам? Когда ты его получил? Это она тебя порезала? — зашипел Клавдий.
— Да пошел ты! Пошел ты от меня! Если хотите знать, я ее…
— Что ты ее? Что?! Говори!
— А я ее больше не люблю! — брякнул Левушка, остервенело вырвался из рук Клавдия Мамонтова и шагнул прямо в воду. Спуск в пруд был пологий — внизу лежала скользкая бетонная плита, но он шел на нетвердых ногах все глубже. Повернулся лицом к розовому дому и заорал: — Пелопея! Моя птичка! Я тебя больше не люблю!!! Слышишь меня? И не притворяйся Психеей, психов тут и так полно!
— С кем она тебе изменяла? — рявкнул Мамонтов.
Левушка оглянулся через плечо и показал язык. А потом дернул молнию джинсов вниз, сунул руку в ширинку. Через секунду он уже мочился на воду, выписывая струей крупное неровное «сердце».
— Лева, выйдите из воды, она холодная, — только и нашла что сказать на это Катя.
Он отвернулся от них и, размахивая руками, побрел по воде в сторону желтого «Павильона».
Катя решила, что на сегодня с нее хватит приключений. Она повернулась и пошла по аллее в сторону памятника и детской площадки. Клавдий Мамонтов плелся сзади. Она его чувствовала.
Внезапно…
Этот тихий скрипучий смех.
Катя резко обернулась.
На спинке скамейки — той самой, на которой никто не сидел, о которой так жарко спорили булгаковеды — та самая это скамейка или нет, — примостилось странное существо, похожее одновременно и на клоунессу, и на проститутку. Сильно накрашенное и набеленное лицо в морщинах, съехавший набекрень рыжий парик, похожий на всклокоченную шапку. Создание было одето в коротенькое декольтированное платье розового цвета с пышной юбочкой, сетчатые чулочки и черные бархатные ботильоны на умопомрачительной шпильке. На костлявых плечах болталась черная кожаная косуха, измазанный алой помадой рот расползался в ехидной улыбке.
Катя никогда прежде не видела достопримечательность Патриков — Лысую Золушку.
Ее поразило то, что вот секунду назад, кажется, эта скамейка была пуста… или она просто не обратила внимания… да нет, как можно, она же мимо проходила… Но она так сосредоточенна, так погружена в свои мысли, так растерянна, что немудрено не заметить… Как можно такое чучело не заметить?
— Что приуныл, эй, красавчик? — захихикала Лысая Золушка, обращаясь к Клавдию Мамонтову. — Иди, иди ко мне. Она тебя не хочет. Иди, отсосу за три косушки, сниму напряжение. А то ты такой несчастный, а в штанах-то колом стоит. Грезишь, как вечер кончить? — Она хихикала, маня Клавдия пальцем. — Иди, иди ко мне. Она тебя не хочет. Ишь, задавака… А ты и губы раскатал, красавчик. Нет, с задавакой твоей не обломится, она тебя доооооооолго промучает. Можешь грезить сколько влезет, что всю ночь с нее не слезешь, только все это дым, мечты. А я сосу слаааадко…
Лысая Золушка протянула к Мамонтову тощие цепкие руки с накрашенными черным лаком ногтями.
И в этот миг Катя увидела Патрики такими, какими не видела никогда. Темная стена темных домов окружала пруд с четырех сторон. Почти все окна во всех этажах — темны, лишь в редких апартаментах свет. Но Патриарший пруд мерцал, флюоресцировал, словно вспомнил свое прошлое, словно невидимые подземные источники наполнили его в этот миг водами старого гнилого Козьего болота. Над водой стелилась белесая дымка.
Катя быстро зашагала прочь, у выхода из сквера, на углу Ермолаевского переулка, Клавдий Мамонтов догнал ее и преградил путь.
Они стояли под тусклым фонарем.
Одни.
Лысая Золушка пропала — может, ушла, а может, просто растворилась в тумане Козьего болота.
— Катя, подождите!
Катя старалась смотреть ему в глаза, не опускать взор вниз. Проститутка проявила чудеса дальнозоркости, узрев некий «кол» в некоем месте.
— Эта дура ошибается, — сказал Клавдий. Его лицо — снова бесстрастно, как у римской статуи. — Вы можете быть совершенно спокойны насчет меня.
— Да? Правда? — спросила Катя.
— Вы не в моем вкусе.
— Надо же.
— Вы излишне самостоятельная. Независимая. А мне нравятся покладистые простые девчонки с тугими сиськами. Меркантильные, жадные, которые любят подарки и канючат их не переставая, но зато щедро одаривают собой в койке, без всяких комплексов и заморочек.
— Спасибо, что просветили меня насчет своих вкусов, — сказала Катя и сделала попытку обойти его, но он молниеносно выбросил руку в сторону, одновременно удерживая ее и словно обнимая.
— Так что вы насчет меня не беспокойтесь.
— Разрешите мне пройти, Клавдий.
— У меня и в мыслях не было подкатиться к вам на ночь. Шлюшка права лишь в одном — если бы только… если бы вы… то я…
— Клавдий, донесите наконец до меня вашу мысль, — попросила Катя самым невинным тоном и сразу же пожалела.
Потому что он нагнулся к самому ее лицу и шепнул:
— Не одну ночь, три ночи бы не слез.
Катя сразу смутилась до крайности.
Э, братцы! В какие дебри нас занесло, а ведь нам еще работать вместе.
Клавдий Мирон Мамонт решил поиграть в неотразимого самца.
— Клавдий, вы переоцениваете наши с вами возможности, — сказала она, мягко отводя его руку. — Они ограничены служебными рамками.
Он сразу отступился.
— Да, так проще, — сказал он, глядя Кате в глаза. — Зачем все усложнять?
Глава 28
Матрешки
— У жены Виктора Кравцова алиби и есть и нет. На момент обнаружения давность его смерти, как патологоанатом сказал, — не менее четырех дней. Наши из отдела проверили — у жены Кравцова алиби на этот самый «четвертый день»: она работала полную смену, а вот на «пятый и шестой» дни у нее отгулы. Она забрала детей из школы, а что делала потом — никто не знает. Так что и мужа могла убить, и Александру Быкову, — изрек полковник Гущин, выслушав Катин обстоятельный рассказ о сведениях, полученных от парикмахерши Ираиды Гарпуновой.
Катя посетовала про себя: он всегда вот так. Ему про одно объясняешь, а он тут же, словно в пику, о другом. Вытягивание разных нитей из клубка.
Она молча нашла на своем ноутбуке файл, перекачанный из материалов дела, — вещи, изъятые в доме Александры Быковой: сумочка, буклет конкурса красоты в театре «Русская песня». Повернула ноутбук к полковнику Гущину.
— Прочтите это, Федор Матвеевич.
Они сидели в кабинете Гущина — Катя и Клавдий Мамонтов. Катя косилась в его сторону — спокоен до безобразия!
Она все никак не могла решить для себя, как же теперь ей себя с ним вести. Вроде вчера и не случилось ничего такого. Клавдий довез ее до дома на Фрунзенской набережной. Катя решила не вставать в позу — мол, я сама доеду на такси. Они всю дорогу после Патриков молчали.
Когда Катя вышла из машины, Клавдий опустил стекло. Он по-прежнему помалкивал, но вдруг расплылся в такой светлой глуповатой улыбке, что у Кати зачесалось все внутри и самой захотелось рассмеяться. Но она лишь бросила небрежно:
— До завтра. Спасибо, что подвезли.
Дома Катя вела себя тихо. Гнала прочь всякие непрошеные мысли… соблазны…
Выпила крепкого чаю, поужинала и… внезапно снова представила себе, как они стоят под фонарем и он смотрит на нее, наклоняется так близко, словно поцелуй уже неизбежен…
Катя разжала пальцы и выпустила пустую кружку из рук. Не шарахнула об стену в досаде, как порой шарахают героини нервных блокбастеров, а просто уронила, как Карлсон ронял с крыши банку с вареньем в мультфильме.
Продолжаем разговор…
Чертова кружка из толстого фаянса не разбилась, а больно ударила Катю по ноге.
Наутро в Главке, в кабинете Гущина, они встретились вновь.
Полковник Гущин на час перенес начало оперативного совещания, так как ему не терпелось узнать новости с Патриарших. Кате внимание шефа очень польстило, и она из кожи вон лезла, чтобы донести до Гущина новую информацию, новую версию.
— Буклет о конкурсе красоты лежал в боковом отделении сумки Александры Быковой, — начала рассказывать она. — Убийца в сумке рылся, об этом следы кровавые свидетельствуют. То, что рассказала нам парикмахерша, касается событий более чем двадцатилетней давности — конкурса красоты «Мисс Москва», проходившего в гостинице «Россия». Парикмахерша недвусмысленно намекнула, что Регина Кутайсова была заинтересована в устранении соперницы Жанет с отборочного тура. Она могла либо сама плеснуть в нее кислотой, либо кого-то нанять. Жанет получила тяжелые травмы и позже скончалась в больнице. Но у нее, по информации парикмахерши Гарпуновой, остался ребенок, и этот ребенок — девочка или мальчик — сейчас взрослый человек. Гарпунова подозревает, что Пелопею похитили, чтобы отомстить Регине за Жанет. Хотели либо убить, либо покалечить, но она сбежала в ту ночь от своего похитителя.
Катя на миг умолкла, глянула на Клавдия Мамонтова, тот слушал внимательно, как и Гущин.
— Что мы знаем об Александре Быковой, кроме того, что она интересовалась конкурсом красоты? — продолжила Катя. — Нам известно, что, по словам коллег Кравцова, она познакомилась с ним гораздо позже событий в Бронницах. Но так ли это на самом деле? А что, если коллеги Кравцова ошибаются? Что, если он и Быкова знали друг друга и в то время? Что, если их обоих нанял некто неизвестный нам до сих пор — сын или дочь той самой несчастной Жанет — для похищения дочери Регины?
— Есть и другой вариант, — сказал Гущин. — Быкова могла сама нанять Кравцова, а потом они стали любовниками, или же… Кравцов мог увидеть ее там, на месте аварии. И позже они заключили союз.
— Да это ни в какие ворота! — хмыкнул Клавдий Мамонтов. — Зачем окончательно запутывать все это, приплетая эту скульпторшу, которая…
— Которая на самом деле — приемная дочь, — тихо сказал полковник Гущин.
— Что? — Кате показалось, что она ослышалась. — Повторите, Федор Матвеевич.
— Александра — не родная дочка Быковых, а приемная. Они взяли ее из детского дома, — сказал Гущин устало. — Наши это сразу выяснили, когда в Тверь ездили. Но я сначала не обратил на это внимания. А теперь…
— А теперь надо ехать в Тверь по новой! — Катя ощутила небывалый прилив сил и энергии. — Федор Матвеевич, дайте мне машину, я сама поеду к ее родителям. Надо узнать, надо все проверить и…
— Часа через два с половиной будем в Твери, — сказал Клавдий Мамонтов, поднимаясь со стула. — Вы, Катя думаете, что Быкова — это дочь убитой Региной Жанет?
— Я думаю… я пока не знаю. Мы должны получить больше информации от ее приемных родителей. Но разве это так уж невозможно? — спросила Катя.
— Вы вчера вечером на Патриарших пришли к такому выводу? — спросил Клавдий. — Отчего же со мной сразу не поделились?
Катя вновь вспомнила, как они шли по аллее, и чертовка проститутка (она не знала, что чертовку зовут Лысая Золушка) скрипела им вслед, словно кикимора из дупла: эй, красавчик!
— Значит, вместе и поезжайте, все там сами и узнаете, разложите по полочкам, — полковник Гущин поглядел на них обоих с интересом. — Катя, отчет о расходовании денег для финчасти напишешь сразу по возвращении из Твери.
Он строго воздел указующий перст к потолку. И Катя поняла, что служебную машину в такую даль он ей не даст, раз Клавдий с такой решимостью увязался за ней в эту поездку.
Клавдий Мамонтов взял у Гущина адрес родителей Быковой, и как только они сели в его машину, забил его в навигатор. Но до Твери следовало еще добраться.
До Зеленограда долетели за двадцать минут по новой скоростной платной дороге, Клавдий врубил скорость и, казалось, наслаждался быстрой ездой.
Читать бесплатно другие книги:
