Грехи и мифы Патриарших прудов Степанова Татьяна
— В Дятловку?
— Я не знаю, как называется это место. Он сказал, что подъехал к дому — там все так, как мы оставили, — замок на воротах. Дом выглядит заброшенным. Их никто не хватился. Потом пришла зима, весна… Мы немного успокоились. Ничего ведь не происходило. Время шло. Ло кочевала из больницы в больницу. Потом они с мамой за границу уехали, в клинику. Потом вернулись. Мы опять были вместе. Только вот все изменилось. Ло стала другая. Как будто другой человек. Она постоянно ест… и все время мясо, словно все еще то пережевывает… с их свадьбы… А я с тех пор есть ничего не могу… Но я радовалась, что она все забыла. Я и сама хотела все забыть. Я Артема старалась не вспоминать, потому что он меня сам не захотел, но… Это сильнее меня было. А Ло навсегда перестала быть той, какой мы ее знали. Это наша вина… Что же мы наделали… Во что ее превратили… Я не этого совсем хотела. И Гаврила — он тоже. Он же не маньяк! Но он сказал мне, обещал, что, несмотря на то что Ло изменилась, он не изменится к ней. Он считает ее своей женой, они поженились, и это уже навсегда. Он сказал, что не бросит ее и будет о ней заботиться всю жизнь. Может, когда маме надоест ее опека над Ло, когда она снова вернется к своему шопингу, приятельницам и косметологам, то он заберет Ло с Патриков, они поселятся вместе, вдвоем. И он будет с ней до самого конца. Будет любить ее и защищать. И меня он поклялся защищать тоже. Так что это была защита. Он хотел нас защитить.
— От Кравцова? — спросил следователь.
— Да. Три года прошло. Я порой даже думала, что это все сон, кошмар, что я выдумала все эти ужасы. Так долго все было тихо, спокойно. Я думала — это навсегда.
Полковник Гущин нажал кнопку и поставил пленку на паузу.
— Пятнадцать лет девчонке, восемнадцать. В этом возрасте три года — целая жизнь, — сказал он. — Убийство двух человек кажется сном, страшной сказкой.
Снова пустил запись.
— Мы жили. Ло поправилась физически. Я даже к ее амнезии привыкла. Словно все с чистого листа… Но вдруг все разом изменилось. Он позвонил нам домой.
— Кравцов?
— Он позвонил вечером домой, на Новую Ригу. Он нам сказал потом, что телефон потерпевшей взял у своего адвоката — тот из дела списал. Я подняла трубку. Он попросил к телефону Гаврилу. Я сначала даже не поняла… Я лишь увидела, как Гаврила изменился в лице. Он словно умер на месте. На следующий день мы поехали к нему. Гаврила сказал — надо ехать, понять, чего он хочет. Он меня взял с собой для того, чтобы усыпить его бдительность, — мол, я пацанка… Кравцов так к нам и отнесся — как к недоумкам молодым.
— Где вы встретились?
— Он встретился с нами на строительном рынке. У него там павильон стройматериалов. Мы его еле нашли. Мы сидели в этом закутке — кругом полно народа, рынок. Там ничего нельзя было предпринять. Кравцов вел себя с нами как хищник в засаде. Он спросил, знают ли наши родители о том, что мы ездили той ночью по той самой дороге на нашей машине — брат и я? По нашим лицам он понял, что… Он так усмехнулся. Он сказал, что видел нашу машину в ту ночь и нас в ней. Но не придал этому значения, даже забыл сначала — он же сам шок пережил немалый, когда сбил ее. Он сказал, что она была вся в крови уже там, на дороге, в свете фар. И это его испугало. Но менты сначала так насели на него, что он думал лишь о себе. Он ведь ничего не мог поделать, как-то предотвратить тот наезд. Все случилось слишком быстро. И он боялся лишнее болтать, чтобы не усугубить своего положения. Потом он увидел нас в Склифе, узнал, выяснил у врача, кто мы такие. Узнал нашу машину — машину Гаврилы. Но и тогда он не придал этому значения. Потом он видел Гаврилу еще раз у следователя. Он хотел сказать о нас на следствии. Но дело затягивалось, шли экспертизы. И он решил оставить это до тех пор, когда экспертизы признают его виновным в аварии. Ну, как козырь защиты. Он ждал. Он знал, что полиция так ничего и не нашла, что появление Ло голой на дороге по-прежнему для всех полная загадка. И другого ничего не нашли — что она где-то пострадала до аварии или кто-то был убит или ранен. Он понял, что и мы тоже не сказали ни родителям, ни полиции о нашей поездке туда. Он находил это странным. И ждал, что будет дальше. А дальше дело закрыли, его признали невиновным в аварии. Суда не было. Ему показалось странным и то, что родители не стали иск подавать, чтобы он платил за лечение Ло. Он подумал, будто наша семья все это хочет замять. Что рыло в пуху. Но следствие, разбирательство продолжалось почти два года. Потом Ло с мамой уехали за границу — он и это выяснил. А у него начались проблемы с деньгами — в связи с кризисом его бизнес зашатался. Тогда он и вспомнил о нас с Гаврилой. Он нам заявил: не его дело, чего мы там вытворяли с сестрой той ночью и почему она вся была в крови, как вурдалак. Но если мы не хотим, чтобы об этом узнала полиция, мы должны ему заплатить. Много он с нас не возьмет. Миллион рублей. Я воскликнула: где же мы деньги возьмем? Я только после школы, Гаврила — студент. А он усмехнулся: семья богатая, у вас вон какая тачка — внедорожник приметный. Продайте, она два миллиона стоит. Миллион — мне, остальное вам. Гаврила сказал, что он ему заплатит. Попросил подождать два дня.
Мы уехали с рынка снова в панике. Гаврила заявил, что даже если он получит с нас деньги, он от нас не отвяжется. Мы всю жизнь будем у него на крючке. Мы должны помнить о доме с подвалом. И о нашем будущем. И будущем Ло. Он сказал, что сам все приготовит, но я должна поехать с ним для отвода глаз. Он и точно приготовился за эти дни. Купил топор в туристском магазине.
— Топор…
— Ну да, это же не пистолет — его легко купить. Гаврила уже понял, что это надежно. Ножом труднее. А топор тяжелый. Он опять достал у дилеров эту штуку — вырубон и шприц. Он позвонил Кравцову, сказал, что можно ехать в банк, он снимет деньги со своего счета. Мы встретились в Москве и сели к нему в машину. Я ту старую не помню — вроде это был какой-то грузовик. А новая оказалась легковушка, дешевая. Мы приехали к банку на Садовом кольце, у эстакады сразу за Таганским мостом. Там место открытое и безлюдное. Машины мимо едут. Кравцов ничего не заподозрил — день ведь белый, банк. Я была на заднем сиденье. Они вышли из машины. А я стала вылезать и сказала, что у меня оторвался брелок с серебряного браслета. Стала шарить на полу. Не нашла. Кравцов подошел к двери, наклонился, сунулся в салон, поднимая коврик. И в этот момент Гаврила ему всадил в плечо шприц. Он так и ткнулся в мои колени. Я вылезла в другую дверь. А Гаврила быстро засунул его ноги в салон, сел за руль, и мы поехали по набережной Яузы. Там есть одно место — склад. Он принадлежит Заборову, компаньону папы. Сейчас заброшен, там никого нет. Пуст и заперт. Гаврила просто взял от него ключи. Он подогнал машину прямо к складу, мы выволокли Кравцова. Затащили внутрь, двери закрыли. Там как в бункере. Гаврила связал его скотчем и начал прижигать, чтобы он быстрее в себя пришел. Он хотел выяснить, кому Кравцов еще о нас говорил. Он очнулся и стал просить нас отпустить его, клялся, что это была шутка, что и денег ему с нас не нужно. Гаврила его опять прижег. Спрашивал, кому он сказал о нас. И тот сразу выдал ее — свою бабу, с кем жил. Сказал, только она знает, он ей все рассказал, они вместе денег хотели на свой бизнес. Потом я вышла из склада и сидела в машине. А Гаврила его убил там. Я не видела, мне было плохо. Он сказал мне, что сделал все так, чтобы его не опознали. Я помогла ему затащить тело — оно уже было в пластике — в багажник. Но крови все равно было много. Еще был один пластиковый мешок. Я не спрашивала, что там, я догадалась. Гаврила сказал, что на складе тело нельзя оставлять. Если его найдут — дойдут по цепочке до нас. Склад ведь Заборову принадлежит, папиному тестю. Мы поехали к строительному рынку. Гаврила хотел закопать тело где-нибудь там. Мы обогнули рынок и свернули на лесную дорогу, въехали в лес. Нашли место и закопали тело. Потом покружили еще и нашли другое место, закопали голову и все остальное. Затем Гаврила сказал, чтобы я шла к поселку и села на автобус, ехала в Москву одна. А он избавится от машины Кравцова. Куда он ее дел, я не знаю, сказал, что бросил где-то в лесу.
— Что случилось дальше?
— Я ждала звонка Гаврилы в кафе. Ничего ведь еще не кончилось. Она — эта девчонка Кравцова — знала о нас. Гаврила позвонил и приехал за мной уже на нашей машине. И мы сразу отправились туда. Уже смеркалось. Там место такое чудное — я сначала думала, это кладбище, там ведь ангелы, надгробья. Я плохо соображала. Оказалось, это вроде мастерской всяких садовых поделок. Мы остановились, подошли к дому. Я постучала в дверь. Она спросила: кто там? А я ей: извините, мы мимо ехали, у вас такие фигурки замечательные, нельзя ли купить у вас гномов для дачи? Она открыла дверь — Гаврила ей бросил в лицо тряпку с ацетоном. Я же говорю, мы хорошо на этот раз подготовились, перчатки надели резиновые. Она не смогла вскрикнуть, вдохнула ацетон, он толкнул ее, повалил на пол. Захлопнул дверь и… Он убил ее. Она была живучая. Но он убил ее.
Грета долго, очень долго молчала.
— А что нам было делать? — спросила она после паузы. — Они бы все рассказали. Или шантажировали бы нас постоянно. У нас просто не было выбора.
— Что искали в сумке Быковой?
— В сумке? Я не помню… А, Гаврила забрал оттуда ее мобильный.
— Почему вы хотели убить Сусанну Папинака?
— Я не хотела. Это все Гаврила. Я же говорю, он слетел с катушек. И три года его не вылечили от паранойи. Я слышала, что она орала женщине-полицейской, когда Ло увозили в психушку. Я рядом ведь стояла. Я сразу поняла — мама проговорилась ей — они же подруги закадычные — о том, что Гаврила хотел жениться на Ло, что кольца купил. И Сусанна это имела в виду, она возмущалась, принять этого не могла и понять, и сказала, что они оба виноваты. Я позвонила Гавриле и просто ему изложила ситуацию. Я ничего такого не хотела, честное слово. Но я должна была его проинформировать. А он сразу распсиховался. Сказал: рыжая рано или поздно проболтается ментам. Мама и папа никогда ничего об этом не скажут. А вот у нее длинный язык. Она проболтается. И менты, которые уже трупы Артема нашли и остальных, смекнут, что у Гаврилы был повод ревновать и желать Артему смерти. Они прицепятся и начнут копать. И все раскопают. Поэтому рыжая должна умереть. Мы сразу пошли к ней домой, как только Гаврила вечером приехал. Он сказал: на этот раз все должно выглядеть как несчастный случай — мол, наглоталась колес и утонула в ванне. Она ведь любила в ванне при свечах расслабляться. А колеса на Патриках никого не удивят. Мы не знали, что у нее дома сидит эта девица из полиции. Я подумала, что сдохну на месте, когда ее увидела в дверях мастерской.
Грета снова умолкла.
Затем прямо взглянула в камеру и закончила свою исповедь:
— Но я не сдохла. Умерли все они, другие. А я жива.
Глава 51
Злая грусть
Это место обладало некоей тайной, путеводители не лгали. Катя часто думала о том, что все, что они видели и чему стали свидетелями, неотделимо от этого маленького пятнышка на карте Москвы: пруд, дома на четыре угла, паутина переулков, квадрат неба над крышами. Хотя действие драмы выходило за рамки этих декораций, все равно суть событий неразрывно была связана с Патриаршими прудами и их нынешними обитателями. Она спрашивала себя, сможет ли когда-нибудь вернуть свой прежний, беззаботный, светлый взгляд на это место? Или же уподобится многим и многим, кто упорно искал тайные знаки — нечто недосказанное и фантастическое, растворенное в повседневной реальности и быте?
Сладостно-злая грусть, что Амор мне дал…
Сладостно-злая грусть Патриарших…
Путеводители писали о том, что Патриаршие располагают к чудесам. Но чуда не случилось. Самого главного — того, чего втайне от всех Катя все же ждала.
Пелопея Кутайсова так ничего и не вспомнила.
Амнезия не выпустила ее из своих крепких объятий. Не получилось как в фильме-триллере или модном детективе, когда героиня внезапно вспоминает все, озаренная вспышкой, видением пережитого.
Нет, в этом патриаршем деле они установили все случившееся сами, без ее помощи, без ее участия.
Подобно Сусанне Папинака Катя считала, что в случае с Пелопеей, учитывая все произошедшее с ней и в их семье, — это подарок судьбы. Есть вещи, которые необходимо забыть, иначе психика окончательно сломается.
Этого мнения придерживался и полковник Гущин. Пелопею Кутайсову после ее возвращения домой из центра судебной и социальной психиатрии ни разу не вызывали к следователю. Более того, Гущин имел долгий разговор с ее матерью Региной, причем частный. Они встретились вне стен Главка, в маленьком кафе на Гоголевском бульваре. Катя о содержании этого разговора не знала. Гущин лишь сказал ей впоследствии, что родители отправляют Пелопею за границу, в ортопедическую клинику, на несколько месяцев. Об истинном финале дела Пелопея тоже ничего не знала — мать рассказала ей свою версию произошедшего: Гаврила и Грета совершили тяжкое ДТП, в котором двое пострадали (та парочка, что была сбита на Малой Бронной, к счастью, оба остались живы), а сам Гаврила не справился с управлением машиной и погиб.
Как все это будет выглядеть для Пелопеи впоследствии, через несколько лет, Катя боялась даже думать. Сколько времени удастся держать ее вдали от этой тайны? Способна ли на это семья, разлетевшаяся как клочья на ветру?
Несколько раз она видела Регину в стенах Главка и в следственном управлении. Мать семейства держалась изо всех сил. То, что она не уехала за границу с Пелопеей, а осталась, говорило в пользу того, что силы у нее все еще были, несмотря ни на что. Она вместе с бывшим мужем наняла для своей младшей дочери Греты очень дорогого и известного адвоката. И тот, хоть и знал свое дело отлично, пребывал в растерянности. Потому что это было страшное дело и одновременно внутрисемейное дело, в котором, защищая интересы в суде одного члена семьи, можно было навредить другому. Защищая Грету, можно было навредить Пелопее, непоправимо искалечив ее психику навсегда.
«Как они все это переживали? — думала Катя. — Родители — Регина и Платон? Как они восприняли истину, от которой волосы вставали дыбом?»
Платон Кутайсов, в отличие от жены, словно на автомате погрузившейся в судебные хлопоты, не подавал признаков жизни. Он выделил крупную сумму денег, но сам ни в чем не участвовал.
О его жизни знала лишь юная жена Феодора. Он заперся в доме и пил по-черному. Пил днем и ночью, словно пытаясь заработать себе белую горячку, а с ней и благословенную амнезию — потерю памяти, чтобы не вспоминать, что в одночасье лишился и любимого сына, и обожаемой дочери — младшей, которой уготованы годы в тюрьме.
Юная Феодора металась между двумя особняками на Новой Риге, в одном из которых гнил заживо ее парализованный отец, а в другом пропивал свой разум и память ее муж. Она уже задумывалась о разводе. Задумывалась о том, что поступила опрометчиво, войдя в эту безумную семью.
Светлана Лихотина-Жанет тоже коротала время в следственном изоляторе. Она наотрез отказывалась разговаривать со своим следователем до тех пор, пока ей не вернут все ее парики.
Каждый сходит с ума по-своему, если хоть раз побывал на Патриарших, тем более если собирался там кого-то убить.
В стенах Главка Катя лишь однажды встретила рыжую женщину, не любящую полицию, — Сусанну.
Та знала, кому обязана спасением. Но была верна себе. Она лишь высоко подняла свои брови и церемонно поблагодарила Катю за «вмешательство в ситуацию».
После гибели Гаврилы и задержания Греты старые подруги — Сусанна и Регина — больше не коротали утренние часы вдвоем в кафе у пруда. Нет, они встретились лишь раз, и Регина попросила ее молчать — нет, не на следствии и не на суде, а позже, гораздо позже, когда Пелопея вернется домой.
Они ведь оставались соседями: дом-«страха» и розовый дом — они ведь навечно там, на Патриарших, их обитатели прикованы к ним невидимыми цепями.
Впрочем, Сусанна обладала не менее сильным характером, чем ее приятельница. Она довольно быстро оправилась от пережитого, от того, что едва не сыграла в ящик по прихоти злых, влюбленных, потерявших человеческое обличье детей. С первыми зимними холодами она вернулась к своим привычкам. И сейчас ее можно встретить утром во французской кондитерской — она сидит за столиком в глубине зала одна и потягивает из чашечки тонкого фарфора крепкий чай, прикусывая маленькие ароматные пирожные-макарони. Розовое с лепестками вишни — ее любимое.
Женщины Патриков, точно грациозные кошки, сами умеют зализывать свои раны. И уверяют себя, что жизнь продолжается.
Жизнь продолжается…
Это философски объявил Кате и полковник Гущин, сказав, что хоть они и распутали это дьявольское патриаршее дело, но он потерпел поражение.
Суть этого поражения состояла в том, что Клавдий Мамонтов наотрез отказался перейти из ГИБДД в уголовный розыск под начало Гущина.
— Не захотел, — жаловался Кате Гущин. — Уж я и так к нему, и так. Парень-то неглупый, смелый, дотошный. Я бы рад его сюда, в Главк, взять к нам. Я ему и должность с повышением обещал — он: нет, спасибо. Уж я его и тобой соблазнял.
— То есть как это, Федор Матвеевич, вы его мной соблазняли? — спросила Катя.
— Ход конем. Он ведь поглядывает на тебя. Что у меня, глаз, что ли, нет? Он на тебя смотрит. При тебе тихий, как овечка. Я ему — ну, перейдете сюда в розыск, в управление, и с личными делами, возможно, настанет прогресс. Она — знаете, о ком я, — часто сюда заглядывает. Суется не в свое дело. Но помогает с толком, хорошо помогает. Не сверкай на меня глазами! Он и в этом меня отбрил. Сказал — с личным я сам разберусь, когда настанет правильное время.
Когда настанет правильное время…
Катя поняла, что имел в виду Клавдий Мирон Мамонт: в ауре патриаршего дела, дела о съеденном сердце, о кровавой свадьбе влюбленных обитателей Патриарших, они все жили словно в другом измерении.
Маленькая Грета это правильно подметила.
Нужно время на то, чтобы само время и их восприятие изменилось, вновь стало правильным.
То есть обычным.
— Я твоего мужа пару раз всего видел, — сказал Гущин Кате. — Но, сдается мне, он, Клавдий, чем-то на него очень похож.
— Нет, — Катя покачала головой. — На моего бывшего мужа он не похож. У них общее лишь профессия. А так они абсолютно разные люди.
Полковник Гущин промолчал. Он был расстроен, что Клавдий Мирон Мамонт на предложение стать сотрудником розыска ответил категорическим отказом.
Клавдия Катя увидела у своего кабинета Пресс-центра. Он ждал ее — она так решила.
— Покидаете нас?
— С завтрашнего дня снова в Бронницах. Сначала на дисциплинарную комиссию, потом на работу.
— Что ж, удачи вам на старом месте в автоинспекции.
— Я был рад работать с вами.
— Я тоже. Это было очень сложное дело. Болезненное. Оно на всех нас повлияло.
— Да. Я это дело никогда не забуду.
— И я, — она смотрела ему в лицо.
Какой спокойный! Ни один мускул не дрогнет.
Я, Клавдий…
— Мы еще увидимся? — спросил он.
— Как только что-то у вас в Бронницах случится интересное, я сразу же приеду.
— Ясно, — он кивнул. — Может, мне самому что-то совершить, чтобы это случилось быстрее?
Катя улыбнулась в ответ.
— Мы увидимся, — пообещала она.
По коридору сновали сотрудники, бросая в их сторону любопытные взгляды. Что можно было сказать в этом месте еще?
В другом месте, возможно, эта беседа звучала бы совсем по-иному.
Но Катя пока еще боялась возвращаться туда даже мысленно.
Черное стекло неподвижной воды квадратного пруда, отражающей свет фонарей. Темная аллея. Пустая скамейка.
Сладостно-злая грусть, что Амор мне дал…
Осаждаемое толпами туристов, снобов, экспатов, ночных выпивох, нариков, гуляк, булгаковедов, литературоведов, экскурсантов, любителей старой Москвы, начинающих писателей, ищущих вдохновения, старых грымз с мопсами на поводках, шлюх, понаехавших, записных модников, потребителей «лабутенов», несчастных влюбленных, ревнивцев, разведенных жен, толстосумов, диссидентов, художников, просто случайных прохожих, — это место…
Это место всегда диктовало свои слова для всего.
Для объяснений в любви.
Для жутких кровавых историй.
Для бессмертных романов, для рукописей, что не горят…
Для тайного шифра полной, благословенной амнезии.
И для тайн, что живут в тихих переулках, за окнами квартир.
Читать бесплатно другие книги:
