Грехи и мифы Патриарших прудов Степанова Татьяна

Глава 38

Недельный отпуск

Грета дождалась, когда менты отвалят, а затем ушла к себе в комнату и навзрыд заплакала. Она плакала, обхватив руками подушку со своей кровати, кусала ее угол, чтоб не завыть в голос.

Феодора услышала и тут же заглянула к ней в комнату. Возникла на пороге. Грета с силой запустила в нее обслюнявленную подушку. Феодора ретировалась, а Грета рухнула на постель, молотя кулаком по матрасу.

Клавдий Мамонтов как в воду глядел — Грета не сказала им всего, потому что менты недостойны того, чтобы выставлять перед ними напоказ свои чувства и свои слезы.

Она вспоминала охранника клуба «Синдбад» гораздо чаще за эти три года, чем ей бы хотелось. Это был первый мужчина в ее жизни, целиком завладевший ее сердцем, ее душой, ее воображением. Ее первая любовь.

Когда вам пятнадцать…

Когда вы ни рыба ни мясо — а так, не красавица, как сестра Пелопея или мать, но и не полное чмо…

Когда сердце стучит в груди так сильно, когда вы прикладываете ухо к двери и слышите за ней порой по ночам смех, вздохи и любовную возню…

Когда вы себя строго блюдете, ограничиваясь лишь болтовней о сексе с подружками в школе, а сами даже еще ни разу не целовались ни с кем по-настоящему, так, чтобы ощущать настойчивый горячий язык и неуклюжую пацанскую длань, ласкающую ваш девичий клитор…

Когда ваше тело, ваша душа только ждет…

И вот наконец появляется он и делает вам добро. И обращает на вас внимание. И улыбается вам так широко и открыто…

Долго ли влюбиться в него до смерти в пятнадцать-то лет?

Грета плакала как в детстве — горячо, отчаянно. Вспоминала их первый вечер в клубе «Синдбад», куда они поехали с сестрой, и ту пропустили, а ее — малолетку — охранник развернул назад. Сестра не растерялась и попросила позвать старшего, но охранник ей отказал. И она велела Грете на такси, что еще не отъехало от дверей клуба, возвращаться домой, на Патрики. И пошла себе на танцпол — она уже была слегка под кайфом.

И тут появился он — старший секьюрити. Окинул взглядом закоченевшую на мартовском ветру Грету, кутавшуюся в шикарный меховой материнский жилет.

— Пусть заходит, девушка совсем продрогла. Я за ней присмотрю.

Грета помнила этот миг первой их встречи. Он улыбался ей. А потом повел к барной стойке, попросил сделать ей горячий коктейль, но без алкоголя. Грета в пику ему тут же заказала джин с тоником — бармен и ухом не повел. А он спросил, как ее зовут. И она сказала, чувствуя, что этот красивый сильный взрослый мужчина может сделать с ней — прямо здесь — все, что угодно, она и пальцем не пошевелит, только исполнится неземного счастья.

Через минуту они болтали уже как старые друзья. И он повел ее на танцпол. Грете не хотелось думать, что он просто желал отвадить ее, малолетку, от барной стойки.

Они танцевали, танцевали… Грета уже осмелела и обвила его шею руками. Сердце ее неистово стучало, она ощущала, как его руки обнимают в танце ее тщедушное тельце, и представляла себя с ним…

От него немножко пахло потом, ему было жарко в клубной толпе в чопорном костюме секьюрити. Грета представила его без одежды, без ничего, и у нее перехватило дух.

И тут к ним подошла сестра. Ей, видно, надоели те, кто к ней клеился, и она засекла, что ее сеструха-малолетка, которую все же пропустили в клуб, кого-то себе подцепила.

Он обернулся. Увидел ее.

Увидел Пелопею.

Их взгляды с сестрой встретились.

В ту ночь — первую ночь встречи — Грета не спала. Она металась по постели в материнской спальне на Патриках — горячая, как печка, голая и возбужденная, и все представляла его рядом с собой. Она мастурбировала неистово и жадно. Все ее тело — тело подростка, лишенное женственности, — словно менялось. Словно раскрывался редкий по красоте бутон, расправляя душистые, покрытые каплями телесной влаги нежные лепестки.

Грета кулаками вытерла слезы с глаз — она услышала шум за окном.

Отец приехал вместе с братом. Они уже входили в дом.

Грета решила: она сама расскажет брату о том, что спрашивали у нее двое из полиции. А папочка узнает все от своей дражайшей новой жены. Феодора тут же ему все выложит.

А потом, возможно, папочка поговорит и с ними. А затем они поедут к матери и расскажут все ей. Она тоже должна знать, зачем приезжала к ним в дом полиция.

Катя и Клавдий Мамонтов, вернувшись с Новой Риги, застали полковника Гущина в его кабинете по горло занятым прежними поисковыми проблемами. Он разговаривал по телефону с Тверским УВД, просил ускорить, за что-то благодарил и снова сыпал ЦУ, забывая, что имеет дело с самостоятельным территориальным органом полиции, а не со своими подчиненными — окрики здесь не помогут, надо действовать дипломатией.

Он сообщил, что ему удалось подключить тверских к поискам архива детского дома, из которого родители удочерили Александру Быкову. Тверские оперативники отыскали следы старого архива в архиве детской клинической больницы и уже приступили к изучению. Более того, они нашли несколько бывших сотрудниц старого детдома. Так что оставалось лишь ждать тверских новостей по поводу дочери Жанет.

А вот сыщики, занятые архивными розысками уголовного дела о тяжких телесных со смертельным исходом на конкурсе красоты, пока удачей похвастаться не могли, хотя продвигались в архивном лабиринте среди тысяч и тысяч уголовных дел с завидным упорством.

Новости об охраннике по имени Артем полковник Гущин выслушал невозмутимо. Ни один мускул не дрогнул на его лице.

— Я вам говорила, Федор Матвеевич, — объявила Катя, — кое-что было от нас в этом деле до поры до времени скрыто. И вот, пожалуйста, — новый фигурант. Совершенно новый. Неизвестный нам до сих пор.

— Когда это ты говорила? — буркнул Гущин. — Это я все время повторял, что эта семья не открывает нам всей правды о том, что известно о событиях трехлетней давности.

Он немедленно послал группу оперативников в клуб «Синдбад». Адрес они нашли на сайте. Клуб располагался на Солянке, в старинном особняке, и больше походил на дорогой ресторан, чем на место молодежной тусовки. Клуб для обеспеченной публики с жестким фейсконтролем, где встречали клиентов не по возрасту, а по одежке.

Охранника по имени Артем сотрудники полиции, как они сразу доложили Гущину из клуба, не нашли. Но администрация пошла им навстречу и не стала ничего скрывать.

По словам администратора клуба, Артем Воеводин действительно работал у них три года назад, считался хорошим сотрудником, старшим смены, отважным, исполнительным и надежным. На него никогда не появлялось никаких жалоб, тем удивительнее для администратора было то, что он не вернулся из недельного отпуска, взятого по его личной просьбе в июне. Сыщики уточнили этот факт — администратор подтвердил: три года назад, летом, в июне, Артем Воеводин пришел к нему в клубный офис и попросил предоставить ему недельный отпуск — у него было два выходных, и накопились еще отгулы. Отпуск ему дали. Ждали, когда он снова выйдет на работу. Но он так в клуб и не вернулся. В «Синдбаде» подождали три дня, а затем назначили на его место старшего смены другого охранника. Особого беспокойства администратор клуба по этому поводу не выказал. Сейчас многие так делают: ищут новое место работы с более высоким заработком, уходят под благовидным предлогом в отпуск, чтобы посмотреть, как сложится на новом месте, а вдруг плохо, тогда можно вернуться. А если все складывается хорошо, на старое место работы уже не возвращаются.

Среди старых файлов бухгалтерии администратор и финансовый менеджер клуба нашли файл Воеводина с ведомостями о выплате зарплаты и премиальных. Там имелись его паспортные данные: серия, номер, место выдачи — город Углич, а также индивидуальный номер налогоплательщика. Был и адрес: проспект Вернадского, дом, квартира.

Оперативники немедленно отправились по указанному адресу. Квартира оказалась сдаваемой внаем, однокомнатной, в многоквартирном доме. Там жила молодая семья из Екатеринбурга. О прежнем жильце они ничего не знали. Но дали телефон хозяина квартиры.

Сыщики созвонились, хозяин оказался преподавателем МГУ — вполне приличным человеком, которому квартира досталась в наследство. Он рассказал, что Артем Воеводин снимал у него квартиру в течение двух лет. Три года назад, в июне, он позвонил владельцу и сказал, что уезжает в недельный отпуск — так бывало и раньше, когда он отправлялся отдыхать. Больше он с хозяином квартиры не связывался.

Когда тот, выждав еще неделю и так и не дождавшись звонка, сам позвонил ему на мобильный, абонент оказался «вне доступа». В квартире все указывало на то, что Артем уехал — у него было немного личных вещей, но почти все он забрал с собой. Паспорт, документы, туалетные принадлежности, вплоть до бритвы и зубной щетки. Правда, остались в шкафу его хороший деловой костюм, в котором он ходил на работу, зимние ботинки, стильное дорогое пальто и пуховая куртка. Эти вещи, по словам владельца квартиры, он хранил в коробке почти год, надеясь, что бывший жилец за ними вернется. Но тот так и не вернулся. И позже их отдали в благотворительный центр для бездомных с другой старой одеждой.

Из всей этой информации Катя выделила для себя главное:

Новый фигурант — охранник не сбежал, а уехал. Как раз накануне того, как случилась та авария на Старой дороге в Бронницах.

И он не вернулся из своего недельного отпуска.

Было похоже на то, что Артем Воеводин, о котором они знали до сих пор так мало, ударился в бега.

Глава 39

Сумбурное

В тот момент, когда полковник Гущин вызвал к себе в кабинет всех сотрудников, задействованных в расследовании убийств Кравцова и Быковой, чтобы подвести промежуточные итоги розыска нового фигуранта Артема Воеводина, ему позвонили из Тверского УВД.

Катя слышала эту беседу дословно — Гущин включил громкую связь, чтобы информировать всех. В архиве тверской детской клинической больницы, среди документов расформированного детского дома, местные оперативники нашли папку с документами об удочерении девочки по имени Саша семьей Быковых. Среди бумаг имелось свидетельство о рождении с прочерком в обеих графах, где указываются родители. В краткой справке, приложенной к свидетельству, говорилось, что девочка поступила в детдом в двухлетнем возрасте из приемника беспризорных детей. В начале девяностых годов беспризорных и безнадзорных было полно, и тогда царил хаос с выявлением их родственников. В этой же справке указывалось, что мать девочки умерла в больнице, а отец неизвестен.

Проделав огромную поисковую работу, розыск снова уткнулся в глухую стену. Александра Быкова с большой долей вероятности могла оказаться дочерью покойной Жанет, но могла ею и не быть. Если она все же была дочерью Жанет, то вставал вопрос: как же она докопалась до своих корней, до всей страшной истории с кислотой на конкурсе красоты? Кто ей мог обо всем рассказать и подтвердить, что она дочь несчастной погубленной конкурсантки, если даже сам след ее родителей в официальных бумагах был утерян?

Тверские сыщики опросили четырех бывших сотрудниц детского дома — уже пожилых, на пенсии. Три не помнили девочку Сашу вообще. А четвертая вспомнила лишь то, что девочка попала в хорошие руки, к доброй интеллигентной семейной паре.

Гущин только тяжело вздохнул и поблагодарил тверских коллег за помощь. Катя собралась домой — время близилось к половине восьмого. Последним, что она услышала в гущинском кабинете, было то, что он усталым тоном советовал сыщикам в поиске охранника — любовника Пелопеи обратить особое внимание на «налоговую». Проверить через налоговую инспекцию его ИНН, попытаться узнать, за какую собственность — квартиру, машину, дом — он мог платить налоги и где эта собственность находится. Двое оперов собирались утром выехать в Углич, чтобы проверить паспортные данные фигуранта и навести о нем справки по месту выдачи паспорта.

Но Катя знала: полковник Гущин думает вовсе не об Угличе. Он думает о местах здешних — о Патриарших, о Новой Риге, о поселке Коммунарка, где до развода проживал Виктор Кравцов, о страшном доме у дороги, где они нашли труп Быковой. И, конечно, о Бронницах — тихих, сонных, до сих пор хранящих свою тайну.

Клавдий Мамонтов слушал эту часть гущинских сентенций с особенным вниманием. Так Катя их и оставила — в кабинете, о чем-то вполголоса совещающихся. И поплелась домой.

Дома силы сразу оставили ее. А в голове воцарился страшный сумбур. Она еще не отошла от того шока, который пережила, подозревая Клавдия Мамонтова во всех грехах. И от стыда своего не оправилась.

Чашка крепкого чая здесь была бессильна. Катя пошла на кухню, выдвинула «бутылочницу» и отыскала среди бутылок с оливковым маслом, уксусом и баночек с приправами бутылку белого французского вина «Мускат». Открыла и хлопнула бокальчик. А потом налила себе второй, наполнила ванну горячей водой, бросила душистую пастилку и возлегла в облаке бергамотовой пены с бокалом вина в руках.

Она мокла, пила вино, терла кожу суровой рукавичкой-мочалкой, терла лицо, плескалась в горячей воде и размышляла о том, что приключилось за этот долгий день — пятницу.

Надо же, выходные на носу…

Когда она уходила из кабинета Гущина, Клавдий Мамонтов даже не посмотрел в ее сторону. Этого и следовало ожидать. Ей показалось нелепым, что он в первый момент так благодушно отреагировал на то, что она заподозрила его в убийствах. Даже прикололся с татуировкой, пошутил, поулыбался ей. Все это лишь маска. Когда до него наконец дошло, что это было на самом деле, он… ну конечно же, он постарался отстраниться как можно дальше. И это понятно. Мы стараемся держаться подальше от людей, которые думают о нас плохо, пусть даже короткое время, не всегда.

Катя допила вино. Что ж, она сама виновата. Разыграла из себя психопатку-параноика. И, конечно, он узнает про ее звонок в Бронницы насчет снимков из личного дела. И это, возможно, отвратит его от Кати навсегда.

Она поставила стакан на пол, на плитку, и с головой ушла под горячую воду, задержав дыхание. Терпела, покуда могла, а потом с шумом выскочила из воды, отфыркиваясь, как тюлень.

Ей казалось — от таких ныряний станет легче на душе.

Стало ли?

Хотелось еще вина. Но Катя дала себе слово сначала подумать о деле, а уж потом напиваться.

Мысли ее обратились к Патриаршим и клубу «Синдбад», к любовнику, возникшему, точно фантом в пустыне, к человеку, который в данный момент был вычеркнут из памяти Пелопеи, как и остальной внушительный отрезок ее жизни. Катя думала о том, что у них нет фото Артема Воеводина. Все, что они знают о нем и об их отношениях с Пелопеей, — скупые слова, отрывочные фразы.

Куда он мог уехать, беря отпуск?

В Бронницы вместе с Пелопеей? Похитить ее из дома, накачав наркотиками и… И что случилось потом? У нее не было следов изнасилования. Да и зачем насиловать, когда они и так спали вместе, вызывая ревность маленькой Греты? Они поссорились там, в Бронницах? Но какая ссора влюбленных может вызвать столь тяжелый и глубокий шок, который обрушился на Пелопею? Он хотел ее убить? Он нанес ей рану? Она выскочила на дорогу уже окровавленной — это увидел водитель Кравцов. А что он мог увидеть еще?

Следствием той ночи в лесу стало жестокое убийство Кравцова и его сожительницы Быковой.

О самом Кравцове что только они не говорили, в чем только его не подозревали. Что это он маньяк-похититель, что он лжец, что это он мог вступить в сговор с дочкой Жанет, жаждавшей мести. Все это версии. Но если их пока отбросить, что в остатке?

В остатке при новых данных лишь одно: Виктор Кравцов — очевидец, свидетель.

Чему он стал очевидцем той ночью? Отчего молчал все три года? Почему убийца не прикончил его тогда, почему ждал столько времени?

Что сам Артем Воеводин мог сделать Пелопее такого, что она в невменяемом состоянии, голая убежала от него ночью? Эта ли тайна заставила его оборвать сразу все связи на работе, на съемной квартире и просто исчезнуть?

Но если он исчез тогда, то это не значит, что он сейчас где-то далеко. Нет, и Гущин думает об этом то же самое. Артем где-то поблизости от Патриарших, от Пелопеи. Невидимый, скрытый.

Два убийства — мертвый очевидец Кравцов и его пассия, которая…

Вот здесь снова загвоздка, с этой Александрой Быковой. И все снова возвращается к теме конкурса красоты, Жанет.

Тогда при чем здесь охранник-любовник?

И еще, самое странное — цветочный ящик. Его падение с высоты, в случайность которого верится с трудом, и тем не менее…

Это дело, думала Катя, — словно текучий горячий воск. Только-только начинает что-то обретать форму, какие-то конкретные очертания, и вдруг снова все кардинально меняется. Возникает новое лицо, новая версия происшедшего.

Все рассыпается в прах, едва начинаешь что-то лепить.

Месть маньяку Кравцову со стороны близких Пелопеи за увечье и похищение? Под подозрением мать Регина, отец Платон, брат Гаврила. Но тут же выплывает встречный факт: отец неродной, к тому же непонятны его отношения с приемной дочкой. Да еще налицо его чувства к юной Феодоре, над которой Пелопея так жестоко публично надругалась. Месть отца дочери за поруганную любовь?

Месть самой Феодоры за позор и унижение? Черный «БМВ»?

Месть за погубленную Жанет матери Пелопеи Регине через похищение ее дочери? А что, если Быкова — не дочка Жанет? Что, если у Жанет вообще не было дочери, а был сын? И сын этот — не кто иной, как Артем Воеводин?

Катя плюхнула рукой о воду, обдав себя брызгами и пеной. Ей показалось, что она додумалась уж совсем до какого-то абсурда.

Тайная надежда на то, что Пелопея вдруг возьмет и все вспомнит — ну, как это бывает в фильмах-триллерах про амнезию героини, когда после долгих мытарств и поисков эту самую героиню внезапно осеняет благодать, свет вспыхивает в конце тоннеля, молния вдруг шарахает с небес, в темной лесной чаще больной психики возникает просвет, и все тайное становится явным, — так вот, эта самая тайная надежда в реальности оборачивается полной тщетой и разочарованием.

Надо смириться с этим. Это жизнь, а не миф, не страшная занимательная сказка.

Свидетельство тому — фрагментарное воспоминание Пелопеи о Феодоре, о поездке на машине. Ну, узнали они это от нее — девушка вдруг вспомнила крохотный эпизод. И что? Феодора просто открестилась от всего, сказала, что поездка была в реальности намного раньше. И черный «БМВ» не помог. Или все же помог?

Чем поможет им информация о любовнике-охраннике? Куда приведет этот след? Отыщут ли они Артема Воеводина и что он скажет им в свое оправдание?

И как относиться к словам нарика Левушки Мамелюк-Караганова, тоже бывшего любовника Пелопеи, — единственного из всех-всех-всех, кто сомневается в ее полной амнезии?

Катя разомлела от жары в душной ванной, от горячей воды, от вина. Она повернула в ванне пробку, включила душ чуть попрохладнее и долго стояла, смывая с себя душистую бергамотовую пену.

Затем вытерлась, закуталась в махровый халат и вместо того чтобы сушить волосы феном, просто распустила их, мокрые, по плечам. Налила себе третий бокал «Муската», чувствуя, что уплывает маленьким глупым корабликом в пятничный вечер.

Она строила планы на субботу: кому из подружек позвонить, может, записаться в Спа-салон, сто лет его не посещала. И, наконец, решила так и поступить, побаловать себя.

Она дала себе слово, что о Клавдии Мироне Мамонте она сожалеть не станет.

Глава 40

Проходной двор

Гаврила и Грета спускались по лестнице дома на Патриарших. Был вечер субботы. Весь этот день они провели с сестрой и матерью, спеша рассказать, чем именно интересовались полицейские. Впрочем, Пелопею они своим рассказом не потревожили. Все, что они говорили, предназначалось лишь для ушей Регины — Грета отозвала мать в спальню и поведала ей все. В это время Гаврила помогал Пелопее на кухне поливать медом в духовке запеченные свиные ребрышки.

Обедали все вместе на огромной стильной кухне — Пелопея с аппетитом уплетала мясо, Гаврила ел мало, он был малоежка, как и Регина, пробовавшая в основном легкий зеленый салат с оливками. Грета, по своему обыкновению, не ела вообще, лишь цедила сквозь зубы фруктовый сок.

На десерт был роскошный яблочный пирог — его испекла домработница Сусанны Папинака Света. Утром, до приезда младших детей, Регина, как обычно, сидела с подругой во французской кондитерской, в милых сердцу «лодырях», а затем отправилась к Сусанне домой. Домработница Света кулинарила, пекла пироги, узнав, что у Регины, как обычно по выходным, соберутся дети, она одарила ее пирогом с пылу с жару.

Пелопея пирог не ела, она была уже сыта мясом.

В начале девятого Гаврила и Грета засобирались домой. Они редко оставались ночевать — в перепланированной квартире, где когда-то хватало места им всем, теперь было как-то неловко укладываться спать на стильных итальянских диванах.

Где-то наверху у соседей хлопнула дверь. Гаврила и Грета вышли на улицу — желтое здание ресторана «Павильон» закрывало от них пруд. Давно стемнело, горели фонари. На Малой Бронной клубилась обычная субботняя тусовка.

Грета посмотрела вверх. Ящики…

— Нас чуть не убило с Ло, — сказала она. — Еще бы шаг, и мозги на асфальте, а тебе хоть бы хны.

Гаврила задрал голову и посмотрел на фасад розового дома. Верхние этажи окутаны тьмой.

— Ты обещал защищать сестру, — не унималась Грета. — Ты поклялся! А что теперь? Что это было, с этим ящиком, — я не понимаю. И мне страшно. Слышишь ты, мне страшно!

Гаврила направился к своей машине — «Форду»-внедорожнику. Не бог весть что по сравнению с теми тачками, на которых гоняют обитатели Патриков, но эту машину он выбрал себе сам в качестве подарка от родителей на окончание МГУ и не собирался с ней расставаться.

— Я хочу выпить, — капризно сказала Грета.

Он пикнул сигнализацией.

— Я выпью, — Грета ткнула пальцем в вывеску недавно открытого паба «На углу у Патриарших» со стороны Большого Патриаршего и Спиридоновки. — Я у мамы терпела, да она бы и не позволила, а сейчас я хочу, имею право.

Гаврила захлопнул дверь машины и пошел вслед за сестрой в паб. Народ там особо не толпился — место новое, необжитое. На Патриках — жесточайшая конкуренция, поэтому новые места лишь постепенно обрастают клиентурой. Грета заказала джин с тоником. Гаврила не взял себе ничего.

— Только один бокал, — строго сказал он сестре.

Та лишь скривила гримасой бледное личико. Выпила джин залпом и заказала еще один.

— Опять налакаешься. — Гаврила поморщился. — Грета, я сколько раз просил тебя…

— Отстань ты от меня! — Грета пила этот бокал уже медленно, смакуя.

Она быстро опьянела, подперла тоненькой, как спичка, ручкой щеку и начала что-то бормотать или напевать.

Третьего джина с тоником Гаврила ее все же лишил, вытащил из-за стойки как перышко и погнал к двери. Грета поскуливала, как щенок, но нет, пела — Гаврила уже раньше слышал эту песенку-муть.

Когда они вышли из паба, Большой Патриарший встретил их тишиной. Так бывает на Патриках: на пару минут воцаряется тишина и покой, но вот распахиваются двери ресторана «Павильон» — музыка вырывается, словно струя шампанского, и мгновенно глохнет. Проезжают одна за другой дорогие машины, на пруду кто-то начинает орать не своим голосом — пьяный и громкий, цокают каблучки «лабутенов» по плитке, кто-то хохочет, как юная ведьма, кто-то матерится, кто-то напевает надтреснутым тенорком: Сладостно-злая грусть, что Амор мне дал, жжет, заставляя…

Вот и песенка-скулеж обрывается, словно наступили кому-то на горло, а вместо песенки уже робкий политический стеб: Патрики — пьяненькие, эпикурейские, либеральные — вдруг вспоминают, что они, как-никак, худо-бедно, — гиперборейцы, противники реакции и тирании: Там, где гомон, там и он — от Лубянки угомон, — декламирует кто-то в голос, показывая кукиш всем поочередно — дому-«страху», памятнику «дедушке Крылову», генеральскому Дому со Львами, скамейке Воланда и Берлиоза, и даже кабачку «Клава». — Всех, кто ночью гомонит, Угомон… Ра — Омон угомонит. Поздней ночью Угомону говорят по телефону: «Приходи к нам, Угомон, есть у нас на Малой Бронной лекторат неугомонный…» Не боюсь я Угомона! Посмотрю я, кто кого, — он меня иль я его!

В этой тихой какофонии неугомонных ночных Патриков Гаврила шел к машине, Грета влачилась следом.

Все остальное произошло в какие-то доли секунды.

Гаврила услышал слабый вскрик сестры. Обернулся, не понимая, — ногу, что ли, она подвернула спьяну?

К Грете из темной подворотни метнулась большая грузная тень. Взмах рукой, дикий визг и…

В свете желтого фонаря блеснул нож — Грету спасло лишь то, что она как-то сумела вывернуться, подставить в последний момент бок, иначе нож вонзился бы ей прямо в сердце.

Лезвие пропороло предплечье, застряло в плоти. Грета истошно закричала от боли.

Гаврила… он на миг опешил, а потом со всех ног бросился к сестре. Увидев его, нападавший неловко попятился, развернулся и побежал в подворотню.

Грета кричала, хватаясь за рукоятку ножа, торчащую из ее тела.

— Не трогай! — крикнул ей Гаврила и кинулся следом за убийцей.

Темная подворотня.

Грузные шаги — кто-то бежал впереди, стараясь выскочить в проходной двор между Большим Патриаршим и Спиридоновкой.

Гаврила был не бог весть какой герой и спортсмен, но вид раненой Греты придал ему сил и ярости. Он кинулся следом за убийцей.

Проходной двор, заставленный машинами, огороженный нововоздвигнутыми шлагбаумами…

Шаги, шаги в темноте — кто-то бежит, и бег дается с трудом.

Гаврила вылетел на середину двора — в пятно света от фонарей, от окон. Он увидел темную фигуру уже на углу — убийца удалялся в сторону Спиридоновки.

Гаврила прибавил хода, побежал так, как не бегал стометровку даже в университете.

Он нагнал убийцу уже через пять минут. Широкая спина, широкие плечи, мешковатая куртка.

Он размахнулся и с силой толкнул бежавшего в спину. Тот вскрикнул и не удержался на ногах. Шлепнулся ничком прямо в лужу, оставшуюся в выбоине на асфальте.

Со стороны Спиридоновки на крики уже бежали охранники особняка МИДа.

Гаврила ударил лежавшего в луже ногой, целясь в пах, затем ударил по спине.

Убийца неловко корячился, пытаясь встать на четвереньки. Гаврила ударил его по голове и, видимо, сильно, потому что нападавший снова вскрикнул и упал лицом на асфальт.

Подбежали охранники особняка. В их присутствии Гаврила совсем осмелел. Он наклонился и схватил убийцу за голову, дернул на себя шерстяную шапку-шлем, закрывавшую голову и лицо.

Вместе с шапкой в его руке осталось кое-что еще.

ГАВРИЛА ГЛЯНУЛ В ЛИЦО НАПАДАВШЕМУ И ПОТЕРЯЛ ДАР РЕЧИ.

Глава 41

Полицейская дыра

Всю субботу Катя занималась исключительно собой — выполняла обещание баловать себя и лелеять. Она проснулась поздно, проверила мобильный — никаких звонков или смс, напилась кофе, наелась фруктов — сделала себе из них салат и уплела с йогуртом. Затем позвонила в СПА-салон, находившийся в двух шагах от ее дома — на Фрунзенской набережной, рядом с мостом в Нескучный сад.

Это раньше надо было записываться в такие места загодя, а сейчас дорогие СПА пустовали. Кате на выбор предложили три удобных часа процедур, и она выбрала ближайший. Прогулялась неспешно по набережной до моста.

О Клавдии Мироне Мамонте не думала.

Ну, почти…

Про дела тоже старалась хоть на время забыть.

В СПА ей сначала сделали маску для лица, пока она сидела, делали легкий массаж стоп, отчего по всему телу бежали мягкие электрические разряды блаженства. Затем за нее взялась настоящая массажистка, потом наступила очередь горячих камней на позвоночник, очередь умащения восточными маслами для релаксации, очередь ароматерапии, во время которой Катя так расслабилась, что начала дремать, затем очередь горячего, смывающего плотные масла душа. А потом Катя окунулась в бассейн-джакузи, где горячая минеральная вода била ключом, снова массируя каждую клеточку тела.

В СПА она провела практически весь день. После минерального бассейна лежала на оттоманке, закутавшись в пушистый махровый халат. Пила коктейль смузи-детокс, грызла овощные чипсы, ела рис с овощами и орехами и пила черный душистый чай.

Лишь около семи она покинула волшебное заведение и пошла домой с намерением немедленно улечься в постель и заснуть после всех прелестей бьюти-процедур.