Грехи и мифы Патриарших прудов Степанова Татьяна
Катя в этот раз изменила привычке — обычно она всегда устраивалась на заднем сиденье, а тут села рядом с Мамонтовым, пристегнулась ремнем безопасности. После Солнечногорска ехали уже тише, по федеральной трассе, в потоке машин.
— Если Александра Быкова и правда дочь Жанет, то кто мог ее убить? — спросил Клавдий, нарушив затянувшееся молчание, и сразу же сам себе ответил: — Регина Кутайсова. Она связана с историей конкурса красоты напрямую.
— Не только она связана, но и ее муж, раз они там познакомились, — Катя решила поддерживать деловой разговор.
— А я о девчонке думаю. О Пелопее. Слышали, что пацан ее нам кричал — Левушка? Мол, она прикидывается, что ничего не помнит. Пацан-то в эту ее амнезию, кажется, не верит.
— Мы факт амнезии опровергнуть не можем. Вы же видели, Клавдий, сколько в деле о ДТП медицинских документов.
— Меня некая синхронность событий смутила, — сказал Клавдий, обгоняя грузовые фуры. — На конкурсе красоты двадцать лет назад кислотой облили Жанет, и сделала это предположительно Регина, так? А через двадцать лет ее дочка Пелопея фактически повторяет этот поступок — обливает свою подругу Феодору. Только использует не кислоту, а какую-то «кровь спидоносца». Поступки-то — один к одному. Только у девчонки пороху не хватило кислотой подружку угостить, использовала более мягкий вариант, хотя девку напугала до того, что та в штаны наделала прилюдно. Я вот думаю: мать Регина вряд ли рассказывала детям о том, что ее когда-то в молодости в преднамеренном убийстве соперницы подозревали. Не дура же она о таком говорить! Однако Пелопея словно знала о том случае с кислотой. Действовала по такому же сценарию.
— Клавдий, это не тайна в их семье. Раз их парикмахерша так охотно это рассказывает нам. Могла и раньше проговориться — той же Пелопее. Меня другое поражает.
— Что? — Клавдий повернулся к ней.
— Неистовость. Все эти дела, все поступки, о которых мы узнали, пронизаны какой-то запредельной неистовостью. И то, что с самой Пелопеей произошло… И зверские убийства. Я вот все думаю: что за всем этим кроется? Что нас еще ждет? Что-то такое, чего мы не знаем, но… я отчего-то этого боюсь.
— Не надо бояться, Катя, — сказал Клавдий просто.
И снова прибавил скорость, потому что дорога впереди опустела.
Катя вспомнила лицо полковника Гущина, когда он слушал ее о том, что поведала парикмахерша. Гущин словно ушел в себя, замкнулся. Катя поняла: он изо всех сил прячет от них с Клавдием свою реакцию на действия Регины Кутайсовой, которую парикмахерша подозревала в таком диком зверстве. Катя помнила, какое сильное впечатление красавица Регина произвела на полковника. И сегодня утром, слушая новую информацию по делу, полковник Гущин мучился от сознания того, что некий идеал, который он сгоряча нарисовал в своем воображении, может нести в себе не только прекрасные ангельские черты, но и самые низменные, уродливые и страшные проявления — зависть, жестокость, беспощадность, садизм.
Женщины Патриарших… Какие сюрпризы вы уготовили нам?
Твери они достигли даже ранее намеченного времени. Катя сверилась с адресом, прочла маленькую справку, распечатанную для нее Гущиным, — сведения о родителях Быковой. Оба пенсионеры. Он по договору преподает в местном художественном училище имени Венецианова. Она занимается художественными промыслами на дому.
Что Катю поразило больше всего из местных достопримечательностей, так это река и мост. Тверь выглядела сонной и тихой, несмотря на машины на улицах, на пустынной набережной все словно тоже впало в осеннюю спячку.
Быковы жили на окраине города — в частном секторе, где домишки ползли, как клопы, по берегу реки. Их дом — по виду самый простецкий, деревенский, в три окна, с чердаком и резными наличниками — скрывался за высоким глухим забором, покосившимся от времени и линялым от дождей.
Клавдий долго стучал в калитку. Наконец им открыл невысокий седенький старик в старой куртке и резиновых сапогах, со слуховым аппаратом.
Катя сначала даже попятилась: в руках старика — топор. Но тут из-за его спины вынырнула полная седая женщина еще меньше ростом и спросила, кто они такие и зачем пожаловали.
За спиной старика нарисовалась куча дров, сваленных прямо у забора, — видно, привезли на грузовике запасы на зиму. Катя все ждала: неужели и здесь она увидит садовый народец, как и в том страшном доме у дороги, полном гнилой плоти и крови? Раз родители — художники, может, и здесь в траве понатыканы садовые гномы и жабы-фэншуй?
Но ничего этого она не увидела — двор зарос сорняками, большую его часть занимали грядки.
Катя представилась сама — показала удостоверение, представила Клавдия — мы из полиции Московской области, занимаемся расследованием убийства Александры, хотели бы с вами поговорить, потому что это очень важно для следствия.
Старик отвернулся к своим дровам.
— Я с вами поговорю, он не станет, — сказала Быкова. — У него слуховой аппарат сломался, не знаем, что делать. Новый денег стоит, а мы с кремацией все поистратились, да еще похороны впереди.
Она повела их в дом. Тесный домишко встретил их запахом старости, скипидара и красок. В комнате везде, куда ни глянь, — свои обитатели.
Катя никогда прежде не видела такого количества матрешек.
На обеденном столе, на подоконниках, на серванте, на полу стояли, лежали липовые деревянные болванки-матрешки и уже раскрашенные в яркие кричащие цвета их товарки.
— Вы матрешки расписываете? — спросил Клавдий.
— Только их еще и покупают сейчас, — сухо ответила Быкова. — Китайцы. Нашим-то не нужно. Нашим стало ничего не нужно. Искусство, ремесла — все умирает потихоньку. Все еду покупают да водку. А нам жить как-то надо с мужем. Что вы узнать хотите? К нам уже приезжали из полиции, спрашивали. У меня язык отсох рассказывать.
Катя отметила про себя, что особой скорби по поводу дочери старуха не выказывает.
— Александра — ваша приемная дочь? — Катя решила сразу перейти к главному.
— Приемная, а что? Какая теперь разница? — Быкова села и сложила руки на коленях. — Смерть она всех в правах равняет.
— Пожалуйста, расскажите об обстоятельствах ее удочерения. Это очень важно для дела, — попросила Катя. — Если можно, припомните все подробно.
— А что припоминать? Дочка наша утонула в ту зиму, на льду они баловались, лед и проломился. Я умереть сначала хотела, руки на себя наложить с горя. А мой-то не дал мне, сказал — возьмем приемную из детдома, раз больше родить не можешь. Мы и взяли ее — Сашу.
— В каком возрасте?
— Пять лет.
— А какой детский дом, где?
— Наш, Тверской. Да это когда было-то!
— В каком году?
— В девяносто шестом.
— Вы что-то знаете про ее настоящих родителей?
— Ничего. Мне только сказали тогда — мол, не волнуйтесь, назад у вас ее никто не заберет. Мать ее умерла, а отца и не было никогда.
— Значит, мать ее умерла? Здесь, в Твери, или где-то еще?
— Понятия не имею. Мы этим не интересовались. Умерла и умерла. Я хотела Сашу воспитать как свою дочь взамен моей Незабудки ненаглядной, но… Ох, как бы вы не сочли меня сучкой злобной, если правду вам скажу!
— Да нет, что вы, как можно! — воскликнула Катя. — Что вы! У вас были трудности с воспитанием дочери?
— Она помнила детдом. Она все помнила, представляете? С самого начала мы не смогли стать настоящей семьей. Саша росла послушной, училась прилежно. Я с ней занималась рисованием, потом она лепкой увлеклась. Я столько сил ей отдала. Но привязанности, тепла с ее стороны не было. Она всегда четко знала, что мы не родные ее папа и мама. Знаете, как это тяжко поначалу! А потом мы привыкли. Она окончила училище художественное и сразу от нас сбежала в Москву. Бросила нас.
— И что, не приезжала?
— Очень редко. За все эти годы — по пальцам пересчитать. И денег, помощи мы от нее никакой не видели.
— Не знаете, Саша не пыталась выяснить, кто ее настоящая мать?
— Не знаю. Может, и пыталась, но со мной этим не делилась. Хотя как это сейчас, через столько лет, установишь?
— У Саши был мужчина, с которым она жила вместе — некто Виктор Кравцов. Вы что-нибудь о нем знаете? Может, они вместе к вам приезжали?
— Спрашивали меня уже до вас. Нет, я не знаю никакого Кравцова, и с ним она к нам не приезжала. Лучше бы замуж вышла, а не путалась… Хотя что теперь говорить? Вы меня жестокосердной сочтете, но я вот что скажу: наболело у меня! Не стоит брать приемных детей, никому этого не посоветую, — Быкова поджала тонкие губы, морщины на ее лице обозначились резче. — Носишься с ними, заботишься, тратишь на них свое здоровье и время, а что в результате? Никакой отдачи. Чужая кровь есть чужая кровь. Нам еще повезло, что Саша тихая была, прилежная. А есть такие хулиганы — деньги у приемных родителей крадут, а другие вообще приемных убивают. Наша-то просто бросила нас. Уехала Москву покорять. И теперь вообще ее нет. Так хоть алименты можно было бы через суд потребовать, когда совсем старые, немощные станем, а теперь что? Сколько денег мы с мужем на нее потратили!
Быкова говорила все это просто и житейски, глубоко уверенная в жизненной правоте своих жестких сентенций. Она была совершенно лишена сантиментов.
— Саша интересовалась конкурсами красоты? — спросила Катя.
— Конкурсами красоты? — Быкова воззрилась на нее с недоумением. — А чего ей там делать? Она, конечно, не урод, но не бог весть какая красотка.
— А где находится детский дом, из которого вы брали девочку? — спросил Клавдий.
— На набережной. На Афанасия Никитина, — ответила Быкова. — Мы пошли туда с мужем, я сказала — возьмем ту, что поглянется и будет на нашу Незабудку похожа. А эта… Сашка-то выехала нам навстречу на велосипедике трехколесном. И не похожа она вовсе на мою доченьку была, а зацепила меня за сердце. Я думала — вот заживем опять счастливо все вместе. И на реку, на лед, я ее больше никогда не пущу. А она, Сашка-то, хоть и не дичилась нас, но детдом никогда не забывала и мамой меня почти до семи лет не звала. А потом и вообще, как подросла, слова «мама-папа» из своего словаря вычеркнула. Как жизнь-то с нами обходится? Плюет на наши надежды, а?
Катя долго не могла забыть улыбки Быковой.
Она пожалела, что не захватила с собой фотографии из страшного дома у дороги, чтобы показать ей, во что неизвестный убийца превратил ее приемную дочь, о которой она ничуть не печалилась.
А потом Катя решила, что не стоит отвечать жестокостью на жестокость. Но это было уже после того, как они так и не нашли детдом на набережной Афанасия Никитина.
Глава 29
На реке
Да, следов детского дома на набережной они так и не обнаружили. Проехали всю набережную, застроенную старыми отреставрированными провинциальными особняками и новыми зданиями — и ничего.
Катя решила ехать в Тверское УВД — может, там помогут собрать информацию. Но там никто помогать не собирался. Замотанный до бесчувствия звонками дежурный нехотя согласился поискать в недрах розыска сотрудника, занимающегося делами несовершеннолетних. Тот, молодой, явно из «деловых», все посматривал на часы и бубнил нехотя: «Я не в курсе, вроде был детский дом прежде, но это очень давно, в девяностых, потом там все объединяли, укрупняли. В городе сейчас несколько детских домов и приютов — я не знаю, куда передали старый архив».
Катя привыкла к такому обращению — пофигизму. А вот Клавдий явно нервничал и все порывался вмешаться, но она мягко его удерживала — только без конфликтов!
Из УВД Катя позвонила полковнику Гущину, отчиталась: так и так. Что нам теперь делать? Ехать в городскую администрацию, в отдел соцзащиты, чтобы попытаться навести справки о старом детдоме?
Гущин ответил, что эти поиски займут не менее недели, сказал, чтобы они возвращались в Москву, а сам он примет другие меры к «поиску концов». И Катя поняла, что полковник уже прикидывает в уме сложную комбинацию, как заставить местных тверских сыщиков помогать в деле поисков родных родителей Александры Быковой. Путем уступок и компромиссов — обмен оперативными данными: вы нам, а мы за это вам по какому-то другому делу, в котором заинтересовано Тверское УВД. Все упиралось в больной вопрос финансов — чтобы не посылать на неделю снова в командировку в Тверь сыщиков, не нести расходов. И так уж сверх меры заплачено информаторам в лице алчных горничных и парикмахерши.
Катя спросила, начал ли отдел убийств поиски Жанет. Гущин даже рассердился, но потом смягчился и пробурчал: первым делом, как всегда, обратились к банку данных и выяснили две неутешительные вещи. Во-первых, классификация по такому способу нанесения увечий, как «кислота», отсутствовала, компьютер просто не понял вопроса. А во-вторых, происшествия начала девяностых до сих пор не были обработаны и переведены в электронную форму. Все подобные дела по-прежнему, по старинке, хранились в архиве. Это означало, что банк данных не поможет и надо обращаться непосредственно в архив. А там, не зная ни номера уголовного дела, ни фамилии и имени потерпевшей или подозреваемого, следовало проверить весь огромный массив столичных дел за девяносто четвертый год, ориентируясь лишь на уголовные статьи — тяжкие телесные, тяжкие телесные со смертельным исходом и покушение на убийство.
И это была работа уже не дней, а недель.
Гущин похвалился также, что его сотрудники «уже лазили по этому вопросу в Интернет». О конкурсе «Мисс Москва» девяносто четвертого года всплыло несколько старых статей. Все они касались финала и фамилии финалистки, ныне сломанной гостиницы «Россия», устроителей, которых «ищи теперь ветра в поле через столько лет». Нигде и словом не упоминалась попытка убийства одной из конкурсанток. Имя Жанет тоже ни о чем не говорило.
Этот след требовал кропотливой проработки, бдений в архиве. И Катя поняла, что «тверским наскоком» здесь ничего не добьешься.
Перед тем как возвращаться в Москву, Клавдий Мамонтов предложил пообедать. И Катя согласилась — ее уже мутило от голода. Они выбрали кафе на набережной Волги с прекрасным видом на реку, но с ветхим, пришедшим в упадок интерьером. Официантка восприняла как личное оскорбление то, что они не заказали алкоголь. Катя долго читала меню. Хотя ее терзал голод, есть вот это не хотелось.
Налет липкой как короста бедности всерьез коснулся провинциальных увеселительных заведений — стали словно не под силу обычные вещи типа стирки в прачечной скатертей до нормального состояния и мытья панорамных окон.
Но вид на реку искупал все. Катя смотрела, как нежные фиолетовые сумерки крадутся из речных далей к высокому берегу, как облака на горизонте встают темной глыбой, словно горы. Как робкий закат гаснет, уткнувшись в облачную громаду, и небо становится почти прозрачным. И вся эта небесная высь, ширь, глубь парит над приплюснутым городишком, накрывает его собой, словно гигантская медуза. И вот уже нет Твери — лишь сумерки, мгла. Но вспыхивают фонари на набережной, и зажигаются окна в домах, и город снова являет себя, отражаясь огнями в спокойных осенних водах, серых и стылых.
Этот речной простор резко контрастировал с прежним Катиным воспоминанием — ночными Патриками с их фонарями, похожими на яичные желтки, их ограниченностью пространства, их замкнутостью, прудом, похожим на кусок зеленого стекла.
И лишь одно объединяло оба эти видения: Клавдий Мирон Мамонт. Он взял у Кати меню, которое она так и не прочла до конца, и заказал им обоим одно и то же — куриные крылышки и жареный картофель, кофе, а Кате еще шоколадку с орехами.
Катя смотрела на него — он усадил ее на лучшее место, лицом к реке, а сам сел к прекрасному виду спиной. И она видела его на фоне Волги. И словно впервые изучала его облик — решительный подбородок, широкие плечи, мощную грудь, накачанную мускулатуру. Выражение спокойной… лени? Нет… Грусти? Тоже нет… Интереса? Нет, не то… Что-то было иное в лице Клавдия Мирона Мамонта. А что — Катя не понимала. И опускала глаза в тарелку с постылыми пережаренными крылышками — неприлично так пялиться на парня, который…
Эй, красавчик…
Она ведь хотела установить с ним контакт. И вот что-то там установилось… Не чисто рабочий контакт, как ей хотелось… А разве ей хотелось только чисто рабочего контакта? Ну конечно да!
Сто раз — да!
— Скучная дыра, — сказал Клавдий, глядя на пустую эстраду кафе. — На периферии народ по кафе не рассиживается в будний день. Справляют здесь лишь свадьбы, праздники да юбилеи. А сейчас и этого нет — слышали, что Быкова нам говорила? Еду покупают да водку. Не до стильных посиделок с капучино.
— Клавдий, почему люди такие стали? — спросила Катя. — Я про мать Быковой. Ей приемную дочь совсем не жаль.
— Но она же тоже их бросила, уехала. Вы, Катя, не судите их строго. Сейчас все так.
— Все так?
— Люди ожесточились. Если сравнивать, что было три года назад, то…
— Если сравнивать, что было в девяносто четвертом, все то же — учитывая случай с кислотой.
— Ну да, но был какой-то светлый период. Надо же что-то светлое вспоминать. — Клавдий усмехнулся. — Это как про дореволюционную Россию до четырнадцатого года все вспоминают. И тогда, и сейчас — одни и те же грабли. И результат один — смена времен. Ломка судеб. Общий раздрай. И судорожные попытки свести снова все к общему знаменателю. Тщетные попытки.
— Вы всего три года в полиции, — сказала Катя. — И как вам наша жизнь?
— Дрянь, — ответил Клавдий. — Неважнецкая жизнь в полиции. Я, когда шел, по-другому все это себе представлял.
— Шарапов, да? Жеглов? Петровка… Все как в говорухинском телевизионном лубке? Это сказочный мир, Клавдий.
— Я надеялся, что как-то приживусь в вашей сказке, — ответил он. — Но что-то никак не получается.
— Вы уволитесь?
— А вы, Катя?
Она не ответила.
— Они бы послушали, о чем разговаривают сейчас в полиции. Довели до того, что интеллигенция «силовиков» на дух не переносит. А дальше так пойдет, и народ начнет. Помогать никто не хочет. За деньги — да, информацию на мать родную продадут. Но денег у силовиков на всех не хватит. А когда-нибудь и терпение лопнет. Нельзя же так, что вот были люди, нормальные, мыслящие люди, а потом вдруг все взяли и стали тупые терпилы. Старая бескорыстная плеяда типа вашего шефа свалит на пенсию. И кто останется? Эти деляги с Петровки, что в бачках унитаза хранят миллионы?
— Вы останетесь, если не уйдете, — тихо сказала Катя, поднимая на него глаза.
Теперь он не ответил.
Река за окнами стала темной, как небо. Кате показалось — они здесь давным-давно, и это потрепанное кафе приютило их перед дальней дорогой.
Она пошуршала оберткой, развернула шоколадку, разломила и протянула половинку Клавдию.
— Я не ем сладкого, Катя, — отказался он. — Я бы лучше рюмку сейчас выпил, только вы побоитесь со мной ехать, когда я под шофе.
— Кто вам сказал, что я вас боюсь? — спросила Катя.
Он допил свой кофе и ждал, пока она допьет свой. А потом позвал официантку и сунул ей деньги. Катя даже не успела достать из сумочки свой кошелек.
Глава 30
Ящик
Что же произошло на той темной лесной дороге? — думала Катя, глядя, как мимо проносятся дорожные фонари, леса, окутанные чернильным мраком, автозаправки, придорожные поселки и снова — фонари, фонари. — Что случилось перед тем, как Пелопея очутилась там?
Уже дома — Клавдий довез ее и вежливо распрощался — она старалась думать лишь об этом: что же произошло три года назад? И гнала от себя иные мысли, иной образ.
Он на фоне реки…
Его взгляд, устремленный прямо на нее и в то же время словно сквозь нее, на что-то другое, глубоко запрятанное и в сердце, и в мыслях.
Наутро они вновь встретились в кабинете полковника Гущина. Тот новостей не имел. В архив на поиски дела Жанет отрядили двух сыщиков, им надлежало вычерпать ложкой море. С Тверским УВД лишь предстояли сложные переговоры для выделения сотрудника.
— Делать Александру Быкову центральной фигурой розыска пока рано и замыкаться на этой версии тоже рано, — сказал полковник Гущин. — Да, возможно, она и есть дочь умершей от травм Жанет. Но есть одно обстоятельство, которое не вписывается в общую картину. Не забывайте, что убийца старался скрыть труп Виктора Кравцова, принял титанические меры для этого и для того, чтобы затруднить опознание. Тогда как труп Быковой был им оставлен просто в доме. Никаких попыток увезти его или похоронить. Быкову могли обнаружить через пару часов, через день, если бы у нее было больше покупателей на садовые скульптурки. Нет, что-то не вяжется, что-то не так во всем этом. Кравцов был для убийцы намного опаснее и важнее, чем она.
— Убийцу мог кто-то спугнуть, — возразила Катя. — Это ведь не лес, а дом у дороги, там автомобильное движение. Как можно вытащить труп из дома на глазах у всех?
Гущин не ответил, но по его виду Катя поняла, что ее возражения приняты. И тогда она решилась.
— Я хочу сегодня снова встретиться с Пелопеей. Хочу задать ей вопрос о том конкурсе красоты — не матери ее, а ей. И еще я… о Феодоре я ее тоже спрошу, но не о том диком случае с обливанием кровью… Я просто хочу глянуть на ее реакцию.
— На ее реакцию? — спросил Клавдий.
— Вы сами мне вчера говорили — может, что-то не так и с самой Пелопеей? — напомнила Катя. — Парень ее Левушка сомневается, что она память утратила. Клавдий, вас самого это насторожило. Я поеду туда, на Патриаршие, и постараюсь встретиться с Пелопеей наедине. Мы ее видели лишь однажды, а это неправильно. Что бы мы ни делали, кого бы ни подозревали, какие бы догадки сейчас ни строили, ключ ко всему по-прежнему один — это ее память или…
— Или что? — спросил Гущин.
— Или ее притворство, — ответила Катя. — Тогда это уже особый вопрос. Но я и в этом сомневаюсь.
— Поехали, я довезу вас до Малой Бронной, — просто сказал Клавдий. — Я все равно собирался в Главк ГИБДД на Садовом. Мне надо кое-что там проверить.
Катя вспомнила — он ездил что-то проверять и в Бронницы, но результатами своих проверок так и не поделился. Информация о Жанет и Александре Быковой перебила все.
Гущин не возражал. И они отправились заниматься каждый своей делянкой. Клавдий высадил Катю на углу Малой Бронной и Садовой, возле булочной «Волконский».
Катя быстро добралась до Патриарших, на ходу достала мобильный и позвонила в квартиру Кутайсовых — номером ее снабдил Гущин.
Нет ответа.
Тогда она набрала номер мобильного Регины — этот номер тоже дал ей Гущин.
— Алло, — раздался на том конце женский голос.
— Здравствуйте, это капитан полиции Екатерина Петровская, я приезжала к вам вместе с полковником Гущиным, — Катя набрала в легкие побольше воздуха и выпалила все это скороговоркой.
— А, да, помню вас, здравствуйте. Вы… что, есть новости? — спросила Регина.
— Нет, пока ничего, просто я бы хотела еще раз поговорить с вашей дочерью.
— С Ло?
— Да. Это необходимо.
— А она… она только что ушла.
— Ушла?
— Они спускаются на лифте. У Ло сегодня еженедельная консультация с психотерапевтом, а Грета ее провожает на Новый Арбат.
Катя порадовалась редкой удаче — Пелопея с младшей сестрой сейчас выйдут из дома без матери. Она поблагодарила Регину, сказала, что она рядом с их домом, и прибавила шаг, почти побежала по аллее, боясь упустить девушек.
Она обогнула желтый ресторан «Павильон». За оградой был хорошо виден Большой Патриарший переулок и розовый дом, парадное с очень красивой дорогой дверью из наборного дерева. Катя вспомнила, что в прошлый раз они входили в дом со двора, и хотела уже направиться в ту сторону, как вдруг дверь парадного открылась и вышли Пелопея и ее сестра Грета.
Катя окликнула их, помахала рукой. Они застыли в недоумении. Катя поняла — они приглядываются, вспоминают, кто это такая кричит им и машет…
Возможно, это минутное промедление и спасло им жизнь.
Потому что в следующий миг раздался лязг, скрежет и грохот. И что-то большое и тяжелое обрушилось на асфальт буквально в шаге от девушек.
Катя замерла. Но это тоже длилось лишь секунду, затем она бросилась к Пелопеее и Грете.
— В подъезд, быстро! Зайдите в подъезд! — закричала она.
Пелопея не двинулась с места. А вот Грета слабо вскрикнула, тыча пальцем на асфальт, где…
На тротуаре валялись щепки и покореженный металлический обод. А еще осколки терракотовой керамики, черная земля и сломанные цветы — яркие, оранжево-красные.
Катя перепрыгнула через этот мусор, глянула наверх. Она увидела окна розового дома — второй этаж, третий, четвертый, пятый, шестой. Окна без балконов, и каждое украшено ящиком с цветами. Нет, на пятом этаже ящик отсутствовал.
— Идите в подъезд, — Катя налетела на девушек и толкнула их в сторону парадного, рванула дверь.
Код…
— Какой код?
Грета испуганно назвала четыре цифры. Она тоже глядела наверх, где висели цветочные ящики.
Катя открыла дверь, набрав код, и кинулась к лестнице. Она увидела тот самый сияющий чистотой вестибюль, пустое место консьержа и… дверь черного хода со двора, которой они в прошлый раз пользовались с Гущиным. Сейчас эту дверь загораживала высокая стремянка.
Катя побежала по лестнице вверх. На этаже Кутайсовых в их квартире дверь открыта — на пороге Регина.
— Что случилось? — спросила она тревожно.
— Ящик цветочный сорвался, — бросила на ходу Катя. — Девушки не пострадали. Идите, они внизу. Кто живет наверху? На пятом?
— Наши соседи, — Регина, забыв о лифте, побежала вниз по лестнице. — Как… как это ящик… как он мог сорваться?
— Вы никого не видели сейчас на лестнице? — крикнула Катя, задыхаясь от быстрого подъема.
— Нет. Я услышала страшный грохот, — голос Регины уже доносился снизу.
А Катя достигла площадки пятого этажа.
Никого.
Двери двух квартир и окно лестницы — то самое, где крепился ящик с цветами.
Катя медленно подошла к окну. Закрыто. Она дернула ручку — закрыто. Окно — самое обычное: стеклопакет, пластик. Подоконник чистый, ни пыли, ни грязи, ни следов. Катя повернула ручку и открыла окно, выглянула. Внизу, у парадного, уже собрался народ. Катя наклонилась, уцепилась за створку, вытянула руку, начала щупать каменную стену, штукатурку. Рука наткнулась на железку — похоже, болт. Он вихлялся в своем гнезде. Высовываться дальше наружу Катя побоялась.
Она закрыла окно, повернула ручку, подошла к двери одной из квартир. Нет камеры. И у противоположной двери камеры тоже нет. Она нажала кнопку звонка — динь-дон!
На звонок за дверью тут же раздалось многоголосое злобное тявканье. Маленькие собачки.
Катя ждала. Дверь никто не открыл. Собачки в исступлении заходились лаем.
Только собаки, хозяев нет.
Она позвонила в другую квартиру. «Кто там?» — раздался тоненький голосок с причудливым акцентом. «Полиция, откройте!»
Дверь открылась на цепочку, и в щель выглянуло изумленное личико филиппинской горничной в ярком фартуке из нейлона.
— Где хозяева квартиры? — громко, как к глухой, обратилась к горничной Катя.
— Нет, нет, загород. Они загород, — филиппинка затрясла головой, как одуванчик под ветром.
Снизу послышались громкие голоса, поехал лифт, и вот уже целая делегация встревоженных личностей вваливается на пятый этаж: два дворника-таджика в комбинезонах и толстая дама в вязаной кофте — то ли консьержка соседнего дома, то ли сотрудница ТСЖ.
— Вы кто? — строго спросила она Катю.
Катя молча показала удостоверение.
— Людей чуть не убило упавшим ящиком с цветами, — сказала она.
Дворники ринулись к окну, распахнули его настежь, один держал другого за помочи комбинезона, а тот высунулся почти по пояс.
— Крепежка! — известил он. — Крепежка полетела, болты вывернулись с этой стороны, а вон с той их под тяжестью горшков из стены вырвало. Вот и упало!
— С этим украшательством надо быть осторожным, — дама из ТСЖ тоже пыталась выглянуть в окно.
— Здесь есть чердак? — спросила Катя.
— Конечно, он всегда заперт, у меня ключи, — дама повернула к Кате покрасневшее от натуги лицо.
— Пойдемте, проверим, заперт ли он.
Поднялись все вместе на шестой, затем еще на пролет. Катя увидела мощную металлическую дверь с сеткой, запертую на большой замок.
— Заперто, — дворник подергал его.
— А кто живет на шестом? — спросила Катя.
— Никто. Обе квартиры одного владельца и вот уже год как выставлены на продажу. Владелец во Францию уехал, а квартиры пока не продаются никак.
Они спускались по лестнице снова на пятый.
Негде спрятаться, — лихорадочно думала Катя, оглядываясь. — Здесь негде спрятаться — все на виду. Чердак заперт. На шестом квартиры заперты. На пятом — в одной собачки, в другой горничная. Если кто-то был у окна и дождался момента выхода Пелопеи, чтобы убить ее ящиком с цветами, то куда он мог деться? Я сразу побежала в подъезд и не видела никого, и не слышала шагов убегающего. Лифт был на первом, на нем девушки спустились. Я видела лишь Регину. Она… Нет, это исключено, это отпадает. Это же ее дочери! Был с Региной в квартире кто-то еще? Я в спешке не обратила внимания. Нет, не было… Ее подруга, та рыжая Сусанна Папинака? Нет. Регина была одна. Она тоже никого не видела.
Они спустились на первый этаж, и Катя указала на стремянку, загораживавшую дверь черного хода во двор.
— Зачем здесь лестница?
— Лампы меняем, — ответил дворник. — Во всех домах. На те, что электричество экономят.
— Это вы оставили здесь лестницу?
— Нет, это, наверное, Садык, — дворник-таджик глянул на светильник над дверью. — Поменял уже, а лестницу потом хотел забрать, она тяжелая.
Они вышли из парадного на улицу.
Катя увидела уйму народа. На грохот и падение горшков с цветами вышли поглазеть любопытные Патрики. Были тут и продавщицы из соседнего цветочного магазина «У царевен» — они печально разглядывали сломанные цветы на асфальте. И официанты кондитерской, и сотрудники галереи «Дом на Патриарших».
Регина стояла рядом с дочерями. Возле нее крутился еще один дворник-таджик, качал головой, сокрушенно цокал языком, пинал ногой в кроссовке осколки керамики.
Все выглядело настолько по-московски — безмятежно и одновременно суетливо, запоздало, заполошно…
Катя глянула вверх — пятый этаж без цветочного ящика так и зиял.
Несчастный случай?
Там же негде спрятаться. Не испарился же тот, кто это сделал…
Неужели совпадение? Неужели случайно все вышло?
Катя думала, что делать — звонить прямо сейчас Гущину и вызывать сюда, на Патрики, бригаду криминалистов, чтобы те обработали и осмотрели окно? Или же…
Ее взгляд упал на Пелопею. Она смотрела на щепки и осколки, на сломанные цветы. Ее одутловатое лицо выражало полное равнодушие. Вот она достала из кармана куртки конфету, развернула ее, положила в рот и стала жевать. Затем она сказала что-то матери. Регина выглядела растерянной и испуганной. Но она кивнула Пелопее, соглашаясь.
Кате показалось, что девушки сейчас уйдут, продолжат свой путь. И она решила пока оставить окно и упавший ящик, не звонить Гущину, не поднимать всю эту бузу с криминалистами так явно. Не пугать их.
— Чудом никто не пострадал, — сказала она Регине. — Надо быть осторожнее.
Регина пристально посмотрела на нее.
— Так вы сказали — у Пелопеи еженедельный визит к психотерапевту? — спросила Катя. — Всегда в одно и то же время она выходит?
— Да, — Регина не отводила от Кати встревоженного взгляда. — Ее всегда кто-то провожает — либо я, либо Грета, либо Гаврюша. Сегодня Грета. Они ходят пешком, до Нового Арбата здесь близко. Впрочем, они уже опоздали. Я сейчас позвоню доктору, попрошу его перенести сеанс на чуть позже.
Читать бесплатно другие книги:
