Уникальный экземпляр: Истории о том о сём Хэнкс Том

— Уже в океан вышли, — сообщил ему Ассан.

— Я чувствую. Качает сильно. — Доев хлеб, парень запил его водой. — Долго еще?

— Дней десять.

— Надеюсь, не больше.

— Тебе пора, — сказал Ассан. — Держи емкость.

Он передал чумазому собеседнику жестянку из-под галет, а у того забрал банку из-под кофе, которая сейчас — старпом определил по запаху — была заполнена нечистотами. Накрыв ее головным платком, Ассан оставил дружку непочатую бутылку воды, и перепачканный субъект пополз в какую-то дыру. С трудом протиснувшись в узкий лаз, где над палубой приподняли стальной лист, он исчез. Ассан взялся за лом, и кусок обшивки скользнул на свое место подобно квадратику пазла.

Старпом не побежал докладывать об увиденном капитану. Вместо этого он вернулся к себе в каюту и рассмотрел "Джонни Уокер ред лейбл": две бутылки — одна за Ассана, другая за его приятеля, который схоронился в полуметровом пространстве между стальными листами. На суда, идущие в Америку, нелегалы пробирались частенько, и, чтобы не усложнять жизнь себе и другим, проще всего было их не видеть и не задавать лишних вопросов. Случалось, конечно, что в порту прибытия непрошеный гость покидал судно уже в гробу.

Эх, в какой же дурдом превратился этот мир. Но после пары глотков из первой бутылки мир стал казаться чуть более сносным. Наткнись кто-нибудь на перемазанного чужака, заползшего в черную щель, мало не покажется никому, а на капитана еще навесят нескончаемую бумажную волокиту. Пусть Ассан своим умом думает, как ему быть. А не узнает капитан, какое дельце провернули у него под носом, значит не узнает.

"Беренгарию" задержали два шторма, потом пришлось двое суток стоять на рейде и ждать крошечный катер, который доставил портового лоцмана, чтобы тот поднялся по лоцманскому трапу на борт и провел судно к причалу.

Сухогруз еле втиснулся между другими судами; швартовались уже в темноте. Старпом увидел, что Ассан стоит у леера и вглядывается в ночной силуэт отдаленного города.

— Это Филадельфия, штат Пенсильвания. Америка.

— А где Чи-каа-го? — спросил болгарин.

— От Филадельфии до него подальше будет, чем от Афин до Каира.

— Так далеко? Убиться легче.

— Филадельфия с виду — рай, согласен? Но когда придем в "Нью-Йорк, Нью-Йорк", ты увидишь, что такое настоящий американский город.

Ассан закурил; старпому тоже предложил сигарету.

— В Америке сигареты куда лучше. — Старпом затянулся, пристально глядя на болгарина, с которым в рейсе не было никаких проблем. Абсолютно никаких. — Завтра "кузнечики" придут досматривать судно.

— Что за кузнечики?

— Пограничный контроль. Шмонать будут капитально — нелегалов искать. Коммунистов.

При упоминании коммунистов Ассан сплюнул за борт.

— Нас каждый раз по головам считают, — продолжал старпом. — Если какая нестыковка, жди беды. А если нарушений не выявят, то пойдем в увольнение, увидим "Нью-Йорк, Нью-Йорк". Я тебя там в парикмахерскую сведу. Побреют лучше, чем турки.

Ассан помолчал.

— Если на судно пробрались коммунисты, пусть бы их всех повязали, — сказал он, повторно сплевывая за борт.

Лежа в кубрике на своей койке, Ассан притворялся спящим, пока другие матросы сновали туда-сюда. В четыре часа утра он бесшумно оделся и заскользил по коридору, всматриваясь в каждый угол, чтобы убедиться в отсутствии лишних глаз. У топливозаправочного поста он взял лом, приподнял стальной лист и сдвинул в сторону.

— Пора, — сказал Ассан.

Ибрагим выполз из темной щели между палубой и внутренним корпусом; локти и колени были содраны в кровь. Сколько же дней и ночей он там провел? Восемнадцать? Двадцать? Какая разница?

— Погоди, надо емкость достать, — прохрипел он.

— Брось. Валим отсюда. Быстро.

— Секунду, Ассан, прошу тебя. Ноги…

Насколько хватило выдержки, Ассан помассировал Ибрагиму ноги, а затем помог другу встать. Ибрагим выпрямлялся в полный рост лишь на пару минут в сутки. Спину пронзила нестерпимая боль, колени дрожали.

— Надо идти, — сказал Ассан. — Держись в двух метрах сзади. На каждом углу — остановка. Если услышишь, что я с кем-то заговорил — исчезни, хоть сквозь землю провались.

Ибрагим покивал и мелкими шажками двинулся следом.

Один трап вел к люку, который вел в некий отсек, который вел к следующему люку, к следующему коридору, к следующему трапу. Выше был еще один коридор и еще один трап, который, впрочем, походил на обычную лестницу. Ассан потянул на себя тяжелую металлическую дверь и выждал. Свежий воздух ударил Ибрагиму в лицо впервые за три недели — ровно столько занял рейс "Беренгарии" из Пирея, ровно столько Ибрагим прятался под стальными листами.

— Все чисто, — прошептал Ассан.

Шагнув за лацпорт, Ибрагим наконец очутился в открытом пространстве, ночь несла блаженство, глаза вглядывались в темноту. Ночной воздух, воздух лета, дышал теплом. Они стояли у леера на левом борту, спиной к причалу; в двенадцати метрах внизу была вода. За несколько часов до этого пожарный матрос, единственный помак на судне, безымянный, как вся палубная команда, закрепил веревку на самой нижней перекладине леера.

— Спускайся. Плыви к причалу, а там найдешь, где из воды вылезти.

— Надеюсь, хоть плавать не разучился, — смеясь, выговорил Ибрагим, как будто удачно сострил.

— Поблизости увидишь кусты. Там отсидишься, а завтра я приду.

— А вдруг меня собаки учуют?

— Ты с ними задружись.

Ибрагим снова посмеялся, а потом, перебравшись через ограждение, взялся за веревку.

Старпом вместе с капитаном пил кофе в правом крыле ходовой рубки. Разгрузка близилась к концу; на причале сновали докеры, работали краны, подъезжали и отъезжали грузовики.

— Поедем в отель "Уолдорф", — сказал капитан в тот момент, когда старпом заметил Ассана.

Тот спускался по сходням с рюкзаком за спиной — с тем самым, где перед рейсом позвякивали бутылки "Джонни Уокера" с красной этикеткой. Под мышкой у него был зажат какой-то сверток. Матросы обычно возвращались со свертками из увольнения, накупив американских диковинок. А тут Ассан со свертком сходил на берег.

— Там стейки вот такие. — Капитан на пальцах показал толщину вожделенных стейков. — Отель "Уолдорф-Астория". Лучшие стейки — там.

— Место хорошее, — кивнул старпом; Ассан скрылся в кустах.

Не найдя Ибрагима, Ассан встревожился: вдруг его друга застукали "кузнечики", когда рыскали в поисках коммунистов и неучтенных голов без документов. Чтобы не кричать, он по-собачьи заскулил. На этот зов тут же отозвалась собака, но оказалось, это Ибрагим, который выбрался из зарослей, голый до пояса и с жирными от мазута башмаками в руках.

— Кто тут вожак стаи? — улыбаясь, спросил он.

— Переночевал нормально?

— Сделал себе лежанку из тростника, — ответил Ибрагим, — мягкую. Да и ночь теплая выдалась, ни ветерка.

Развернув пакет, Ассан вынул смену одежды, мыло, кое-что из еды и бритвенный станок. Помимо этого, там был сложенный из газеты и перевязанный в середине конверт, а в нем некоторая сумма в драхмах — доля Ибрагима от их совместных заработков, отложенных в Греции. Не пересчитывая, Ибрагим сунул деньги в карман.

— Сколько будет стоить билет на поезд до Чи-каа-го, Ассан?

— А сколько стоит от Афин до Каира? На вокзале есть обменник.

Когда Ибрагим поел и умылся, Ассан усадил его на камень и побрил — без зеркала Ибрагиму самому было не справиться.

Стоя на крыле мостика, старпом направил бинокль на заросли кустов. Там, где шевелились ветки, он разглядел Ассана, который брил какого-то парня. Проблема рассосалась сама собой, минуя капитана. Гроб, стало быть, не понадобится. Головастый помак, этот Ассан.

Пока Ибрагим расчесывал мокрые волосы, Ассан кое-как отчистил его башмаки.

— Уж как смог, — сказал он, протягивая их другу.

Ибрагим пошарил в кармане, вытащил одну драхму и сунул в руку Ассану:

— Держи. Навел идеальный глянец на идеальные туфли.

Ассан поклонился. Оба посмеялись.

Смешавшись с рабочими, они прошли через территорию порта — вдоль огромных легковых автомобилей, большегрузных самосвалов размером с дом и множества судов, среди которых были и старые, ржавые корыта, и пароходы куда больше и новее "Беренгарии". Докеры покупали в киоске булочки с сосисками; Ассан, выучивший американские буквы, прочел на вывеске: "HOTDOGS". Оба болгарина оголодали, но американских денег у них не было. Впереди появилась проходная с охранником в будке, но американцы шли вперед и даже не останавливались.

— Ассан. Увидимся когда-нибудь в Чи-каа-го, — сказал Ибрагим и добавил по-английски: — Тэнк ю берри мач.

— За что? Я только парашу за тобой выносил.

Ассан взял себе одну сигарету и отдал всю пачку другу. Закурив, он стал смотреть вслед Ибрагиму и убедился, что тот небрежно кивнул охраннику, миновал проходную и скрылся из виду на дороге, ведущей к горизонту Филадельфии.

Вернувшись на судно, Ассан все утро находил себе занятия и пришел в столовую команды к самому концу обеда, когда за столами почти никого не осталось. Он придвинул к себе супницу, а также остатки хлеба и овощного салата. Хромой киприот сходил на камбуз за кофе.

— Первый раз в Америке? — спросил он Ассана.

— Ага.

— Я тебе так скажу: Америка, Нью-Йорк, Нью-Йорк — это самый высокий уровень. Там есть все, что душе угодно. Вот увидишь.

— А "кузнечики" — они в котором часу на борт поднимаются? — спросил Ассан.

— Какие еще кузнечики?

— Американцы — те, что судно обыскивают. Красных ищут. Воду мутят.

— Что ты мелешь?

— Которые по головам нас пересчитывают. Мне старпом рассказывал. Большие шишки приходят и устраивают шмон.

— На предмет чего? — Киприот ушел на камбуз взять себе чашку кофе.

— Ну как, а в документы наши заглянуть? Построить нас в шеренгу для проверки? — Ассан столько раз становился в шеренгу для проверки документов, что предвидел то же самое и в Америке.

— С этой фигней капитан сам разбирается. — Киприот залпом проглотил полчашки кофе. — Слушай, я знаю, где в Нью-Йорке бордель есть. Завтра возьми с собой деньжат, а в остальном положись на меня.

В родной деревне Ассан смотрел черно-белые фильмы, дрожавшие на белой стене. Иногда попадались и американские, про ковбоев, которые на полном скаку палят из револьверов, оставляя за собой длинные струйки дыма. Но больше всего ему нравилась кинохроника: заводы, стройки, какое-нибудь новое здание, вырастающее до небес в городе под названием Чикаго. В Чикаго полно высоченных домов, а на улицах — сплошь черные седаны.

Но "Нью-Йорк, Нью-Йорк" оказался городом без конца и без края: он бросал отсвет на небо, золотил низкие облака, пускал по дрожащей воде цветной дым. Когда пароходик медленно двигался по широкой реке, город проплывал мимо, как расшитый драгоценными каменьями занавес: миллионы освещенных окон, яркие небоскребы, похожие на замки, и парные огни машин, огромного количества машин, с жужжаньем мчащихся во все стороны, — все это сливалось в единое полотно. Раскрыв рот и глядя во все глаза, Ассан стоял на открытой палубе, и ветер трепал его одежду.

— Обалдеть, — сказал он в ту сторону, где простирался Нью-Йорк, Нью-Йорк.

Наутро старпом нашел его у топливозаправочного поста.

— Ассан, надевай костюм в полоску. Бриться пойдем.

— У меня еще вахта не закончилась.

— Кому сказано: завязывай. Покамест я тут старпом. Собирайся. Деньги на судне оставь, не то тебе живо карман подрежут.

По улицам летели машины, многие желтого цвета, с надписями на боках. С визгом тормозов они останавливались на углах, высаживали одних пассажиров и забирали других. Прибитые к столбам вертикальные ящички вспыхивали то красным, то зеленым, то желтым. Повсюду — на столбах, на стенах, в окнах — были вывески, такая уйма, что Ассан бросил всякие попытки разобрать буквы. Те американцы, что с виду побогаче, двигались стремительно. Да и те, что с виду небогаты, тоже куда-то спешили. Трое чернокожих здоровяков в пропотелых рубашках, поигрывая мускулами, волокли по ступенькам в какой-то подъезд массивный деревянный короб. Отовсюду неслись крики, музыка, рев моторов и радиоголоса.

Когда старпом с Ассаном переходили широкую улицу, их чудом не сбил парень на своем двухколесном железном коне с мотором. В кинохронике Ассану доводилось видеть моторизованную полицию, но этот парень — явно не коп. Стало быть, а Америке всем кому не лень дозволено гонять на таких махинах?

Они миновали киоск, где продавались газеты, сладости, напитки, курево, журналы, расчески, авторучки, зажигалки. Через две минуты на пути возник точно такой же, торговавший схожими товарами. Оказалось, киоски понатыканы всюду. По уходящим за пределы видимости улицам текла река машин, пешеходов, набитых автобусов, груженых самосвалов и даже повозок, запряженных лошадьми. Старпом шагал размашисто.

— Когда выходишь в Нью-Йорк, Нью-Йорк, нужно пошевеливаться, иначе ворье тебя заприметит.

Они переходили улицу за улицей, сворачивали то за один угол, то за другой. Ассан поневоле снял пиджак в полоску и повесил на руку. По спине стекал пот, перед глазами плыло, голова лопалась от Америки.

На каком-то углу старпом остановился:

— Постой-ка. Куда это мы забрели?

— Вы разве дорогу не знаете?

— Я вот думаю, как нам лучше отсюда выбраться. — Старпом огляделся и увидел нечто такое, что его рассмешило. — Ты погляди!

Запрокинув голову, Ассан посмотрел в указанную сторону и на верхнем этаже увидел растянутый во все окно, наподобие вывески, бело-голубой греческий флаг: крест — символ церкви, полосы — символы моря и неба. Какой-то мужчина без пиджака, ослабив галстук, говорил по телефону и размахивал сигарой.

— Где только наших нет. — Старпом опять хохотнул, а затем поднял руку ладонью кверху. — Вот смотри. Нью-Йорк, Нью-Йорк усвоить проще простого. Он имеет форму ладони. Авеню, все под номерами, длинные, тянутся от пальцев к запястью. Стриты, все пронумерованные, идут поперек ладони. Бродвей, линия жизни, изогнут на всем протяжении. Два средних пальца — это Центральный парк.

Ассан изучил собственную ладонь.

— Эти указатели, — старпом ткнул пальцем в сторону двух дощечек, закрепленных на столбе крест-накрест, — сообщают, что мы находимся на пересечении Двадцать шестой стрит и Седьмой авеню. То есть вот здесь, видишь? — Старпом обратился к карте своей ладони. — Угол Двадцать шестой и Седьмой. Усек?

— И это — у меня на ладони. Обалдеть. — Ассану показалось, он все запомнил.

Они продолжили путь по Седьмой авеню и свернули за угол. Старпом остановился у ступенек, ведущих в подвальную парикмахерскую.

— Пришли, — объявил он и начал спускаться ко входу.

Эта мужская парикмахерская смахивала на те, что остались в Старом Свете. Все присутствующие уставались на Ассана со старпомом. Здесь было включено радио, но вместо музыки гремел один мужской голос, перекрывающий шум толпы; толпа время от времени ревела и начинала хлопать. На полках выстроились шеренги флаконов с жидкостями всех цветов радуги. По воздуху плыл сигаретный дым; две настольные пепельницы были до краев набиты окурками.

Старпом обратился по-английски к пожилому цирюльнику (напарник у того был совсем молодой — как видно, сын), а потом сел в сторонке на стул. Ассан пристроился рядом, слушая английскую речь и листая журналы с портретами вооруженных преступников и женщин в узких юбках. В очереди ожидали трое американцев, наконец один из них пересел в кресло к молодому парикмахеру — удобное, стальное, с кожаным сиденьем. Когда следующий посетитель расплатился и отпустил шутку, от которой другие рассмеялись, Ассан выскользнул за дверь и по ступенькам поднялся на тротуар. Обслужили следующего; он тоже сказал что-то смешное, расплатился мелочью и ушел.

Место в кожаном парикмахерском кресле занял старпом и стал что-то объяснять, указывая на Ассана. Парикмахер посмотрел в его сторону и сказал "Yoо bet-cha"[16], а потом накинул на старпома белую салфетку, плотно закрепил сзади на шее и приступил к бритью. Троекратно распаривал, намыливал помазком и брался за бритву — получалось не хуже, чем у турок в Стамбуле. Затем подстриг, а над шеей и за ушами прошелся бритвой. Мужчины пересмеивались и что-то рассказывали; старпом не отставал — видимо, заключил Ассан, как следует поднаторел в английском. Американцы, хохоча, посматривали на Ассана, будто шутки отпускались в его адрес.

Гладко выбритый, благоухающий терпким одеколоном, старпом расплатился бумажными деньгами и, сказав что-то по-английски, указал на Ассана. Парикмахер повторил "Yoo bet-cha" и жестом пригласил Ассана в кресло.

Пока Ассана закутывали в белую салфетку, старпом перешел на греческий:

— С тебя денег не возьмут. Я расплатился. Держи вот это. — Старпом вручил ему ком сложенных бумажных денег. Американских. — Ты парень толковый, правильный, в Америке не пропадешь. Удачи.

На ступеньках, ведущих на улицу, Ассан в последний раз увидел ботинки старпома.

Когда на Нью-Йорк, Нью-Йорк опустился поздний летний вечер, а огни стали лучиться особым теплом, Ассан, ощущая гладкость своей кожи и втягивая запах одеколона, шагал по улицам. Он увидел много любопытного: в одной витрине на механических вертелах крутились десятки кур; уличный торговец расставил заводные машинки на ящике с деревянным бортом, чтобы игрушки не сваливались; в ресторане, за целиком стеклянной стеной, ужинали американцы — одни за столиками, другие на высоких табуретах у длинной стойки; расторопные подавальщицы разносили большие тарелки с горами сытной еды и маленькие блюдечки с пирожными и сдобой. Ассан прошагал мимо уходившей куда-то под землю длинной лестницы с затейливыми коваными перилами: вверх и вниз поспешали толпы людей — никто не хотел стать легкой добычей карманников.

Внезапно дома закончились, открылось небо, а на другой стороне оживленной улицы возникли толстые деревья. Ассан прикинул на пальцах: выходило, что это как раз Центральный парк. Не зная, как перейти через широкую проезжую часть, он устремился за другими прохожими. Возле округлого низкого парапета стоял человек с тележкой и продавал "HOTDOGS"; на Ассана вдруг накатил сильнейший голод. Вытащив из кармана полученные от старпома деньги, он отделил бумажку с цифрой "1" и протянул ее торговцу; тот засыпал Ассана вопросами, но ответов не получил. Ассан разобрал только "кока-кола" — по сути, к этому сводились все его знания английского.

Торговец дал ему истекающую красным и желтым соусами сосиску в тесте, приправленную вязким, мокрым луком, и бутылку кока-колы, а потом отсчитал целую пригоршню монет трех разных достоинств. Свободной рукой Ассан тут же опустил их в карман и, присев на скамейку, подкрепился вкуснейшей едой. Бутылка кока-колы опустела лишь наполовину. Вернувшись к тележке, Ассан на ладони протянул торговцу мелочь; тот выбрал самую тонкую монетку и приготовил такую же щедро сдобренную сосиску.

Пока Ассан допивал кока-колу и, разглядывая фонтаны и статуи, прохаживался по аллеям прекрасного парка, солнце закатилось, небо потемнело, а на столбах зажглись ослепительные фонари. Он видел парней с девушками, которые, смеясь, держались за руки. Богатая дама выгуливала крошечную собачонку, забавнее которой он в жизни не видал. Хотел даже завыть, чтобы в шутку подразнить это животное, да подумал, что богачка нажалуется полицейскому, а тот, чего доброго, потребует предъявить документы.

Выйдя через боковые ворота в стене, Ассан опять оказался в городе. Было уже поздно, и люди, направлявшиеся в парк, несли с собой одеяла и подушки. Он понимал, что это, в отличие от дамы с собачонкой, отнюдь не толстосумы, а простые семьи, белые, черные и коричневые, с хихикающими ребятишками, и одиночки, уставшие от дневных трудов. Следом за одной семьей Ассан вернулся в парк и оказался на широком лугу, где многие, разложив одеяла и постельные принадлежности, устраивались на ночлег под открытым небом, в жаркой, влажной ночи. Некоторые уже спали. Некоторые, убаюкивая детей, располагались под деревьями на краю луга.

Найдя плашку мягкой травы, он снял ботинки, подложил под голову пиджак. И вскоре заснул под отдаленный гул транспорта и негромкие разговоры мужей и жен.

Ассан ополоснул лицо в общественном туалете какого-то каменного строения. Щелчками пальцев почистил пиджак и брюки, отряхнул выходную рубашку, а потом снова оделся, пока не решив, куда бы направиться сегодня.

И тут ему на ум пришел человек, кричавший что-то в телефон возле греческого флага, — старпом еще посмеялся. Где же это было? Он посмотрел на карту-ладонь, вспомнил, что старпом упоминал пересечение Двадцать шестой стрит и Седьмой авеню, и сообразил, в какую сторону двигаться.

В том окне сегодня никто не маячил, но греческий флаг был на месте. Ассан разыскал входную дверь, где была маленькая табличка с маленьким греческим флагом и надпись по-гречески: "Международное эллинистическое общество". Он вошел и поднялся по лестнице.

Несмотря на распахнутые окна и приоткрытую дверь, офис плавился от жары. До слуха Ассана донеслась музыка; под сопровождение размеренной мелодии голос повторял: "Ао… пробел… ао… пробел. Дэ… цок… дэ… цок… дэ… цок".

От двери Ассан мог разглядеть только захламленный стол и пару мягких кресел. "Эф… цок… Эф… цок… Эф… цок… пробел… тук".

Асан шагнул за порог. В тесном внутреннем кабинете, за небольшой зеленой машинкой, поставленной на крошечный столик, сидела девушка. Она сосредоточенно ударяла по клавишам пальцами левой руки, следуя записанным на пластинке инструкциям. Не решаясь прервать этот урок машинописи, Ассан застыл.

— Ти канис?[17]

Ассан обернулся. Тот самый человек, который вчера кричал в телефон, входил в приемную с небольшим бумажным пакетом.

— Ты кто? — спросил он по-гречески.

— Ассан Чепик.

— Не грек?

— Нет, болгарин. Но родом из Греции. Я флаг увидел.

Мужчина достал из пакета картонный стаканчик — судя по аромату, с кофе, а также круглое выпечное изделие с дыркой посередке.

— Жаль, что ты нагрянул без предупреждения, Ассан, — я бы тебе завтрак принес! — Мужчина в голос засмеялся. — Дороти! Ассан пришел, требуется еще стакан кофе.

"Ал… ал… ал… пробел".

— Я только что урок начала!

— Так останови пластинку! С голодным болгарином шутки плохи. — Мужчина повернулся к Ассану. — Дороти сейчас организует кофе. Вернее, жидкость, которую здесь именуют кофе.

Ассан попробовал горячий напиток, состоявший в основном из молока и сахара, с едва уловимым привкусом кофе. Дороти опять села за машинку и стала клацать в такт пластинке. "Ю… ю… ю… пробел… Э… э… э… пробел". Димитрий Бакас (так звали хозяина офиса) начал задавать Ассану вопросы. Ассан рассказал, что устроился на "Беренгарию" и вчера ушел с парохода, но ни словом не упомянул Ибрагима, который хоронился под обшивкой палубы, чтобы добраться до города под названием Филадельфия.

Умолчал Ассан и о том, как провел четыре года после окончания войны, как пытался перейти границу между Болгарией и Грецией. Не стал рассказывать, как его брат однажды утром совершил роковую ошибку: развел костер, чтобы согреть воды. Они ушли в горы, переночевали между двумя валунами и собирались без промедления двигаться дальше, но у Ассана в кармане завалялся маленький пакетик кофе. Брат попросил одну-единственную чашку, сказал — чтобы взбодриться, но на самом деле просто хотел в утреннем холоде глотнуть горячего кофе. По их следу шли охотники за головами, подручные коммунистов, которые заметили дымок за рощицей. Ассан как раз уединился на другой стороне рощицы, чтобы справить большую нужду. Оставаясь невидимым, он наблюдал, как его брат затеял потасовку и один из преследователей выстрелил ему в голову. Не узнал Димитрий и о том, что Ассану случилось убить человека. Ассан хотел напиться из ручья, и его застукал какой-то местный. У того на потертом пиджаке блеснул партийный значок, а взгляд сообщил Ассану все остальное. Незнакомец припустил в безвестную соседнюю деревню, чтобы донести на предателя, пробиравшегося к границе, но Ассан сумел его догнать и ударил камнем по голове, а тело сбросил в овраг. Сейчас он не стал уточнять, как добрался до Афин и открылся одному парню, который дал ему адрес ночлежки для таких же беженцев. Стоило Ассану появиться в указанном доме, как его избили, приковали кандалами к другим беженцам, попавшимся на удочку провокатора, бросили в грузовик без опознавательных знаков и отправили назад, в Болгарию. Ассан не стал рассказывать, как коммунист в звании капитана привязал его к стулу, начал выкрикивать вопросы, но не удовлетворился ответами, пустил в ход кулаки, а потом и особые приспособления, после чего снова и снова выкрикивал свои вопросы. Потом был лагерь, где узников расстреливали и вешали на глазах у Ассана, но и об этом он сейчас умолчал.

Не упомянул он и девушку, с которой после его освобождения они, вечно голодные, недолго были вместе. Не назвал ее имени — Надежда, не сказал, что она забеременела и они поженились за пару месяцев до рождения их сына, Петара. У молодой жены были трудные роды, и повитуха не сумела остановить кровотечение. Без грудного молока ребенок не прожил и месяца. Димитрий так и не узнал, что у Ассана некогда был сын Петар.

Ассан мог бы поведать, как его арестовали за кражу пустых бутылок, хотя никакие бутылки он не крал. А поскольку он уже считался судимым, его бросили в тюрягу. Четвертая попытка к бегству, новый арест, трудовой лагерь, знакомство с Ибрагимом. Как-то в ночную смену подошедший поезд заслонил их от охраны, и они, бросив лопаты, прыгнули в реку. Ассан сохранил в тайне историю о том, как их, мокрых, продрогших, нашел за многие мили от лагеря какой-то сельчанин, который свободно мог бы на них донести, но вместо этого пустил их к себе обсушиться и поесть горячего. Да еще и денег дал — по двадцать левов на брата.

Ассан с Ибрагимом купили билеты на автобус до горной деревни близ греческой границы. Когда полиция стала проверять документы, друзья не смогли предъявить ни одной бумажки. Но тюремная роба, как оказалось, была весьма схожа с солдатской формой, только без нашивок и знаков отличия. Когда Ассан заявил, что их направили в армейский госпиталь как разносчиков тифа, полицейские, выпучив глаза, едва не попрыгали из автобуса.

Границу они перешли на высокогорье. В Афинах с год зарабатывали драхмы киркой и лопатой, а потом Ассан устроился пожарным матросом на "Деспотико" и такой же лопатой бросал уголь в топку парома, что курсировал между Пиреем и многочисленными греческими островами.

Обо всем этом Ассан умолчал; сказал только, что перешел пожарным матросом на "Беренгарию" — следить за масляным пузырьком в трубке, а теперь вот оказался в Америке, сбежав с парохода.

Димитрий понимал, что Ассан не говорит всей правды, но не брал в голову.

— Ты в курсе, что я могу для тебя сделать?

— Обучить машинописи?

Дороти теперь выстукивала: "Олдж… тук… кью… пробел… тук… Си… тук… Дабл-ю… клак… пробел".

Димитрий расхохотался:

— Есть добрые люди, которые помогут нам помочь тебе. Быстро такие дела не делаются. Но должен сразу предупредить: если у тебя возникнут хоть малейшие проблемы с законом… хоть малейшие проблемы с полицией, то ничего, кроме неприятностей, не жди. Понял?

— Ясное дело. Само собой.

— Ладно. Слушай дальше. Тебе нужно выучить английский на бытовом уровне. Вот адрес бесплатных курсов. Занятия вечерние. Приходишь, записываешься — и ловишь каждое слово.

Ассан взял адрес.

— У тебя имеется что-нибудь ценное на продажу? Золото, побрякушки из Старого Света?

— Ничего. Свои вещи — и те на судне оставил.

— Мой старик в тысяча девятьсот десятом так же поступил. — Из кармана пиджака Димитрий выудил сигару. — Приходи через пару дней: приоденем тебя для начала. Дороти! Сними с Ассана мерку и организуй две пары брюк. И рубашки какие-нибудь.

— Когда закончу! — Дороти даже оторвалась от клавиатуры.

"Алло… авва… авва… алло… Тук-клак-тук-клак".

— Мысли по поводу работы есть, Ассан? — Димитрий зажег сигару от шара пламени, высеченного гигантской спичкой.

Мыслей по поводу работы у Ассана не было.

— Пойдешь вот сюда. Это в деловой части города. — Димитрий черкнул что-то на другом листке бумаги и передал Ассану. — Там надо спросить Костаса.

— Спросить Костаса. Понял.

Когда Ассан выходил из офиса, тарахтенье пишущей машинки прервалось: Дороти переходила к уроку номер два.

На ладони Ассана этот адрес оказался совсем низко, где непронумерованные улицы расходились как попало. Почти весь день он бродил по кварталам непонятной планировки, кружил по одним и тем же кварталам, многократно проходил мимо одних и тех же ориентиров. В конце концов он все же нашел нужное место: заведение под вывеской "Гриль-бар "Олимп"", окаймленной греческими буквами. Вдоль всех четырех столиков тянулась прикрепленная к стене кожаная скамья; у стойки он насчитал восемь барных стульев. Все места были заняты, в зале стояла невыносимая духота. За стойкой работала женщина, слишком задерганная, чтобы взглянуть в сторону Ассана. Сочтя, что он слишком долго торчит на одном месте, она рявкнула по-гречески:

— На улице жди, деревенщина!

— Мне Костас нужен, — сказал Ассан.

— Чего? — гаркнула буфетчица.

— Мне Костас нужен! — прокричал он в ответ.

— Солнышко! — прокричала буфетчица, повернувшись спиной к Ассану. — Тебя какой-то деревенщина спрашивает!

Появился коротышка со щеточкой усов. Он снизошел до разговора, хотя Ассан явился совсем некстати.

— Чего надо?

— Вы — Костас? — уточнил Ассан.

— Ты чего тут высматриваешь?

— Работу, — усмехнулся Ассан.

— Господи, — вздохнул Костас. — Шел бы ты отсюда. — И повернулся спиной.

— Я к вам от Димитрия Бакаса.

— От кого? — Костас протирал тарелки и одновременно рассчитывался с посетителем.

— От Димитрия Бакаса. Он сказал, у вас для меня работа есть.

Костас прервал свое занятие и гневно посмотрел болгарину в глаза; для этого, по причине низкого росточка, ему пришлось запрокинуть голову.

— Убирайся вон! — (Те из посетителей, кто понимал по-гречески, стали оборачиваться в их сторону. Те, кто понимал только по-американски, продолжали невозмутимо жевать.) — И чтоб ноги твоей больше тут не было!

Развернувшись, Ассан убрался вон.

Путь до двух средних пальцев — до Центрального парка — был неблизок. В воздухе висела влажная жара; мокрая от пота рубашка Ассана прилипла к спине и не высыхала. Он шел и шел по одной и той же авеню, пока впереди не замигали яркие огни — в том месте, где в урагане людей, автобусов, желтых легковушек и даже верховых солдат (а может, копов) вроде как столкнулись девять улиц. Ассана никогда не заносило в такую плотную толпу, где все люди шли в разные стороны.

В огромном кафе он потратил мелочь на очередную сосиску под названием "HOTDOG" и картонный стакан сладкого ледяного сока: питья вкуснее этого он еще не пробовал, даже кока-кола не шла с ним ни в какое сравнение. Ел Ассан стоя, как и большинство посетителей, хотя мечтал сбросить ботинки. За треугольником улиц и человечества он разглядел здание, в котором узнал кинотеатр: на фасаде безостановочно кружили в погоне друг за другом яркие огоньки. Разглядел Ассан и цену билета: сорок пять центов. Такую сумму составили четыре самые маленькие монетки и одна побольше и потолще, с изображением горбатой коровы на одной стороне. Ассану не терпелось опуститься в удобное кресло и, сняв ботинки, посмотреть фильм. Оставалось надеяться, что фильм будет про Чикаго.

Кинотеатр был подобен храму. Служители, мужчины и женщины, направляли к нужным местам потоки прибывающих — как парочек, так и молодежных компаний, болтливых, громогласных, лающих от смеха. Колонны были прямо как в афинском Парфеноне, на стене красовались золоченые изображения современных ангелов, а бордовый занавес свешивался метров с тридцати.

Не успел Ассан сбросить обувь, как занавес открылся и на экране величиной с корпус "Беренгарии" замелькала короткометражка. Под музыку на экране прыгали и вертелись аршинные буквы, из которых складывались слова, но так стремительно, что Ассан ничего не разобрал. В короткометражке показали танцы дамочек и споры мужчин. Потом началась другая короткометражка, опять же с музыкой и летающими словами. На ринге состязались боксеры, по небу летело множество самолетов. В третьей короткометражке показали очень серьезную женщину, которая произносила очень серьезные речи, потом плакала, а потом припустила по улице, выкрикивая чье-то имя, вот и все. Через пару мгновений экран полыхнул яркими красками, и потешный человечек, переодетый ковбоем, но не настоящий ковбой, а с ним потрясающая брюнетка с ярко-красными губами стали распевать куплеты и отпускать шутки, от которых по всему собору гуляли раскаты смеха. Тем не менее Ассан очень скоро забылся глубоким, беспробудным сном.

Наутро в "Эллинистическом обществе" никого не оказалось. Да и весь город как-то затих, из тоннелей по лестницам поднимались редкие прохожие, многие здания обезлюдели. Отыскав по адресу курсы английского языка на Сорок третьей стрит, Ассан не увидел там ни души, так что попрактиковаться в английском тоже не удалось.

Зато по возвращении в парк Ассану показалось, что обитатели всех зданий, окружавших два средних пальца, стеклись именно сюда — в рощицы, на дорожки, к берегам озера. Повсюду были родители с детьми: в зверинце, на лодочной станции, на ровных дорожках, где можно было гонять в обуви на специальных колесиках, перед концертной эстрадой, где играл оркестр, и на площадках, где носились собаки, а мальчишки гоняли всевозможные мячи.

Собак Ассан любил и мог смотреть на них часами.

Когда день стал клониться к вечеру и небо затянулось тучами, отдыхающие начали собирать вещички, игры в мяч прекратились, и вскоре парк опустел. Зарядил дождь; Ассану повезло найти какую-то арку, чтобы под ней устроиться на ночлег бок о бок с другими неприкаянными, которые подложили под себя картонки и укрылись собственными куртками. Со всех сторон звучали непонятные наречия. У окружающих был совершенно несчастный вид, но Ассан, привыкший ко всему, не унывал. В Старом Свете ему случалось забиваться под опоры мостов, спать в сырой одежде, идти пешком сутки напролет и даже убегать от чужаков с такими же несчастными физиономиями, как у его нынешних соседей. А тут? Ничего особенного.

На другой день Ассана замучил кашель.

— Брюки, наверно, будут тебе впору. — Дороти говорила по-гречески. — И ботинки тоже. Выйди в коридор и примерь все в клозете.

— Как это "в клозете"? — не понял Ассан.

— В туалете. В мужской уборной.

Брюки сели по фигуре вполне прилично. Чужие ботинки не только идеально подошли на его небольшой размер ноги, но и оказались уже разношены. Дороти выдала ему длинные носки, несколько разномастных сорочек, две пары плотных штанов — все это было очень кстати, учитывая, что он несколько дней не снимал свой синий костюм в полоску, который Дороти сейчас забрала, чтобы сдать в чистку.

— А где же тот болгарин, что явился сюда в пятницу? — В офис вошел Димитрий с пакетом выпечных кругляшей с дыркой посредине и картонными стаканами сладкого американского кофе. — Ассан! Да ты вылитый житель Нью-Джерси!

Дороти, стучавшая по клавишам, сегодня поставила другую пластинку. Темп музыки ускорился. "Папа оро папа жеж папа олдж", — проговаривала Дороти.

— У Костаса был? — поинтересовался Димитрий.

Ассан пригубил кофе и чуть-чуть откусил от бублика: вкус оказался приятным, но в горле запершило.

— Был. Он меня послал в задницу. — Через дверной проем Ассан покосился на Дороти, которая, к счастью, не услышала последнюю фразу.

— Ха! Наверно, ты ему не глянулся. Но теперь ты прямо местный парень из Хобокена — хоть сейчас на фестиваль двойников Синатры. — (Ассан не понимал, о чем речь.) — За нашим Костой числится должок, так что возвращайся к нему в забегаловку и растолкуй, что ты от меня. Ты же сказал ему, что тебя направил к нему я, верно?

— Да ему плевать, кто меня направил.

— Растолкуй, что тебя направил я.

И вновь Ассан потопал пешком в центр города; когда он добрался до гриль-бара "Олимпия", там была занята лишь половина мест. Не доставая по-детски короткими ножками до пола, Костас восседал за чашкой кофе на высоком табурете, самом дальнем от входа, и читал газету. Ассан приблизился, ожидая, что Костас оторвется от чтения. Но не дождался.

— Димитрий говорит, вы мне дадите работу.

Костас не поднимал головы.

— Ммм? — переспросил он, записывая карандашом какое-то слово в открытый блокнот. На странице уже было много слов.

— Димитрий Бакас. Я от него.

Костас не шевельнулся, но каким-то образом сумел переключить внимание с газеты и списка слов на Ассана: