Соглядатай Кеплер Ларс

Глава 64

Йона тоже хотел поехать на встречу с Оливией Торебю, но смирился с тем, что пока не пришел в форму. Эрик дал ему еще пенициллина, снова сделал укол кортизона в бедро и проследил, чтобы Йона принял пятьдесят милиграммов топирамата — для предотвращения приступов мигрени.

Нелли села на пассажирское сиденье. В зеркало заднего вида Эрик заметил, что Йона устроился в гамаке.

— Отвезти тебя домой? — предложил Эрик.

— Ты сказал — она жила в Йончёпинге? — спросила Нелли.

— Вероятно, вернулась в Эскильстуну пять лет назад.

— Туда ехать примерно с час?

— Да.

— Все равно Мартин сегодня поздно вернется с работы. Не хочется сидеть дома одной — окна такие огромные… У меня теперь ощущение, будто за мной кто-то наблюдает… Все оттого, что ты говоришь об убийствах, я знаю, но все-таки.

— Кто-нибудь подсматривает за тобой на самом деле?

— Нет, — рассмеялась Нелли. — Я просто боюсь темноты.

Они выехали на Эншедевэген, в направлении Сёдертелье, и молча ехали вдоль длинного серого шумозащитного ограждения.

— Ты сказал, что уверен в виновности священника. — Нелли посмотрела на него.

— Он сам признался. Сказал, что убил Ребекку… но под гипнозом вдруг вспомнил.

— Вспомнил что? Вдруг вспомнил женщину, которая может подтвердить его алиби? — скептически спросила она.

— Сначала он вспомнил, что говорил об алиби мне.

— Черт, — сказала Нелли. — И что было? Он разозлился?

— Да, у меня побаливает в груди…

— Вы подрались? Можно посмотреть?

Она попыталась поднять на нем рубашку; Эрик, левой рукой держа руль, правой защищался.

— Я сейчас съеду в кювет, — смеясь, заметил он.

Нелли отстегнула ремень безопасности и повернулась на сиденье, посмотрела на него.

— Тебе больно? — Она расстегнула на нем рубашку. — Боже, ну и синяки! Да что он с тобой сотворил? Наверное, тебе ужасно больно…

Она наклонилась и поцеловала Эрика в грудь, в шею и торопливо — в губы, прежде чем он успел отвернуться.

— Прости, — сказала она.

— Нелли, я не могу.

— Я знаю, я не собиралась… но иногда я вспоминаю, как мы тогда переспали друг с другом.

— Мы были невероятно пьяны, — напомнил Эрик.

— Я ни о чем не жалею, — мягко сказала Нелли, приблизив к нему свое лицо.

— Я тоже. — Эрик одной рукой заправил рубашку в брюки.

Какое-то время они ехали в молчании по шоссе Е-20 в направлении Гётеборга. Мимо, завывая сиренами, пронеслись машины экстренного вызова. Нелли расстегнула сумочку, опустила солнцезащитный экран с зеркалом, припудрилась и освежила помаду.

— Мы можем повторить, если захотим, — вдруг сказала она.

— Этого не будет.

— Да, я знаю… Я сама не верю в то, что говорю. Это просто фантазия, как если бы все происходило в другом измерении, — сказала Нелли.

— Мы все живем той жизнью, которой живем, — тихо возразил Эрик.

— Такие мысли — безусловно, признак почтенного возраста, — улыбнулась она.

— Любой выбор закрывает тысячи дверей и открывает тысячи новых, — сказал Эрик. — Я солгал насчет алиби, девять лет спустя ложь настигла меня, и я рискую…

— Да, ты идиот, — перебила Нелли и откинулась на спинку. — Я не верю в это алиби, но учти: если та женщина все подтвердит, я обязана буду заявить на тебя.

Эрик искоса глянул на нее.

— Хочешь заявить — заяви, — сказал он.

— Роки девять лет просидел в психушке на лекарствах, и…

— Нелли, милая, — перебил Эрик, — прости, но я не могу поддерживать этот разговор. Я ни о чем не собираюсь тебя просить, поступай, как хочешь, делай то, что кажется тебе правильным.

— Тогда я заявлю на тебя, — решила она.

— На что мне глубоко наплевать, — пробормотал Эрик.

— Впрочем, для твоего же блага, тебе не стоит быть таким ангельски-милым, когда сердишься, — улыбнулась она.

— Мне нужен психотерапевт, — вздохнул Эрик.

— Тебе нужны таблетки. — И Нелли достала из сумочки упаковку могадона.

Выдавив две капсулы, она приняла одну сама, а вторую дала Эрику. Буркнув «Твое здоровье!», он запрокинул голову и проглотил таблетку.

Глава 65

Эрик остановил машину возле здания школы, где преподавала Оливия Торебю. Нелли раздумывала, положив руку на дверцу.

— Мне пойти с тобой? — спросила она. — Скажи, как лучше.

— Не знаю… нет, лучше подожди меня здесь.

— Чтобы ты мог включить свое обаяние на полную мощность, — улыбнулась она.

— Так как?

— Я останусь с девушкой твоей мечты. — Нелли погладила обезьянку в розовой юбочке, свисавшую с ключа зажигания.

Эрик пересек школьный двор, спросил у охранника про Оливию Торебю и попросил предупредить ее о своем приходе.

Оливия оказалась худенькой женщиной лет пятидесяти, с бледным изнуренным лицом. Она стояла, скрестив руки, и присматривала за детьми, которые болтались на кольцах и перекладинах игровой площадки. Время от времени кто-нибудь из ребят звал ее, иногда подбегал за какой-нибудь помощью.

— Оливия? Меня зовут Эрик Мария Барк, я врач. — Эрик протянул ей визитку.

— Врач, — повторила Оливия и сунула карточку в карман.

— Мне надо поговорить с вами о Роки Чюрклунде.

Истощенное лицо на несколько секунд напряглось, после чего приняло прежнее безучастное выражение.

— Опять полиция, — только и сказала Оливия.

— Я говорил с Роки Чюрклундом, и он…

— Я уже сказала, что не знаю никого с таким именем, — отрезала Оливия.

— Это мне известно, — терпеливо сказал Эрик. — Но он упоминал о вас.

— Я понятия не имею, откуда он знает мое имя.

Она увидела, как дети, игравшие в лошадку, накинули прыгалки «лошадке» на шею, кинулась к ним и переместила скакалку так, что теперь она обвила пояс.

— Вообще мой рабочий день закончен, — заметила она, вернувшись к Эрику.

— Дайте мне несколько минут.

— К сожалению, мне пора домой. Надо готовить развивающую беседу для двадцати двух детей. — Оливия пошла к зданию школы.

— Я уверен, что Роки Чюрклунда осудили за убийство, которого он не совершал, — сказал Эрик, торопливо шагая за ней.

— Печально слышать, но…

— Он был священником, но в то же время — героиновым наркоманом. Он использовал близких людей…

Оливия замерла в тени перед лестницей и повернулась к Эрику.

— Он был абсолютно беззастенчивым человеком, — проговорила она без выражения.

— Я понял это. Однако же он не заслужил приговора за убийство, которого не совершал.

Седая прядь упала Оливии на лоб, и она сдула волосы.

— У меня могут быть неприятности, если вначале я солгала полиции?

— Только если вы солгали в суде под присягой.

— Понятно, — сказала Оливия, и тонкие губы нервно дернулись.

Они сели на ступеньки. Оливия посмотрела на игровую площадку, ногтем сняла с джинсов соринку и кашлянула.

— В те времена я была совсем другим человеком и не хочу оказаться замешанной в этом теперь, — тихо пояснила она. — Но я знала его тогда, это правда.

— Он говорит, вы можете подтвердить его алиби.

— Могу, — согласилась она и тяжело сглотнула.

— Вы уверены?

Оливия кивнула; подбородок у нее задрожал, и она снова опустила взгляд.

— Прошло девять лет, — напомнил Эрик.

Оливия пыталась проглотить вставший в горле комок; она потерла под носом, подняла заблестевшие глаза и снова тяжело сглотнула.

— Мы были в пасторской усадьбе в Рённинге… он жил там, — начала она надтреснутым голосом.

— Мы говорим о вечере пятнадцатого апреля, — напомнил Эрик.

— Да. — Оливия быстро смахнула слезы со щек.

— Что вы помните?

У Оливии задрожали губы; она сильно укусила себя за нижнюю, чтобы собраться с духом, и шепотом проговорила:

— У нас была ломка. Мы начали в пятницу, и… в ночь на понедельник нам пришлось хуже всего…

— Вы уверены насчет даты?

Она кивнула и заговорила, больше не пытаясь унять дрожь в голосе:

— Мой мальчик умер в своей кроватке пятнадцатого… я обнаружила это на следующий день, внезапная младенческая смерть, это доказано, моей вины не было, но, если бы я осталась с ним, беды могло не случиться…

— Я очень сожалею…

— О Господи, — заплакала Оливия и поднялась.

Обхватив себя за плечи, Оливия отвернулась от школьного двора и заставила себя успокоиться, чтобы не дать горю излиться. Эрик предложил ей носовой платок, но она не заметила. Прерывисто дыша, она вытирала слезы.

— Много лет после этого мне хотелось просто умереть, — сказала она и снова тяжело сглотнула. — Но я уже не притрагивалась к наркотикам, ни с кем не спала… я никогда больше не беременела, у меня не было на это права, я… Он все забрал… ненавижу его за то, что он заставил меня попробовать героин, ненавижу за все…

Их разговор прервали — мяч закатился под лавку. Прибежал какой-то малыш, и Эрик дал Оливии свой платок.

— Ничего страшного, Маркус, — ласково сказала Оливия мальчику, который стоял, уставившись на нее и зажав мяч под мышкой. — Мне просто надо высморкаться.

Мальчик кивнул и убежал. Эрик подумал о блуждающих воспоминаниях Роки. В иные мгновения своего пребывания в Карсуддене он наверняка сознавал, что осужден безвинно и причиной тому — Эрик, нарушивший обещание.

— Оливия, — тихо сказал Эрик. — Я понимаю, что это нелегко, но готовы ли вы показать под присягой, что были с Роки в момент убийства?

— Да. — Женщина посмотрела ему в глаза.

Эрик поблагодарил — и тут увидел, что Нелли стоит за детской площадкой и наблюдает за ними. Он пошел назад к машине, размышляя над тем, заявит ли она на него, когда все узнает. Может быть, ему самому стоит прибегнуть к «закону Марии»[10], прежде чем Нелли сделает это.

Глава 66

Краска подсыхала; Эрик и Мадде осторожно сняли малярный скотч с плинтусов и рам — дверной и оконной, свернули плотную, неподатливую защитную бумагу и сняли целлофан с мебели, сдвинутой на середину комнаты. Даже после двух таблеток успокоительного в Эрике все еще перекатывалась тревога, когда он думал о священнике, просидевшем в заключении дольше, чем успела прожить Мадде, — из-за его, Эрика, лжи.

Они привели детскую в порядок, прежде чем в дверь позвонил курьер из пиццерии. Мадлен взяла Эрика за руку, и они пошли открывать.

— Здорово получилось? — спросила Джеки, когда они вошли на кухню.

— Ужасно здорово. — Мадде посмотрела на Эрика.

Снаружи, на улице, сквозь прозрачный солнечный свет накрапывал дождик, и день был приятно долгим, как в детстве. Эрик разрезал пиццу, разложил по тарелкам.

— Роботы едят пиццу, — довольным голосом заметила Мадде.

У девочки было умиротворенное лицо, а на сердце так легко, что она запела песенку из диснеевского мультфильма «Холодное сердце», хотя Джеки несколько раз порывалась сказать, что за столом не поют.

— Умный робот, — приговаривала Мадде, глядя на Эрика.

— А вдруг он, и правда, заржавеет? — улыбнулась Джеки — и тут почувствовала что-то у себя под ногой.

— Не заржавеет, — ответила девочка.

— Мадде, что это? — спросила Джеки и осторожно покачала упаковкой морфин-меда, который, видимо, выпал у Эрика из пиджака, висевшего на спинке стула.

— Это мое, — сказал он. — Просто упаковка альведона.

Эрик забрал таблетки и сунул в карман.

— Эрик, — начала Джеки, — можно попросить тебя об одолжении?.. У Мадде матч в среду, а я играю на вечерней службе в церкви Хессельбю… Не хочу обременять тебя, это вроде бы неправильно, но Росита, которая обычно приводит Мадде домой, всю неделю болеет.

— Хочешь, чтобы я забрал ее?

— Мама, я могу дойти сама, стадион всего-то в Эстермальме, — тут же сказала Мадде.

— Тебе категорически нельзя ходить по улице одной, — всполошилась Джеки.

— Я ее заберу, — пообещал Эрик.

— Там довольно опасная дорога, — серьезно пояснила Джеки.

— Лидингёвэген и Вальхаллавэген — черт знает что, — согласился Эрик.

— У нее есть ключ, и если у тебя дела, то оставаться не нужно. Я приду домой около восьми.

— Может быть, я даже успею посмотреть матч, — радостно сообщил Эрик Мадде.

— Эрик, я бесконечно благодарна, обещаю больше ни о чем не просить.

— Перестань, ясно, что я ее заберу. Мне даже приятно.

Джеки еле слышно прошептала «спасибо», и он встал, чтобы убрать со стола, — но в кармане рубашки зажужжал телефон.

Звонил Касиллас из районной больницы Карсуддена. После встречи с Оливией Торебю Эрик позвонил ему, спросил, какие у Роки Чюрклунда шансы на побывки и пробный выход за пределы больницы.

— Сегодня я разговаривал с административным судом, — начал Касиллас. — Ничего удивительного, что мы с тобой мыслим одинаково.

— Прекрасно, — сказал Эрик.

— Проблема в том, что Роки сам не хочет выписываться… твердит, что убил женщину и не заслужил свободы.

— Я могу поговорить с ним, — торопливо предложил Эрик.

— Только надо поспешить, чтобы успеть уладить дело до конца квартала.

Через полтора часа Эрик входил в бронированные двери отделения D-4; его провели по коридору, и он вышел в огороженный прогулочный двор. Все пациенты из отделения Роки совершили тяжкие преступления под влиянием серьезных психических заболеваний, но большинство благодаря лечению чувствовали себя неплохо и уже не были опасны.

За высокой решеткой стлалась живая изгородь. Кусты протягивали ветки сквозь прутья, словно просились в прогулочный двор.

Роки прищурился, глядя на идущего к нему по гравийной дорожке Эрика, — солнечного света не хватало.

— Сегодня нет вкусных таблеток, доктор?

— Увы.

Какой-то мужчина, остановившись поодаль, окликнул Роки, но тот не обратил внимания.

— Я встречался с Оливией Торебю, — начал Эрик.

— Кто это?

— Мы говорили о ней в прошлый раз… и она подтвердила твое алиби.

— Алиби по какому поводу?

— Убийство Ребекки Ханссон.

— Хорошо, — улыбнулся Роки и огромной ручищей пошевелил серые, как сталь, волосы.

— Она была героиновой наркоманкой, и ее свидетельство в то время вряд ли имело бы вес в суде, но теперь ты должен знать: все указывает на то, что ты невиновен.

— Ты имеешь в виду, что все это — по-настоящему? — с недоверием спросил Роки.

— Да.

— Алиби, — повторил Роки себе под нос.

— Оливия Торебю живет сейчас совсем другой жизнью, она уверена в своих показаниях. Вы были вместе, когда произошло убийство.

Роки не сводил глаз с Эрика.

— Так я не убивал Ребекку Ханссон? — спокойно спросил он.

— Думаю, не убивал. — Эрик не пытался отвести взгляд.

— Насколько она уверена? — У Роки напряглись челюсти.

— Она знает это наверняка, потому что вы вместе переживали ломку в ночь убийства… и в эту же ночь с ее сыном случилась внезапная младенческая смерть.

Роки кивнул и уставился в белесое небо.

— И ее слова соответствуют записи в регистре причин смерти, — закончил Эрик.

— Значит, все это дерьмо было ни за что, — сказал Роки, доставая из кармана джинсов мятую пачку сигарет.

— Она была наркоманкой, и я не думаю, что в суде первой инстанции ее свидетельство имело бы вес, — повторил Эрик.

— И все же я угодил сюда, но чувствовал бы себя по-другому, если бы знал…

Ветер дул между больничными корпусами, сквозняки поднимали пыль и мелкий мусор в лучах пробивающегося сквозь парковые деревья солнца. Мужчина, окликнувший Роки, направлялся к ним по гравийной площадке. Эрик видел его одутловатое от лекарств лицо и неказистые татуировки на щеках и лбу, когда он, шепча, прошел мимо них.

— Пора тебе дать согласие на пробную выписку…

— Почему бы и нет.

— Что будешь делать, когда выйдешь отсюда? — спросил Эрик.

— А как, по-твоему? — улыбнулся Роки и достал из пачки половинку сигареты.

— Не знаю.

— Преклоню колени и возблагодарю Господа, — сыронизировал Роки.

— Ты станешь свободным. Но твое алиби означает, что у нас с тобой есть еще одна тема для разговора.

— Мило.

— Я приезжаю сюда потому, что полиция ищет серийного убийцу, чьи преступления напоминают убийство Ребекки Ханссон.

— Повтори-ка.

Мягкий ветерок взъерошил пустой пакет, и тот полетел через прогулочный двор, словно освобожденный от закона времени.