Серебряный пояс Топилин Владимир

Исповедь княгини

Дождалась бабка Ветлужанка, когда поселок опустеет. Полдень. Все старатели на работах. Женщин не видно: кто по хозяйству хлопочет, другие — с мужиками на колодах золото бутарят. Дети поменьше в домах спрятались от жаркого солнца. Подростки отцу и матери помогают. Недолго осмотревшись в разные концы улицы, бабка Ветлужанка пошла вдоль забора, мимо грязных луж в золотоскупку к Ваське Тихонову. Знает старая, что приемщик золота в этот час один скучает за прилавком. Это ей на руку, чтобы лишних глаз не было.

Опираясь на посох, негромко укоряя свои годы, бабушка проворно добралась до площади к конторе, остановилась, долго крутила головой по сторонам. В питейном заведении — тишина. В рабочий час все люди на промысле, за кружкой вина никого не застанешь. У коновязи дремлет пара лошадей. Одна Мишки Стелькина. Вторая — его помощника Ваньки Лопухова. Вероятно, оба сейчас почивают после вкусного обеда. Им что? Землю не кидать, за прилавком не стоять. За них это делают другие.

Полностью убедившись, что ее не видят, бабка Ветлужанка подошла к золотоскупке, дернула на себя ручку двери. Та со скрипом отворилась. Бабка проворно шагнула вовнутрь помещения. За прилавком сидит Васька Тихонов, дремлет над ворохом бумаг. Делает вид, что просматривает отчеты о приемке драгоценного металла. Увидев бабку, недовольно растянул губы в брезгливой улыбке. Он был разочарован, что не закрыл на крючок дверь, и какая-то бабка не дает ему спать. В помещении тихо, прохладно. Лишь в стеклянное окошко бьются мухи, да за толстой стеной слышен громогласный храп Мишки Стелькина.

— Чего тебе, старая? — открыто зевая, спросил Васька, приподнимаясь навстречу посетительнице.

— Дело у меня к тебе! — негромко проговорила бабка Ветлужанка.

— Какое может быть дело в такой час? — недовольно заворчал приемщик, стараясь как можно скорее избавиться от несвоевременной нарушительницы покоя. — Приходи потом, когда все будут золото сдавать.

— Потом нельзя, глаз много.

— Вот еще… что у тебя за дело такое? — усмехнулся Васька, потягиваясь до хруста костей в позвоночнике. — Никак, самородок нашла у себя в подполье?

— Нет, самородка нет, — серьезно ответила старуха и внимательно посмотрела Ваське в глаза. — Весточку мне надо передать.

— Кому это весточку? Уж не деду ли своему, на тот свет?

— Нет уж, не смейся. К деду своему я сама скоро пойду, дай срок. А вот при жизни мне еще надо ему все рассказать.

— Что рассказать? Кому рассказать? — разминая затекшую спину, не понимал Васька.

— Ну, это тебе знать не надобно. А вот весточку ему передай.

С этими словами бабка Ветлужанка положила на чашу весов небольшой, размером с ноготь, камешек желтого цвета:

— Возьми. Скажи, что у меня к нему дело срочное есть, пусть приезжает, как сможет.

— Что это? — тупо рассматривая камень, хлопал глазами золотоскупщик. — Ты что, бабуля, вместо самородка мне камни даешь? Или думаешь, я дурак?

— Однако, милок, ты совсем тутака заспался. Не золото я тебе пришла сдавать: Власа мне кликать надо!

— Какого Власа?.. — удивленно отвалив нижнюю челюсть, порозовел щеками Васька и вдруг догадался: — Бердюгина, что ли?

— Слава богу! — перекрестилась Ветлужанка. — Наконец-то, отелился. Ему ж, милок, ему! Кому же боле? Али ты совсем запамятовал, для какой надобности ты тут обязанность имеешь?

— Ты откуда все знаешь, для чего я тут сижу? — шокированно выдавливая из себя необходимые слова, едва слышно произнес Васька Тихонов.

— Что ж тут такого? Знаю, да и все, — равнодушно пожала плечами старушка и направилась к выходу.

Возле двери Ветлужанка остановилась, повернулась назад, подняла для важности информации крючковатый палец и, сузив глаза, дополнила:

— Про перстень не забудь сказать!

— Про какой перстень?

— Тот, что с синеньким камушком. Он знает, про какой. Скажи, что это перстень мой был!

Еще раз сурово посмотрев на золотоскупщика, бабка проворно хлопнула за собой дверью. Ушла, оставила Ваську одного с сумбуром неопределенных, любопытных мыслей в голове.

Влас Бердюгин не стал задерживать с визитом к уважаемой, старой старательнице. Удивившись знаку не меньше Васьки Тихонова, Бедовый с Гришкой Берестовым на третью ночь был у покосившегося домика бабки Ветлужанки. Негромко постучав в ветхое оконце, Влас услышал приглашение войти. Оставив Григория сторожить лошадей и дом от чужих ушей, Бедовый вошел в избушку.

— Входи-входи, мил человек! — зажигая приготовленную лучинку, суетилась бабушка, указала на чурку возле печи. — Будь добр, присаживайся! Одначесь, здравствуй, долгожданный! — и протянула для приветствия сухую ладошку.

— Доброго здравия желаю! — добродушно ответил ночной гость и сразу перешел к делу. — По какому поводу звала?

— Дык, про свой перстень поведать хочу, — хитро улыбнулась бабка. — Который у тебя в левом кармане сейчас лежит.

— Откуда все знаешь? — доставая украшение, продолжал удивляться Влас. — Вроде как мало кто в дело посвящен.

— Мало или нет, на то воля Божья! — перекрестилась Ветлужанка. — А только одно сказать хочу. Рано или поздно все утерянные вещи когда-то к хозяину ворочаются, — взяла перстень в руки, поднесла к глазам, тихо засмеялась. — Мой это камень! Как есть мой!..

— Где же ты его взяла? Как перстень к тебе попал?!

— А не брала я его нигде. От матери украшение досталось. Как мать помирала, так мне его и передала.

— Это как получается, столько лет прошло, как мать умерла, а ты его никому не показывала?

— А зачем кому-то казать, на себя горе кликать? Сам знаешь, золото горе да зло несет. Хороший человек словом не обмолвится. А плохой в душе зависть затаит. Потому и не показывала я его никому. Вот тутака, — Ветлужанка показала на жестяную коробочку из-под китайского чая на полке, — он, разлюбезный, и лежал всю жисть мою!

— А как же он матери достался? Простые люди такую дороговизну не имеют. Перстень-то с буковками, фамильный. Неужели семья ваша из богатого рода? — испытывая любопытство, не переставал задавать вопросы бабке Ветлужанке Влас Бердюгин.

— Дык, так оно и есть. Маманя сказывала: проживали мы тогда там, — махнула рукой на запад, — в самом граде Питере. Дед мой, Александр Николаевич, при дворе место имел, у самой царицы в послушниках ходил двадцать лет.

— У какой царицы? — высоко поднял брови Влас.

— Не сказала я разве? Дык, у Катерины. Большое уважение при службе было, ордена за покладное начало по железному делу. Был главным над ружейными мастерами. Пушки отливали и ружья для армии ковали. Сами министры к нему за советом ходили. Дом каменный был у нас через реку против дворца. Маманя сказывала, каждое утро дед в параде в карету садился, во дворец ехал, а вечером возвращался. И все бы ладно складывалось, да только маманя моя выросла. Исполнилось ей шестнадцать лет. Дед мой хотел ее ко двору приблизить, так оно и получилось. Поставили ее к фрейлинам сначала, на платья царице красоту наводить. А уж одевали Катерину дамы выше! — указала пальцем в провисший потолок. — Однако пришло время, пригласили маманю мою на балы, вроде как служить. Там ее заметил немец один, из Ермании высокий фетр. Надо сказать, маманя моя красавица была, лицом приглядна, свежа, целомудренна, улыбкой мила, культуры общения знала. Так вот, немец тот приметил ее на балу. Шибко она ему приглянулась. Танец затеял, культурные речи говорил. А к концу бала к царице с намерением: хочу, мол, эту девушку сегодня в своих партанентах видеть. Иначе договор не подпишем. Немец тот как раз в Рассею с бумагами приезжал. Наутро царице надо его руку с пером видеть на бумаге, а тот ни в какую! Если, мол, Татьяны, так звали маманю мою, у меня в постели не будет, уеду, не подписавши бумаг. Что тут началось! Царица ему других фрейлин предлагает, одна другой лучше, как раз для ласок гостям готовых. Но тот ни в какую. Дед говорил, царица была строга к распутству. Если девица честна, так силой ее не тянула, определялась с желанием. Здесь же делать нечего. Договор тот большую силу имел. Призвала Катерина деда на уединение, изложила свое требование. Дед, конечно, на это не согласился. Наш род в чести был! Поэтому и сватались к моей мамане разные министры. Да только маманя всем отказывала. Любила другого, молодого охвицера. Тот на службе был, в войсках. Договор у них был, через два года свидеться. Может, потом и свадьба бы состоялась. Ну, да разговор о другом. О чем это я, дай бог памяти?

— Дед не согласился… — напомнил Влас.

— Дык вот, — продолжала бабка Ветлужанка. — Дед не согласился, схватил маманю, в карету и домой увез. Немец тот соглашение не подписал, дело расстроилось. Царица на деда осерчала за это дело, прогнала со двора, чина лишила. Несмотря на заслуги, дом отобрала, отправила его на Каменный пояс. Поезжай, говорит, из столицы, там пушки лей. Делать было нечего, поехали. На Каменном поясе в то время большое дело затевалось, железные заводы открывались. Вот мы туда семьей с пожитками и перебрались. Обидно, конечно, да что поделаешь! Тогда слово царское суровое было. Могли за один день в князи ни за что произвести, а могли и четвертовать. Царица вскорости представилась, — перекрестилась, — про дело наше все забыли. Только сказывали, слухи доходили, немцы царице хотели плохой чугун продавать, слабый. На четвертый выстрел чугун лопался. Что тот посол подпись не поставил — благое дело было! Перед смертью царица винилась, хотела деда назад призвать. Однако бумага на милость так и не пришла. Может, в дороге затерялась. Или из-за болезни своей царица об указе запамятовала.

Бабка Ветлужанка приостановилась ненадолго, внимательно посмотрела Власу в глаза: интересно ему или нет? Вероятно, Бедовый в это время был одним из редких слушателей, кому она рассказывала свои воспоминания. А может, и единственным.

Встретив любопытный взгляд собеседника, старушка душевно, с удовольствием вздохнула, продолжила:

— Так вот, одначесь, как прибыли мы на новое место жительства, все по-другому сталось. Денег не хватало. Большую часть фамильных драгоценностей по нужде продали. Другую часть дед в дело пустил, новые работы открыл. Маманя сказывала, вскорости он придумал, как на чугун воздух дуть. От этого пушки получались крепкие и легкие, ядра далее летели. Да только этот секрет у него старший мастер себе взял, будто он все придумал. А дед в стороне остался. Недолго дед переживал несправедливость, вскорости помер. А за ним и бабка. Осталась маманя тогда одна.

— А что же офицер тот?

— Какой охвицер? — удивилась рассказчица, но тут же вспомнила, несколькими словами укорила свою старость, память и открылась дальше. — Охвицер тот так боле и не явился. Как узнал, что нас от двора удалили, так и бросил писать невесте. Маманя его долго любила, писала, но он так и не ответил. Плохим человеком оказался.

Бабка Ветлужанка зажгла новую лучину, какое-то время смотрела на разгоравшийся огонь, поправила на голове платок, тяжело выдохнула:

— Тяжело мамане тогда было. Пробивалась уроками хранцузского в благородных семьях, учила детей. Едва зарабатывала себе на жизнь. Как я толковала, замуж долго не выходила, все того охвицера ждала, думала приедет, заберет. Одначесь, лет пять прошло или чуть больше. Пора было семьей в жизни определяться. Маманя моя, как я говорила, большая красавица была. Многие к ней сватались из хороших семей: богатые, в состоянии. А только вышла она за мастера литейного цеха Антонова Григория, — бабка склонила голову, будто представляясь. — Ведь по батюшке я Григорьевна. А хвамилия — Антонова. Ну, дак вот. Батюшка то мой, Царствие Небесное — перекрестилась, — непутевым оказался, пьяница. Многие тогда мамане говорили, в какой хомут голову толкаешь. Да только той все едино было, устала от нужды да одиночества. Как прошло венчание матушки да батюшки, сразу все хорошо было. Год-два прожили, я народилась. А потом тятя запил. Да так я тебе скажу загульно, что остановить невозможно было. А потом вдруг обнаружились в казне большие недостатки: тятя прокутил деньги. Его сразу хотели на каторгу сослать, потом пожалели. Сюда, в Сибирь, с семьей отправили, на Ирбейский рудник по литейному делу. Только и тут он не держался, пить продолжал. А вскорости от вина сгорел. Вот тогда мы с маманей по-настоящему горе познали. Мне тогда лет восемь было или чуть больше. Жили в рабочем, семейном бараке на сто человек. Маманя работала прачкой. Я полы мыла, дрова, воду носила, печи топила.

— А что же вы назад не вернулись? — выбрав момент, пока бабка Ветлужанка замолчит, в удивлении спросил Влас.

— Кто же нас где ждал? Денег вернуться назад не было.

— А перстень? Его же можно было продать!..

— Перстень — это было единственное доказательство нашего причастия к дворянскому роду. Маманя все верила, что наступят другие времена, у нас будут деньги, мы вернемся назад в Петербург, покажем перстень царским глазам, и тогда нам вернут дом и положение… А потом, одначесь, как война с хранцузом прошла, слух по народу прокатился, кто в войне не был, назад не возвращаться — на каторгу ссылали.

— Какие же вы… наивные были, — тяжело усмехнулся Бедовый. — Верить в такую сказку, что за перстень вам вернут былую честь и славу…

— Мобуть, ты и прав, — согласилась Ветлужанка. — А только вера твердая была. Раньше фамилия графа Тихонова в высшем свете у всех на устах с большим почетом и уважением называлась. На том надеждой и жили!

— А как же ты здесь, на золотых приисках, оказалась?

— Как и все, — ответила просто бабка Ветлужанка. — В те глухие годы по всей Россее слух о богатимых золотом местах катился. Люди кажон год толпами пешком шли, на лошадях ехали. Переселенцы-страдальцы искали свое счастье в желтых камнях. Только никто не нашел. Золота тутака и правда много было. Старатели крупинки по ручьям да осыпям собирали, как глухари камешки. Это уже потом, позже лоток да колоду испытали. Тогда собирателей так и звали — глухари. Бергало — это уже потом называть старателей стали, много позже. Бывало, смотришь со стороны, а мужики да бабы, кто во что одет, босиком в холодной воде борбаются, руками да пальцами песок перебирают. Знамо бы, что так нельзя делать, никогда в воду не полезла! Вот видишь, какие у меня пальцы? — показала Власу изуродованные подагрой руки. — Ноги не гнутся, как на ботогах хожу. Боли лютые, ночами деваться некуда. Хорошо вот, кошка у меня, — ласково погладила пригревшуюся на нарах кошку. — Лучший дохтор! Как суставы заболят, я ее на больное место ложу, она боль и забирает.

— Если золота много было, почему все бедные да несчастные? — перевел Влас разговор на интересующую его тему.

— Эх, мил человек! — покачала головой старушка и заблестела страдальческой слезой. — Сам знаешь: на золоте не будешь богатым, а будешь горбатым! Кто сам желтый камень добывал, давно там лежит, — указала рукой на стену, где, по предположениям, находилось старательское кладбище. Другой, умный, золото дешево купит, да продаст дороже. Те и пользуются, купцы да золотоскупщики называются. Большая беда в тайге — харчи. Кушать всегда хочется. Сухари да крупы шибко дорогие были. Бывало, к осени насобираешь золота полторбы! Ох, ужо и радость на сердце! Надо бы торбу на плечи брать, да бежать отсель, не оборачиваться. Ан, нет. Того купить хочется, другого. Платье али одежку какую. Еды про запас. А там смотришь — от золота одни оденки остались. Ну, думаешь, на будущий сезон обязательно фарт будет, тогда из тайги можно будет выбираться. И так — кажон год. Еще горе большое — спирт. Как загуляет мужик, а с ним баба, считай, все пропало. Все золото спустят, которое есть. И так было почти у каждого. Мы когда с маманей сюда, на Серебряный пояс, пришли, тутака домов не было. В шалаше спали, у костра, под открытым небом. Потом землянку выкопали. Зиму тут никто не жил — сильно люто было. Назад, на рудник, возвращались. Тяжело было без мужика. Маманя долго плакала, потом, одначесь, согласилась меня выдать замуж в старательскую семью, за Константина, в четырнадцать годов. У них много мужиков в семье было. Домик дружно поставили, жить стали. У меня дети пошли. Так и осели. Маманя вскоре после моей свадьбы померла от тоски. Молодая еще была: сорока годин не было. А замуж боле так и не ходила, хотя сватали часто. Муж мой, дети, все тутака, на золоте кончились. Одна я осталась, век коротаю. Так вот и живу! — закончила бабка Ветлужанка и грустно улыбнулась сухими губами.

— Да уж… — не зная, что ответить, выдавил Влас и выдал точное определение: — Нищая графиня!

— Что? — не поняла старушка.

— Я говорю, как судьба людей бросает из крайности в крайность. От богатого стола оскудели жернова. Кабы не тот немец, жила бы сейчас припеваючи в столице!

— Мобуть, и жила. Да только на кой мне та жизнь, которую я не видовала? Вот ужо, скоро дни мои кончатся, а я ни о чем не жалею. Годы — мое богатство! В этой жизни у меня тоже счастливых дней хватало. Кто знает, как бы там, в Питере, жизнь сложилась. Из князя в грязи недолго упасть. А здесь все ясно и понятно. Люди тутака простые, душой богатые. Как у одного горе, всем миром на помощь приходят. Вскорости вот помирать собираюсь, точно знаю. Так не бросят в доме гнить, достойно похоронят. И добрым словом помянут!

Ну, уж ты, бабуля, на себя наговариваешь! — решил приободрить ее Влас. — Тебе еще жить можно. Какие твои годы?

— Дык, ныне по счету будет девяносто пять, — просто ответила Ветлужанка. — Маманя меня в свое время грамоте, как могла, обучила. Считать умею и буквы знаю. А помереть — точно помру. Собака прошлой осенью померла. Вот кошка помрет, и я за ней. Потому и перстень свой Ему отдала… На кой он мне? В гроб с собой не возьму. Людям не отдам, потому как от него горе одно да зависть будет.

— Кому отдала? — в нетерпении перебил Влас.

— Дык, как кому? Сыну Господнему, Иисусу Христу. Для укрепления Веры нашей.

— Богу? — начал кое что понимать Бедовый. — Как отдала? Через кого?

— Через отца Петра. Два года почитай как прошло. На Покрова и отдала.

— Отцу Петру? Петруше, что ли?

— Так оно и есть. Когда отец Петр службу правил, так в мешочек положила.

— Кто-нибудь видел, как ты перстень в мешочек клала?

— Дык, хто мог видеть? Никто не видел. Я его как в кулачке держала, так руку зажатой и опустила.

— Петруша!.. — не верил своим ушам Влас, а сам лихорадочно соображал: «Не может быть!.. Так вот, значит, где ниточка оборвалась! Неужели это он и есть наводчик?»

— Вижу я, ты рассеян, думу думаешь, — продолжала между тем бабка Ветлужанка. — Однако дело тебе представилось загадку разгадать. Знаю я, что ты ее разгадаешь. Не хочу тебя спрашивать, откуда у тебя мой перстень появился, догадываюсь. Не хочу верить, что он через Петрушу, Господнего ставленника, в плохие руки попал. Здесь клубочек много запутаннее. Об одном тебя прошу. Когда все кончится, отдай перстень сам в надежные руки служителей Спасского собора. Так будет лучше. А теперь прощай! Многое я тебе сказала. Не говори никому, что я графская дочка. У людей разные языки. Пусть моя тайна умрет вместе со мной. Все. Уходи.

Мне на покой надо. Колени клещами выворачивает. Руки тисками разрываются. Надо мне свою Мурку ближе к боли класть, чтобы до утра дожить.

С этими словами бабка Ветлужанка повернулась к Власу спиной, прошла к нарам, накрытым старыми одеялами, присела на краешек постели. Бедовый прошел к двери, на которой не было ни крючка для запора, ни щеколды для замка, у порога остановился:

— В народе у тебя одно имя: бабка Ветлужанка. Почему зовут тебя так?

— Дык, потому, что стою денно у своих ворот, как та вон, заломленная талина у ручья. Сколько помню себя, она там всегда стоит, и годы ее не берут. Один корень отживет, на его месте новый вырастает. Один пруток засохнет, рядом другая почка лопается. Может, в этом есть смысл жизни, давать дорогу молодым. Вот меня люди так и прозвали, ровесницей ветлы — бабкой Ветлужанкой!

— А как же твое настоящее имя?

— Катериной меня зовут. В честь Императрицы, изменившей судьбу рода нашего, — и с гордостью, статно выправила грудь. — Графиня Екатерина Григорьевна Тихонова!

— Как же так? Она вашему роду столько горя принесла, а матушка твоя, нарекая тебя, зла не помнила? — не понимая логики, вскинул брови Бедовый.

— Во зле надежды нет! — просто ответила бабка Ветлужанка. — Не помни зла человеческого, и душа твоя не зачерствеет, сердце не засохнет, помыслы будут светлыми и чистыми. Будь таким — и воздастся тебе за это! Не на том свете, а на этом, при жизни люди будут чтить имя твое как благодать совершенную! На том и должен держаться мир первозданный!

С этими словами бабка дунула на лучину. В избе стало темно.

Влас шагнул за порог, осторожно закрыл за собой дверь. В голове — сумбур. Рассказ старой старательницы, оказавшейся графиней, произвел на него несравнимое ни с какими другими судьбами впечатление. Жизненный путь рода Тихоновых, как злая сказка о перевоплощении красавицы в чудовище. Вот уж действительно, из князя в грязи. Неисповедимы пути твои, коварный кузнец человеческих судеб. Поставить бы в этой истории добрую точку после славного конца, доказать справедливость победы добра над злом, вернуть Екатерине Григорьевне Тихоновой принадлежащий ей титул высокосветской графини. Да только слишком запутаны вожжи старой истории. После векового отрешения, смены нескольких поколений дома Романовых сейчас вряд ли кто вспомнит графа Тихонова. В головах правителей мира сего другие, более важные заботы. Да и кто сейчас поверит в исповедь никому не известной старушки? Как не поверят ей в истинную принадлежность фамильной ценности бирюзового перстня. Скажут, украла, купила, нашла. Вдобавок к досточтимому, уважительному возрасту бабке Ветлужанке припишут старческий маразм.

Хоровод мыслей Власа метался от раскаленной печи к ледяной проруби. Бедовый не мог поверить в тесную связь Петруши с бандитами. Если он действительно наводчик, то какой тяжелый крест грешника висит на его шее под видом представителя Всевышнего? Это было невозможно представить. Но если допустить мысль, что кто-то украл у него перстень, следствие опять упирается в тупик: кто это мог быть?

Западня для самородка

Узкая дорога вьется по займищу таежной реки. Скалистые прижимы с правой стороны, беспокойный Кизир с левого бока образуют многочисленные препятствия для передвижения. Избитый сотнями тысяч лошадиных ног путь мечется по прибрежному займищу загнанным зайцем, взбирается на крутые перевалы, падает с крутого склона пикирующим ястребом, скользит змеей у самой воды под вертикальными скалами и вновь углубляется в густой, высокоствольный лес. Вытягивая на пригорок груженые телеги, утопая в грязи, лошади храпят от натуги, хрустят на зубах удилами, тяжело дышат взмыленными боками. Возчики понукают бедных животных, бьют хлыстами, ругают проклятую дорогу. Оглобли трещат под напором напряжения. Колеса стонут под давлением. Грязь чавкает под ногами копыт. Давая коню короткий отдых, кто-то разводит костер. Другой хозяин с гонором кричит на горячего мерина, не давая ему пить. Одни везут продукты на золотые прииски. Другие, им навстречу, торопятся в город на рынок.

Дорога жизни. Золотой путь, соединяющий глухие, таежные прииски и уездную губернию. Когда впервые здесь ступила нога человека, неизвестно. Сколько лет по взбитой грязью трассе передвигаются продуктовые караваны, не знает никто. Как много было вывезено из тайги золота, невозможно представить. Сколько людских душ принял в себя Батюшка Кизир, ведают его холодные воды. В определениях топонимических терминов с тюркского языка Кизир переводится как Режущий. Стремительная, холодная вода на всем своем протяжении режет многочисленные каменные преграды, раздвигает горы, точит камни, срывает с берегов своих могучие кедры, дробит в щепу зажатых скалистыми тисками порогах отжившие деревья. Буйный, неукротимый нрав Кизира невозможно понять. За один час от дождя и подтаявшего снега река может поднять уровень воды на полтора метра. И тут же укротить свой пыл под ласковыми лучами солнца до спокойного состояния. Коварные, непроходимые пороги ежегодно забирают положенную дань жертвоприношения человеческими душами. Но в опытных, лоцманских ладонях Кизир — верный друг и помощник человеку. Многие охотники, рыбаки, перевозчики всевозможного груза поднимают вверх по реке на шестах утлые долбленки. Умело используя прибрежные струи и прибой, матерые сплавщики уверенно ведут свои проверенные на прочность временем лодки. Вверх по реке — на шестах. Вниз по течению — на лопашне (лопатке). Перевозить груз на семиметровой лодке-долбленке легче, быстрее, проще, чем на лошади. Многие артельщики пользуются этими условиями, имеют договор с местными лоцманами, которые за определенную плату доставляют продукты и товар до конечного пункта назначения — таежного поселка Зимовье. Там конная тропа прощается с Кизиром, уходит тайгой в сторону от реки, на многочисленные прииски Серебряного пояса и поймы реки Чибижек. Однако значительная часть старателей раз в году на лошадях — верхом и на телегах — самостоятельно посещают центр цивилизации, городские рынки уездного города. Поэтому два сопредельных пути, водный, по Кизиру, и берегом реки на конях, продолжают оживленную транспортную систему сообщения в благоприятное, бесснежное время года.

На всем протяжении пути сообщения от Зимовья до поселка Курагино — около шестидесяти верст — река и конная тропа неразлучны друг с другом, как ветер и горы. Выбирая проверенное временем и условиями направление, дорога идет по прибрежной кромке речного прибоя, редко, ненадолго углубляясь в займище и на поворотах в густой, пойменный лес. Много раз тропа теснится между скалами и водой. Таким образом, путник на берегу с тропы почти всегда хорошо видит реку и что на ней происходит. В свою очередь с лодки лоцман прекрасно наблюдает проезжающих по конной тропе людей.

В светлое время суток на реке и берегу многолюдно. Одна за другой, с небольшим промежутком, плывут вверх и вниз лодки. То там, то здесь слышны настойчивые окрики погонщиков лошадей. К вечеру оживление прекращается. Редкий запоздалый коногон торопит свою уставшую кобылу до ближайшей деревни. Да припозднившийся лоцман торопит лопашней юркую посудину по хмельным перекатам. Темное время суток — смутная пора. Мало кто из рыбаков под звездным небом кидает на плесе свою рыболовную сеть — режевку в поисках достойного улова хариуса. Редко кто из путников направляет по тропе в ночь измученного коня. Не потому, что кто-то боится зверя лютого, а оттого, что на тропе иногда шалят залетные шаромыги.

Теплый, июньский день клонится к закату. Уставшее за день солнышко завалилось за ребристый перевал. Длинные тени гор вытянулись до линии горизонта. Влажный от реки воздух наполнил прибрежную пойму займища приятной прохладой. Легкий, восточный ветерок рябит тихие плесы Батюшки Кизира. Где-то впереди волнуется, расплескиваясь волнами, речной перекат. От порывов благоприятного дуновения потоков воздуха шумит, качаясь, хвойный лес. Противоборство перемены времени суток разбивает восприятие близкой ночи. В лесу все так же чисто и светло, как днем.

Поверхность реки отливает перевернутым бирюзовым небом. На зеркальной поверхности тягучего плеса играют, образуя круги, проворные, серебристые хариусы. Вниз по течению, на небольшом расстоянии от берега, медленно спускается осиновая семиметровая лодка-долбленка. В носу и на корме два рыбака замахиваются по сторонам лодки удочками. Лоцман на корме изредка натягивает веревку, отрывая со дна камень-якорь. Носовой, не обращая внимания на мушку-обманку, внимательно наблюдает за прибрежными кустами. В лодке под брезентом уложен какой-то груз.

Лоцман не спешит. Удерживая якорем прочную посудину, бывалый таежник задерживает долбленку от скорости течения. Для неторопливого сплава есть уважительная причина. На берегу, по тропе, параллельно лодке движется одинокая подвода. Трое мужиков везут на телеге немудреный скарб. На первый взгляд кажется, что рыбаки и обозники независимы друг от друга. Однако на деле все по-другому. Лодка и телега — общая связь задуманного плана. Люди на берегу и на реке — звенья одной цепи. Цепь — хорошо продуманная теория уничтожения разбойников, промышляющих грабежами старателей-золотарей.

Неторопливо понукая своего коня, Григорий Феоктистович Панов спокойно осматривает ближайшие скалы, где могут притаиться враги. Григорий Усольцев и Иван Панов идут рядом с телегой. Спрятанное от любопытных глаз оружие готово к стрельбе. На некотором расстоянии за ними двигается еще одна подвода. Конем управляет Иван Мамаев. С ним рядом, переодетые в женские одежды, шагают трое стрелков. Рыбаки на лодке — надежный щит защиты людей на берегу. Впереди, на носу долбленки, размахивая удочкой, стоит десятник Карабаев. Опытный лоцман на корме лодки — Иван Зырянов из поселка Кордово. Под брезентом, с карабинами в руках притихли трое казаков. Вверху по реке на видимом расстоянии медленно плывет еще одна лодка с четырьмя стрелками. Один из них спрятался под брезентом — это Влас Бердюгин. Люди на берегу и на лодках играют роли обычных обывателей, путешествующих по своим делам. Однако есть завистливые, коварные уши, предполагающие, что на первой подводе в большой кожаной сумке перевозится тяжелый, дорогостоящий самородок весом двадцать пять килограммов. Но не знают злые люди, что под видом золота перевозится обычный кусок свинца, окрашенный желтой краской.

Десять дней понадобилось Федору Посохову для бумажной работы. Чернила и перо исписали пятьдесят листов дорогой, казенной бумаги. Десятки старательских фамилий Серебряного пояса с подробным описанием дат и встреч легли в основательную форму отчета вверенного помощника Власа Бердюгина. Точные приметы, характеры, поведение и реакция людей на слух о мнимом самородке могли бы стать интригующим романом любого уважаемого писателя. Да только Федор Посохов хорошо знает, что толстая папка отчета вряд ли дойдет до широкого круга читателей. Уголовное дело — удел пыльного архива тайной полиции. Стражам закона категорически запрещено разглашать секреты поиска разбойных людей. Тонкие листы бумаги, исписанные мелким почерком Федора, в лучшем случае послужат документальным уроком для начинающих агентов сыска. Опыт наследия должен подкрепляться зарегистрированными фактами прошлого, чтобы в будущем история не наступила на собственные грабли.

Старатели нового прииска как могли помогали Власу Бердюгину. Искоренение разбойничьей банды носило праведное наследие справедливости. Память о погибших товарищах, людях тайги, простых мужиках, потерявшихся на золотоносных тропах, подогревала возмущенное сознание артельщиков. Слишком много бергало погибли из-за коварной алчности зарвавшихся лиходеев. Люди пропадали каждый год. Нервное напряжение за завтрашний день вызывало возмущение и страх в сознании каждого, кто так или иначе был связан с промыслом золота: кто знает, чья очередь будет следующей. Кто получит пулю за горсть благородного металла? На чью голову упадет безжалостный топор? Кому в сердце ударит холодный, острый нож? Поимка разбойников была общим делом всех старателей Серебряного пояса. Всеобщий интерес наказания убийц порождал положительное отношение к задуманному плану. И хотя в это дело был посвящен ограниченный круг людей, Влас Бердюгин не сомневался в конечном результате. Он твердо верил, что рано или поздно преступники будут пойманы.

Одновременно с документальной описью любопытных лиц на Казанцевском прииске (так первоначально среди старателей называлось новое месторождение, открытое дедом Павлом), в городе была установлена тайная слежка за отцом Петром. Тайна бирюзового перстня не давала Власу покоя. Он не мог поверить, что Петруша был связан с бандитами. Однако беседа с прямой наследницей перстня, бабкой Ветлужанкой, давала противоречивые факты. Старушка сама отдала драгоценное украшение в его руки. Как перстень оказался в руках бандита, оставалось загадкой.

Несмотря на усердную бумажную работу Федора Посохова, Влас Бердюгин не мог дать точное определение подозреваемых лиц. Любопытных людей, желающих посмотреть на новое месторождение золота, было так много, что определиться в границах завистливых глаз не имело возможности. Люди приходили и приезжали на прииск каждый день по одному и группами, знакомые и неизвестные, доброжелательные и подозрительные, заискивающие и скрытные. Выход материнской золотоносной жилы на поверхность земли в необычном для промысла месте — на горе — порождал невероятные слухи по всей округе Серебряного пояса. Кто-то говорил, что артельщики гребут золото лопатами. Другие верили в баснословные самородки размером с конскую голову. Каждый хотел пытать старательскую удачу рядом с Казанцевским прииском. Одни с доброго разрешения, другие наглостью пытались завоевать хоть один шурф на богатейшем участке. Артельщики ежедневно пополняли ряды новых врагов. Постоянные стычки, драки, угрозы и предупреждения с той и другой стороны приводили людей в нервное напряжение. Оставалось удивляться, как до настоящего времени разрешение проблемы не привело к смертоубийству. Понятно, что в этой сплошной перипетии жестоких отношений выявить круг подозреваемых в разбойных нападениях было невозможно. Золотая лихорадка затмила сознание каждого старателя, кто желал набить карманы бешеным металлом. В этой ситуации можно было думать на каждого, кто во зле насылал на хозяев прииска дурное слово, грозил скорым возмездием или, стараясь притупить бдительность, заискивая, вымаливал у мужиков разрешения на работы рядом. Таковых было много около пятидесяти групп по три-четыре человека. Знакомые и родственники. Близкие и чужаки. Соседи и залетные старатели с разных деревень Минусинского уезда. Повальное нашествие в некотором роде напоминало щедрый урожай кедрового ореха на небольшом участке тайги, куда слетаются и сбегаются все птицы и звери со всей округи. Однако самый пик золотого хаоса начался после мнимого слуха о находке золотого самородка. Стоило деду Павлу показать муляж свинца трем парам глаз, как лихорадка охватила любого старателя Серебряного пояса, кто так или иначе был связан с промыслом благородного металла. И стар, и мал шли на Казанцевский прииск группами и поодиночке. Каждый желал посмотреть редкое чудо природы. Не часто старателям попадаются золотые самородки больших размеров. Многие не видят слитки всю жизнь. Но каждый бергало стремится найти свой фарт.

С мнимой находкой золотого самородка у каждого старателя возникают сотни вопросов: где нашли самородок, как нашли, на какой глубине? Любой опытный золотоискатель знает, что один самородок быть не может. Если нашел один, значит, рядом есть еще! Закономерность, как три отрицательные заповеди, тут же порождает алчность, корысть, зависть. От них исходят все дальнейшие беды. Может, кто-то уже наточил нож, отлил пули или собрал недовольную команду мужиков. Никто не хочет признавать законный земельный отвод. При виде самородка у многих загорелись глаза, проснулся звериный инстинкт: добыл сам — поделись с товарищем. Ситуация накалилась до предела. Никто не знает, что у артельщиков Казанцевского прииска всего лишь муляж. Тут и до греховного кровопролития недалеко. Чтобы этого не случилось, Влас Бердюгин определил скорый выход в дорогу. Дед Павел постарался довести назначенное время до некоторых лиц. Операция по уничтожению банды началась ранним утром жаркого июля.

Все сталось так, как было обговорено заранее короткими, летними ночами. Согласные на операцию артельщики выехали в глухую ночь. Сначала верхом, а потом на телегах. Григорий Феоктистович, Гришка Усольцев, Иван Панов и Иван Мамаев на двух лошадях повезли муляж самородка в уездный город. Первый участок пути, до берега Кизира к поселку Зимовье, мужики преодолели быстро, без каких-то приключений. Мозг задуманной операции — Влас Бердюгин — точно рассчитал время и место возможного нападения на обозников. В светлое время суток, днем, на большаке, при большом передвижении народа вероятность грабежа маловероятна. Удобное место — поздним вечером, в сумерках, где-то на узкой тропе у реки. Так легче и быстрее заметать следы преступления. Так ли это или по-другому, нашим героям предстояло проверить на себе.

Добравшись до Зимовья, артельщики надолго задержались. Второй, самый опасный, наиболее вероятный нападению участок передвижения — вниз по реке от Зимовья до таежного поселка Кордово — Влас Бердюгин приказал проходить ближе к вечеру. Намеренно продлевая время, мужики долго искали телеги, потом чинили якобы сломанные оглобли, заново ковали лошадей. Занимаясь делом, все внимательно наблюдали по сторонам: не смотрит ли кто за ними? Если кто-то спрашивал об их дальнейшем путешествии, они охотно рассказывали свой путь. Каждый понимал, на какое опасное дело они согласились. Возможно, кто-то из них будет ранен или убит. Однако память погибших товарищей была дороже. Поэтому никто не жалел о своем решении.

Наконец-то дождавшись назначенного часа, старатели на двух телегах выехали за поселок. За поворотом реки их уже ждали. Влас Бердюгин с помощниками и десять метких стрелков под предводительством отважного десятника Карабаева быстро заняли свои места. Две подводы и люди в лодках неторопливо двинулись вниз по течению реки навстречу неизвестности.

Первые три прижима мужики и казаки проехали спокойно. Редкие встречные подводы ближе к вечеру охотно уступали им дорогу. Возчики здоровались, обменивались редкими фразами. Одни желали им доброго пути в ночь. Другие надсмехались вслед: «Куда прете? Денег много за проезд платить?». Однако никто не заметил, что рядом со второй подводой идут, прикрывая щетинистые лица платками, в женских платьях, мужики. А в лодках под брезентом прячутся стрелки с ружьями. Все происходило так, будто запоздавшие путники торопятся добраться до ближайшего населенного пункта как можно скорее. А удачливые рыбаки плавят в лодках торбы соленого хариуса.

Нервное напряжение наших героев постепенно сменилось благодушным состоянием. С небольшой скоростью подводы спокойно проезжали один прижим за другим. Лодки на видимом расстоянии проплывали поворот за поворотом. Люди ждали нападения, но ничего не происходило. Иван Панов разочаровано смотрел на Григория Усольцева: «Все зря!». Тот настороженно посматривал на скалы: «Подожди, еще осталось полдороги, все может быть».

Пробравшись вдоль четвертого прижима, первая подвода въехала в займище. Дорога углубилась в лес. Река отошла в сторону, скрылась за густыми зарослями тальников. Вдруг с воды долетел свист рябчика. Иван Зырянов на корме лодки подал условный знак пищиком: «Внимание! Опасность!» Григорий Панов остановил коня, удивленно посмотрел на сына и свояка:

— Что такое?

Те в недоумении пожали плечами:

— Не знаем. Вроде пока все ладно.

Продираясь сквозь заросли кустов, Иван вышел на берег. Иван Зырянов и десятник Карабаев на лодке в десяти шагах приостановили сплав, незаметно качнули головами за спину: знак, будьте начеку! Иван посмотрел назад. На скале, под которой они только что проехали, валил густой, темный дым от пихтовых веток. Возможно, это был сигнал тем, кто был впереди.

— Что делать? — негромко спросил Иван, пожимая плечами.

— Езжайте дальше, — все так же спокойно размахивая удочкой, ответил Карабаев. — Только не торопитесь, пропустите нас вперед.

Иван вернулся к телеге, не оборачиваясь, поправляя груз, сказал:

— Не поворачивайте головы. Сзади, на скале — костер. Может, это упреждение передним. Едем потихоньку.

Григорий Феоктистович тронул вожжи. Конь мотнул головой, пошел шагом.

От скалы, под которой они только что проехали, шагов двести. До следующего прижима — метров пятьсот. Все расстояние тропа проходит в лесу, на некотором удалении от реки. Густой ельник и пихтач скрывают воду. Лодок не видно. Вторая подвода едет где-то сзади за поворотом. Со стороны создается впечатление, что Григорий Феоктистович, его сын Иван и Гришка Усольцев спешат успеть к ночи попасть в поселок Кордово.

Они проехали половину займища. Обычная, спокойная обстановка не давала повода для беспокойства. Однако в стороне, в чаще леса, беспокойно затрещал дрозд. За ним другой, третий. В густых зарослях кто-то был.

Перед прижимом тропа медленно сворачивала под скалу, к Кизиру. Узкое место. Справа — крутая гора. Слева — река. Человеку деваться некуда. Лучшего места для засады не найти. Что подтвердилось в ту же минуту.

От скалы, из густой подсады пихтача, медленным шагом выехали трое всадников. Бородатые, угрюмые лица. Заваленные на лоб повязки для сокрытия глаз. В руках, на луках седел, готовые ружья. На поясах, в ножнах, ножи. По бокам лошадей — топоры. Их поведение не оставляет сомнения, чего они хотят. Выехав на тропу, бандиты загородили путь. Григорий Феоктистович натянул вожжи, остановил лошадь. Гришка и Иван повернулись спинами к реке, как учил десятник Карабаев: на куртках для отличия пришиты белые тряпки, чтобы при перестрелке казаки не перепутали своих и чужих.

Сзади чавканье копыт по грязи. Из тайги, в том месте, где трещали дрозды, появились еще двое верховых с ружьями, встали сзади. Один молодой, с рыжей бородкой. Другой, здоровый дядя, с пышной, черной шевелюрой на голове и знакомой густой щетиной. Наши герои сразу узнал в нем физиономию с рисунка Власа Бердюгина. Пятеро против троих — силы слишком неравны. Неизвестно еще, сколько человек сидит в кустах. Ловушка!

— Что, мужики, сами отдадите, или мы вас стрелять будем? — надменно спросил один из троих, вероятно, главный.

— Что отдавать-то? — прикидываясь простаком, ответил Григорий Феоктистович.

— А вот я тебе сейчас пулю промеж глаз всажу, тогда узнаешь, что отдавать! — угрожая, грубым голосом сказал второй.

Гришка Усольцев незаметно потянулся к поясу, однако третий всадник опередил его:

— Руки в стороны! — щелкнул курками ружья, направил стволы на Гришку. — А ну, подай сюда, что у тебя за пазухой!

— Ничего у меня там нет, нож только, — соврал Гришка.

— Нож давай!

Гришка вытащил из ножен нож, протягивая его бандиту, шагнул навстречу.

— Стой, дале не ходи! Под ноги коню брось! — предупредил третий и махнул головой Григорию Феоктистовичу и Ивану: — И вы тоже.

— А ну, кажи свой самородок! — покачиваясь в седле, приказывал между тем Григорию Панову главный.

— Какой самородок? Нет у нас никакого самородка! — продолжал тянуть время тот.

— А мы сейчас проверим! Три шага к кустам назад! — И заднему бандиту: — Сенька! А ну, проведи проверку. В кожаной сумке смотри!

Наши старатели под стволами ружей отошли спинами к реке. Задний всадник, тот, что молодой, ловко спрыгнул на землю с лошади, подошел к подводе, откинул полог, стал шариться по вещам:

— Смотри-ка, дядька Микола, ружжо! — доставая спрятанное ружье Григория Панова, радостно воскликнул Сенька.

— Ишь как! — с ехидной улыбкой покачал головой главный, обращаясь к нашим старателям. — А говорили, ничего нет, — и молодому: — Сумку смотри!

Сенька продолжал искать дальше. Григорий Феоктистович, Иван и Гришка посмотрели друг на друга взволнованными глазами: неужели перед ними тот самый Микола Кувалин, зять Степана Нагорного, товарища Тараса? Где же казаки? Почему не стреляют?

— Есть сумка! — сладострастным, притаенным голосом воскликнул Сенька, вытягивая из-под низу тяжелый муляж. — Одначесь — золото…

Молодой дернул за сухожильные тесемки, оголил кусок свинца, опять подтвердил:

— Точно… самородок!

Бандиты притупили бдительность, обратили внимание на драгоценную находку. Их лица покраснели золотой лихорадкой, растянулись восторженными улыбками. Микола Кувалин хотел что-то сказать, однако его слова утонули в грохоте дружного залпа.

Бандиты не могли понять, что происходит. Кто-то из них уже не понимал. У второго всадника, того, что приказывал Гришке подать нож, оторвалась половина лица. Брызги крови и непонятного месива разлетелись по сторонам: меткая пуля угодила бандиту в затылок. С обезображенной головой, мешком, он завалился с коня на землю.

Другой помощник Миколы Кувалина, который все время молчал, но держал ружье с взведенными курками, неестественно запрокинул голову на спину, упал на круп своей лошади. Испуганный конь взвился на дыбы, бросился вперед. Всадник завис ногой в стремени. Увлекаемое мертвое тело потащилось по грязной дороге.

Мгновенно сообразив, что произошло, Микола Кувалин резко пригнулся к шее коня. Пуля свистнула выше его спины. Микола натянул уздечку, сумел выправить перепуганного мерина, круто развернулся и с места погнал скакуна в галоп по грязной тропе к прижиму.

Сенька с самородком в руках от страха упал на колени с округлившимися глазами. Иван Панов тут же приставил к его голове взведенный револьвер. Сенька закричал пойманным зайцем, взмолил о пощаде. Силой последней воли Иван удержался, чтобы не нажать на курок.

Гришка Усольцев в это мгновение стрелял в черного бородача из нагана. Матерый бандит прочно держался в седле игравшего коня. Конь попятился назад, споткнулся о кочку, завалился на круп. Бородач не удержался в седле, кувырком слетел на землю, выронил из рук ружье, метнулся к кустам. Гришка подскочил к нему на небольшое расстояние, выстрелил в спину раз, второй, третий. Бородач ткнулся лицом в землю, притих. Гришка оставил его, подбежал к Сеньке, ударил его рукояткой нагана по затылку, выбил из сознания, крикнул Ивану: «Вяжи!», — а сам хотел стрелять в убегающего на коне Миколу Кувалина. Однако его помощь не понадобилась. Из кустов от берега друг за другом выскочили трое казаков, на бегу клацая затворами карабинов, прицелились, вразнобой выстрелили в беглеца. Конь под Миколой споткнулся, упал. Микола колодой полетел на камни под скалой. Двое казаков побежали к нему. Третий, выбрасывая дымившуюся гильзу из патронника, подскочил к телеге:

— Где пятый? Убег, тварь!

Гришка посмотрел назад: черный бородач трещал сучками где-то далеко в займище.

— Вяжите этого крепче! — приказал казак Григорию Феоктистовичу и Ивану и позвал за собой Гришку: — За ним!..

Они побежали в тайгу. Иван стал связывать Семену руки. Подбежал Карабаев, посмотрел по сторонам, крикнул стрелкам у Миколы:

— Готов?

— Готов! — ответил довольный голос одного из стрелков.

Где-то сзади, под скалой на реке, где клубился дым, жахнул резкий выстрел. За ним еще один. Через непродолжительное время третий, и все стихло.

Карабаев проверил убитых. Казаки волоком, по грязи, притащили Миколу Кувалина. Из его простреленной груди хлюпала густая кровь. Микола был еще жив, со страхом смотрел на Карабаева, потом закатил глаза и умер. Карабаев приказал казакам притащить рядом двух других бандитов.

Из кустов вышел Иван Зырянов. Он привязывал лодку и не видел расстрела. Увидев убитых бандитов, он только и смог выдохнуть:

— Ах, ястри тя! Как телят побили…

— А как ты хотел? Чтобы они нас перестреляли? — холодно спросил Карабаев, прикуривая трубочку.

По дороге от скалы показалась подвода. За ней шли переодетые в женские одежды казаки, Иван Мамаев, Влас Бердюгин, Гришка Берестов. Казаки везли на телеге раненого мужика. Когда все приблизились до нескольких метров, Влас Бердюгин с холодной усмешкой обратился к Григорию Панову:

— А что, Феоктистович, узнаешь соседа?

Григорий Панов и сын Иван посмотрели на раненого мужика на телеге, ахнули: да это же… Васька Копырин! Свояк Афанасия Колмогорова!

— Дык… узнали. Как же это он тут, в крови весь?

— А вот так! — вместо Власа зло ответил Иван Мамаев. — Это он на скале костер жег, товарищей упреждал, что мы золото везем. Пригрели змея под боком.

— Как же так, Васька… Мы же с тобой из одного котла ели… Мы же вам место уделили… Ты же нам как свой был! — глядя в глаза теперь уже врагу, взволнованно восклицал Григорий Феоктистович.

Ничего Васька ему не ответил, отвел глаза в сторону, застонал раненым зверем:

— Рану перевяжите.

— А зачем тебя перевязывать-то? — весело ответил молодой карабаевский казак в бабьем платье. — Мы тебя сейчас и так по Закону тайги. Как вы мужиков весили, — и обратил внимание на свежие трупы. — Ой, ли, братки! А вы тут, одначесь, неплохо постреляли! Троих вповалку и одного в коновязь! Ну, молодцы!

— Один убег, пока перестрелку вели, — посасывая трубочку, хладнокровно заметил десятник Карабаев. — Федька Молохов с Гришкой догонять побежали. Кабы ночь не прихватила. Уйдет, тварь! — и к Власу Бердюгину: — Как все было?

— Все до поворота нормально шло, — осматривая трупы, ответил тот. — Твои вон хлопцы этого дымаря первыми заметили. Он, — махнул головой на Ваську Копырина, — видно, не ждал, что вторая подвода пойдет. А может, в женских одеждах казаков не рассмотрел. Как Феоктистович проехал, так сразу пихтовых веток навалил, да зажег, — и с кулаком под нос Ваське: — Так дело было?

Тот со страхом в глазах согласно кивнул головой: так!

— Ну, когда твои хлопцы карабины выхватили да за ним побежали, тот труху дал от страха: ружье бросил да в гору. Хлопцы твои пару раз выстрелили, не попали.

— …он за камень спрятался, — оправдываясь, дополнил молодой, разговорчивый казак, снимая с себя женскую юбку.

— …тогда вот, мой, — Влас похвально хлопнул Гришку Берестова по плечу, — его с лодки в задницу осадил первой пулей, — и с восторгом, радуясь своему спутнику: — Ай да Гришка! Ай, да молодца! С такого расстояния в горшок попасть! Однако саженей сто было. Да еще лодка по волнам билась. Это тебе не по коням в упор стрелять! — напомнил Балахтисоновский конфуз. — Тут, брат, ты все свои прошлые грехи замазал! — смеялся Бердюгин.

— Я как увидел, что мужик от хлопцев в гору тикает, так сразу понял, что медлить нельзя. Ну, так и пальнул промеж ягодиц, — пояснил Гришка Берестов.

Привычные к подобным ситуациям карабаевцы ненадолго поддержали смех, тут же стали пытать пленных бандитов:

— А ну, говори, сколько вас всех было! — заворачивал руку Ваське здоровенный казак по имени Хома. — В кустах еще есть?

— Нету, — стонал бандит со слезами на глазах. — Трое битых, нас двое вязаных. Один сбежал.

— Кто сбежал? Говори, как звать! Фамилию!

— Залетный кликали все… Как фамилия, не знаю.

— Перевяжите его, — приказал Карабаев своему стрелку, молодому, кудрявому парню лет двадцати пяти, ученому к ранам.

— Перевязал уже, ответил тот.

— И что?

— Не знаю, — негромко, чтобы не слышал раненый, ответил кудрявый. — Кровь так и прет! — И отрицательно покачал головой. — Не дотянет…

— Так помоги чем-то! Что стоишь? — И другим бойцам: — Поднимайте этого! — указал на Семена. — Я сейчас с ним разговаривать буду!

Двое добрых хлопцев подхватили бандита, волоком подтащили к елке у дороги, накинули на шею веревку, привели в чувство. Тот наконец-то пришел в себя, посмотрел на собравшихся вокруг него казаков, на натянутую веревку на шее, подумал, что его сейчас будут вешать, застонал глубоким голосом:

— Не убивайте, мужики! Не убивайте! У меня детки малы…

— Не убивайте, говоришь? Детки малы? — вдруг набросился на него Влас Бердюгин. — А когда мужиков по тайге убивал, думал об их детках? — зарычал как разъяренный зверь. — Когда женщин насиловали, заимки жгли, думал о том? — и, не в силах сдержаться, кулаком приложился в лоб Семена.

У бандита едва не отлетела голова. На подкосившихся ногах он опять выключился из ума, повис на веревке. Казаки подхватили его, не дали задохнуться. Кто-то сбегал с котелком на Кизир за водой, плеснули Семену в лицо. Тот быстро пришел в себя, задрожал посиневшими губами, слезно молил о пощаде.

— Говори! Сколько вас сейчас было?

Бандит назвал всех шестерых, включая себя.

— Кто у вас был наводчик на приисках? — грозно давил Влас, продолжая допрос.

Бандит трясся, как осина, пытался уйти от ответа, вдруг увидел на телеге раненого, истекающего кровью Ваську Копырина, опять едва не лишился чувств. Казаки по бокам встряхнули его как следует, потянули за веревку, давая понять, что сейчас повесят. Семен зашипел змеей:

— Не душите… Все скажу!

Веревку ослабили. Бандит отдышался, начал говорить:

— На приисках свой человек — Мишка Стелькин. Он все передавал, у кого золото богатое, когда его перевозить будут…

У наших артельщиков — минутное потрясение. Григорий Феоктистович, его сын Иван и Иван Мамаев в изумлении посмотрели друг на друга. Теперь все становилось на свои места. Власу Бердюгину вдруг стало понятно, как у залетного оказался перстень бабки Ветлужанки.

— Кто коногона убил? — подскочил к бандиту Иван Панов.

— Какого коногона? — хлопая мокрыми от слез ресницами, едва выдавил Семен.

— Два года назад, в тайге, из Сисима на лошадях ехал.

— Не помню…

— Вспоминай, сука! — ухватившись за веревку, грозно крикнул вмиг переменившийся Иван.