Серебряный пояс Топилин Владимир
— Молодец! Умеешь ночью по тайге ходить!
— Не привез: Петричиха сама прибежала! — вставил слово дед Павел. — Шустрая бабка оказалась! Ванька едва за ней на коне поспевал!
Все находившиеся в избе дружно засмеялись.
— А ты, однако, смел духом, — опять похвалил Ивана Влас и, прищурив глаза, глубоко, как это всегда бывает, чтобы заинтриговать человека, дополнил: — Не всякий в ночь по незнакомой тропке пойдет!
— Это так! — дружно подхватили старатели и принялись наперебой рассказывать, как Иван осадил медведицу из фузеи самородком, чем спас от верной смерти Михаила Самойлова.
Влас Бердюгин внимательно выслушал рассказ мужиков, ни разу никого не перебив. За это время он единожды усугубил половину стакана спирта, от волнения раскраснелся, гордо поднял бороду, подался вперед плечами, как будто собирался шагнуть навстречу. А когда у старателей закончились слова, сделал главное предложение:
— Да, Иван! Вижу, ты парень не робкого десятка. Тайгу хорошо знаешь, работы не боишься, выносливый, крепкий, на память цепкий, — издалека заговорил мужчина, а потом будто срубил острым топором сухой сук. — А не желаешь ли ты со мной по тайге путешествовать?
Все от таких слов притихли. Женщины застыли с окаменевшими лицами. Мужики в удивлении вскинули бороды. В избе повисла тишина, только в печи березовые дрова свистят. Слово «путешествовать» — понятие, широко распространенное. Для дилетанта, человека цивилизации, оно воспринимается как следствие познания другого края или страны во время отдыха за собственные средства в окружении опытных проводников, во время которого можно вволю любоваться красотами природы, знакомиться с людьми. А при желании описывать места кистью или пером. Для обычного человека тайги, промышленника, золотоискателя или первооткрывателя словосочетание «в путь шествовать», прежде всего, сопряжено с глубоким смыслом неразрывного бытия нужды и труда. Куда бы ни двигался мужик, старатель, охотник, он, прежде всего, идет за средством к существованию. Пусть это будет грамм золота, шкурка соболя или ведро рыбы, но все это так или иначе в дальнейшем послужит ему едой, одеждой, какими-то благами семейного состояния. Человеку тайги некогда любоваться красотами природы. Его ждут дома с прибылью. Он видит окружающий мир другими, трезвыми глазами, в отличие от проезжающего дилетанта, которому наскучила городская жизнь. Вероятно, было бы время, отсутствовала нужда, человек тайги мог предоставить окружающий мир в более трепетных красках. Он мог бы рассказать, как дышит лес, над отрогами холодцом стелется туман, а в глубокой долине волнующим стоном гудит река. Однако так поставлена жизнь, что мелкой пташке — по букашке, а глухарю — по кулю. Строгие границы времени в труде влекут за собой кладезь проблем. Шагает человек по знакомым местам с непосильной котомкой. Дилетант с пером и бумагой. Кому достанутся лавры первооткрывателя?
Однако в этот час в доме Григория Панова не до бахвальства, кто первый кепку на гвоздь повесил. Влас Бердюгин на слуху у старателей считается человеком серьезным, шишки в котле не парит. Влас состоит на службе у самого губернатора, ловит по тайге преступников, беглых каторжников, шаромыжников да убийц. В каком он звании и должности, никто не знает. Да никому это знать не надо. А только одно ведомо, что власть и силу Влас имеет могучую. В любой момент может обратиться к любому купцу-золотопромышленнику за финансовой или физической помощью. И тот обязан ее дать в тот же час в таком размере, как это будет указано на официальной бумаге.
Много разговоров ходит по приискам о Власовых делах. Что силой, чутьем и слухом он превосходит любого зверя. В выносливости не может сравниться лошадь-монголка. Тайгу в округе знает от Енисейска до Урянхайского края. А уж действия человека предвидит, будто Святой Дух мысли читает. Сколько им по тайге беззаконников выявлено, знает он один. Сколько на нем шрамов от пуль да ножей, трудно сосчитать. Боятся его бродяги, как рябчики хищного ястреба. Как пройдет слух, что Влас в районе объявился, значит, на приисках непорядок, что-то случилось. А если он уезжает, знать, преступник обязательно пойман. Вот только не каждый сопровождается в уездный город для суда. Лишь мелкий вор да беглый от поселения идет по тропе «на выход» с опущенной головой. Куда деваются убийцы и насильники, знает только угрюмая тайга.
Все понимают, что путешествовать по глухим, дремучим лесам Влас Бердюгин ездит не для того, чтобы пейзажи рисовать. Поэтому и стоит в доме Григория Панова тишина. Первой за сына заступилась Анна Семеновна:
— Некогда ему! — ограждая сына от тяжелой обязанности, воскликнула мать. — В работе он каждый день! Да и невесту вон, Наталью Шафранову, на днях сосватали, свадьба скоро… Хозяйство свое, молодая семья…
— Нудыть твою… Бабам слово не давали! — осадил ее Григорий. — Корове в стайке указывать будешь! — И к Власу: — И то правда, мил человек! Задумали мы сына женить. Невесту присмотрели по душе… Вот отец ее… Скажи, сват, так или нет?
Точно так! — вытягивая руку для крепкого пожатия, подтвердил Иван Шафранов. — Позавчерась сваты были. Согласные мы.
— Так какая же тут тайга ему может быть, Влас? — продолжал твердо рассуждать Григорий. — Ведь ты как: ушел незнамо когда и вернулся неизвестно как. А семья же как? Молода жена лапоть целовать будет? А кто на прииске золото ковырять да мыть будет? А есть потом что весь год? Святым Духом питаться? А ну как по злобе кто пулю из кустов выпустит или камень на шею да в реку? Что тогда? Ты, что ли, Влас, будешь детей воспитывать маленьких? Нет, не пойдет такое дело.
— Ну, насчет времени верно ты сказал, Григорий Феоктистович, — вставая из-за стола, кивнул в ответ товарищ. — И по злобе тоже правильно, могут убить, не задумываясь. А вот другого ты не дополнил!
— Чего это вдруг?
— А того, что каждый сезон кто-то из вас в тайге пропадает, а вам до этого дела нет!
— Дык, что теперь… На то воля Божья… Всегда так было, во все времена… — перекрестился Григорий.
— Воля Божья?! — упираясь ручищами в бока, сузил глаза мужик, походя на грозного зверя. — Вы что, хотите сказать, что вашего брата режут, стреляют, топором рубят по Божьей воле? Бог так велел?!
Среди мужиков ропот. Страшные слова Влас говорит. Разве так можно гневить Всевышнего? Грех это большой! А с другой стороны, вроде как и правда… А гость и того больше обстановку накаляет:
— Хотите сказать, шаромыги, бродяги, бандиты да убийцы сюда, в тайгу, бегут для того, чтобы проповеди читать? Божьи прислужники? — гремит Влас так, что в керосиновой лампе от его голоса свет трепещется.
Ненадолго остановившись, мужчина осмотрел черными глазами присутствующих так, что никто не смог выдержать его взгляда. Возможно, это был взгляд сурового правосудия, безграничного возмездия, наказания без закона, суда и следствия. Тяжело представлять, как эти бездонные, карающие бусины смотрели на какого-то грешника, стоявшего где-то в глухой тайге на коленях перед ним. Какие слова пощады просил падший и какими были его действия от осознания того, что сейчас пробьет его последний час? И неизвестно, что было лучше: выдержать этот взгляд или своими руками накинуть на собственную шею прочную удавку.
Убедившись, что его слова проникли глубоко в сознание каждого мужика, Влас тут же остепенился, успокоился. Он отлично умел владеть своими чувствами. Жестокий, но справедливый характер мужчины умел ежеминутно изменяться. Если это было необходимо, он выглядел дьяволом. В другое мгновение с хорошим человеком был простым и добродушным. В условиях избранной им жизни это было необходимо. Человек тайги — личность непредсказуемая. В любую секунду добродушный старик может кинуть в тебя топор. Чтобы этого не было, надо предугадывать действия встречного путника, уметь читать мысли человека. Вовремя увидеть друга и распознать врага. Для этого и были необходимы двуликие маски представления: бес и праведник. Грозный взгляд помогал быстро распознать преступника. Благодать обрекала собеседника на хорошее общение.
— Наверно, вы правы, — уже спокойно, добродушно, присаживаясь на свое место, продолжил оратор. — Не каждый решится изменить жизнь ради других. Пусть Иван живет по-своему! Хороший дом, молодая жена, достаток в семье. А вот только вдруг придет какой бродяга, напакостит, принесет в дом беду? Что скажет Иван?
Старатели молчат, смотрят друг на друга. Слова Власа весь хмель выбили. Никто понять не может, к чему охотник за головами клонит. А между тем мужчина продолжал:
— А вот что он скажет: Влас, помоги! Ни к кому-то Иван обратится. Ни в полицию, ни к казакам. Потому что до власти далеко, до Бога высоко! Никто не поможет Ивану в его беде и горе. А вот Влас поможет! — с этими словами гость поднес к губам полный стакан спирта и выпил его в несколько глотков. — И тебе поможет! — закусывая вареной медвежатиной, товарищ указал на Григория. — И тебе! — показал на деда Павла. — И… всем вам поможет! — обвел всех присутствующих рукой. — Потому как вы, люди тайги, братья мои! — явно хмелея на глазах, продолжал мужик. — Я тоже из таких! В свое время у меня была и семья, и дом, и молодая жена! А вот как-то пришли такие же бродяги, сволочи, да когда нас дома не было, всю семью и порешили. Непонятно зачем. Все равно в избе золота не было. Едой, водой и ночлегом путника мы всегда обеспечивали в полном достатке. Не буду рассказывать, как жена моя Анна и маленькая дочка силе предавались, а потом в огне заживо сгорели… Сожгли, твари, избу, будто не было! Вот с тех пор я за этими гадами по тайге мотаюсь! И буду давить их! — Влас ударил по столу кулачищем так, что вся имевшаяся посуда подскочила. — До тех пор, пока последний из них в тайге на суку не повиснет!
Молчат старатели, переглядываются, бороды в руках теребят, чувствуют себя виновными:
— Так, а мы что? — сухо спросил дед Павел.
— Думайте! — усмехнулся он, наливая себе еще один стакан. — Не даете Ивана — ветер вам в пятки. А только напослед вам скажу: Тимофея Калягина убил кто-то из вас!
Мужики опешили, потом вскочили с мест:
— Как так? Думай, что говоришь! Да мы… Да вместе с ним! Да как можно! — размахивая руками, орали мужики, наступая на Власа.
В избе Григория Панова переполох. Женщины в страхе из кухни в комнату забились, крестятся на образа. Дети плачут. Старатели ногами топают: еще немного — и Власа, несмотря на его могучую силушку, из дома вперед головой выкинут. А за ним и его спутников. Не шутка-то: обвинение в убийстве невинных!
Только Власу все нипочем, сидит, усмехается. Его товарищи равнодушно смотрят на происходящее, поедая со стола разные угощения. Привыкли.
— Ты со всей строгостью говори: есть доказательства, и кто убийца? Если предоставишь слово — враз лихомана на кол посадим! А нет, пеняй на себя, — крутятся вокруг мужика старатели, добиваясь правды.
— Будя! — поднял руку Влас, перебивая разбушевавшуюся толпу. — Дай слово сказать!
Сразу все притихли. Слушают, что Влас говорить будет.
— На приисках ваших непорядок, — начал он издалека. — Сами знаете, сколько человек погибло. В том числе и Тимофей Калягин.
Он сделал остановку, почитая память потерявшегося коногона, и по его поведению стало ясно, что Влас знает много больше, чем все собравшиеся в этой избе.
— Так вот, — продолжил он. — Много я в этом году тайги исходил, очень много, выискивая виновного. И вот меня что удивило. Все время, что я искал след убийц, получался небольшой, замкнутый круг: чибижекские прииска, пойма речки Колбы и… Кузьмовка. Знакомый только мне след всегда обрывался в этом треугольнике. С каждой неделей становился все меньше, пока наконец-то не остановился на вашем поселке. Убийца старателей живет здесь, он не один, и я скоро выясню, кто это. Тогда, — Влас сурово посмотрел на старателей, — вы сами понимаете, что тогда…
— Здесь, у нас, в Кузьмовке?! — зашептались мужики.
Онемели мужики: не может быть! Смотрят в глаза друг другу и не верят. Вот, в избе, помимо Власа и его команды, собрались тринадцать человек. Каждый друг друга по именам знает, уверен, как в самом себе, не один год работал на шурфах. Как теперь быть? Кому верить?
— Может, Влас, ты что-то путаешь?
— Нет. Уверен!
— Так, когда же нам имя назовешь? Сказал, что очень скоро!
— Да вы сами его узнаете, — глубоко выдохнул Влас.
— Когда же… Когда?!
— На третьей заре, когда петух песню запоет, а каурый конь шапку к воротам убийцы привезет!
— Как это понимать? — затаили дыхание мужики.
— А вот как есть, так и понимайте!
Старатели в недоумении. Загадками говорит Влас Бердюгин, ничего не понять. Будто какое заклинание высказал. Уж не шептун ли он? Бабы в другой комнате в трахее крестятся: принесла нелегкая! Как бы с этим Власом беды не было.
Долго в тот праздничный день старатели заседали, до самого утра. Много раз гонцы в лавку к Мишке бегали за вином да закуской. Мужики разговаривали, спорили, спрашивали, интересовались. Каждый хотел толк во Власовом предсказании видеть. Рано утром, когда еще не начал отбеливать восток, выспавшись на полу в доме Григория Панова, мужчина уехал со своими спутниками в неизвестном направлении, будто его и не было. Лишь на прощание, провожая гостей в дорогу, Григорий вдруг вспомнил прошлогодний разговор, спросил:
— А что же, Влас, про куст жимолости-то не сказал?
— Про какой куст? — удобнее усаживаясь в седле, удивился тот.
— Почему куст жимолости над золотом растет?
— Вон ты о чем! — кутаясь в полушубок, перекидывая через спину карабин, засмеялся Влас. — Так ты что, за год сам догадаться не мог?
— Дык… не мог…
— Просто все! Горечь да зло!
— Что за горечь?
— На вкус жимолость какая?
— Горькая да злая.
— А золото что несет людям?
— Горечь да зло.
— Ну, думаю, дальше сам докумекаешь! — засмеялся Влас и тронул коня в темноту.
— Увидимся ли? — бросил вслед Григорий.
— Увидимся! Скоро, не успеешь обернуться!
Два шага до любви
В маленьком домике Тишки Косолапова холодно. Не топит хозяин печку второй день: некому, да и незачем. Обул на ноги валенки, лег под одеяло, сверху накрылся тулупом и лежит, бесцельно уставившись в потолок. Не мил ему свет белый. Пропал стимул в жизни. Незачем жить. Ушла от Тихона жена. Сбежала Лукерья в далекий город с лавочником Василием Стрельниковым.
Как и полагается в подобных случаях, эту новость Тихон узнал в последнюю очередь, от тетки Варвары Коновязевой. В то утро Тишка ездил на коне с мужиками в тайгу, готовить дрова бабке Ветлужанке. Собрались старатели дружным гуртом, поехали с раннего утра за сушняком да березняком. Тихон вместе с ними: топором махать или пилу тянуть. На все руки парень мастер, хозяин хоть куда, только попроси, безотказный, как восходящее солнце. Лукерья дома оставалась, еще спала под теплым одеялом. Любила супруга подольше бока мять в кровати. Все ждала, пока муж встанет, печь растопит, корову подоит да картошки сварит. Вот тогда соня открывала глазки, неторопливо одевалась, давала властные распоряжения, после чего садилась завтракать.
Раз с вечера с мужиками сговорились, Тишка проснулся загодя, справил свои обязанности и лишь после этого тронулся в лес вместе со всеми. Когда уходил Тихон, Лукерья вроде как спящей притворялась, к стене отвернувшись. Потом, как оказалось, только и ждала, когда супруг порог дома переступит.
Вернулся Тихон далеко после обеда. Что толпой лес не готовить? Много ли бабке Ветлужанке дров на избушку надо? Пока старшие сутунки на чурки пилили да дрова кололи, ребятишки на лошадях в поселок полтора десятка саней с горой поленьев вывезли. «Хватит ли, бабка, дров на зиму?». «Как же, сынки, хватит до черемши! А там, может, помру!».
Помрет бабка Ветлужанка к весне или нет — это вопрос другой. А вот как бабы на улице шушукались и на него пальцем показывали, головой качали, вздыхали, это Тихон заметил сразу. Только сначала не понял, в чем причина. Однако дома сразу все стало ясно. Печь не топлена. Корова мычит. В избе хаос, будто Мамай прошел, все ценные тряпки собраны. В коробочке из-под чая, где хранились деньги за старательский сезон, пусто. Тишка сразу понял, что Лушка его бросила, тут и дураку понятно. И все же удивительно: за что? Жила баба с ним как у Христа за пазухой, спала днями, кушала, что хотела, в любви и ласке купалась. Старше Лукерья мужа на пять лет, окрутила парня да к тому же уже давно не девица была. Тишка терпел все капризы спутницы жизни: что та ни попросит — сделает! А вот, поди ж ты, чем не угодил? Может, потому, что детей не было? Или не к душе пришелся? Здесь уж, видно, как Бог рассудит.
Прибежала соседка тетка Варвара Коновязева:
— Ох уж, Тихон! Горе у тебя какое! Уехала Лушка в город, сбежала с приказным. Тот ее замуж зазвал… Уж она нам тут такое наговорила, что волосы дыбом! Говорит, не буду всю жизнь в нищете да бедности с таким дураком и рохлей жить! И так три года мучалась, пусть, говорит, не ищет, не вернусь! А то добро, что вместе нажили, пусть забирает, а я возьму самое необходимое!
С этими словами тетка Варвара сконфуженно посмотрела по сторонам, печально покачала головой: да уж! Оставила Лушка добра… Чашка, кружка да ложка. На деревянных нарах — подушка да одеяло, а в углу — цинковый умывальник с бронзовым краником и небольшим зеркалом. Да, вон еще, в стайке корова орет, доить пора. Если учесть, что для своего барахла приказной подогнал три коня, можно с твердой уверенностью сказать, что Лушка разделила нажитое «поровну».
— А деньги-то? Деньги, Тихон? Неужто тоже все забрала?!
Тишка равнодушно бросил жестяную коробочку на стол. Ему сейчас не до денег.
— А сколько было-то? — затаенным голосом спросила соседка.
— Весь старательский заработок за сезон, — сухо ответил тот.
— Батюшки святы! — рухнула тетка Варвара на лавку. — Так то же десять коров можно купить! А ить сказала, что вместо денег тебе корову оставляет…
Парень кисло усмехнулся: что корова? Переживу! Жизнь порушена.
— Уж ты, Тимоня, шибко не переживай! Как-нибудь все образуется. Не тужи, сердешный, чем могу, тем помогать буду. А сейчас пойду Зорьку подою. Измычалась вся, голубушка.
Ушла тетка Варвара с подойником в стайку. А Тихон завалился под одеяло: горе парню!
Лушкин побег от супруга, что мыло в кадке с питьевой водой. Не успела беглянка скрыться за поворотом, об этом уже знал весь поселок. Кто судил Лушку: сука! Другой ругал товарища: точно, рохля! Мнения жителей поселка разделились приблизительно половина на половину. Однако дальше этого дело с мертвой точки не сдвинулось: остался Тишка один.
Как и бывает в подобных случаях, свято место пусто не бывает! Первыми в гости к Тихону заглянули парни. Где темными, холодными вечерами им собираться? На отвале холодно. Другие дома заняты. А у Тихона тишь да благодать! Избенка хоть и маленькая, но вместительная. Есть где в карты играть, разговоры вести с девушками, а потом провожать милых сердцу дам домой. Так на второй вечер и повелось. Как начинает темнеть, все идут к Тишке. А тот не против — все не так одиноко.
Первыми парни в избу вваливаются, чтобы, так сказать, пока речка ото льда вскроется, выпить по кружке бражки, за картами обсудить новости прошедшего дня, помыть кости девчатам. Долго ли коротко, потом девушки потемну подходят, вроде как справиться о жизни Тимофея: как ты тут один день провел? Ему без разницы, кто приходит, когда. Любой из поселковых ему желанный гость. Одному тяжело длинный вечер коротать.
На третий вечер, как сбежала Лушка, горе-муж подоил свою коровушку, процедил молоко и уже собрался было ужинать, как с улицы ввалились ребята: Иван Панов, Лешка Воеводин и Мишка Лавренов. Поздоровавшись с хозяином дома, парни скромно присели на лавку вдоль стены, дожидаясь, пока тот уговорит чашку вареной картошки в мундирах.
Тихон торопливо заканчивал с трапезой, а сам — ушки на макушке, слушает, о чем товарищи говорят. А разговор получился следующий.
— Слышали, сегодня, бабки говорят, конь опять по поселку ходил, — заворачивая самокрутку, басом бросил Лешка Воеводин.
— Брехня все. Какой конь? Зима на дворе. У хорошего хозяина свой мерин в стойле стоит, — отмахнулся Мишка Лавренов.
— Тогда откуда на дороге копыта свежие? — задал наводящий вопрос Иван. — Перед утром снег кончился… перенова. А следы недавние, ночные.
— Да это дед Павел с Васькой Веретенниковым поехали в Китат соболя промышлять! — опять спорит Мишка.
— Второе утро подряд? Дед Павел с Васькой вчера уехали, до полного снега, пока не завалит, — поправил его Иван. — Назад еще не возвращались.
— Ну, тогда, может, кто-нибудь из чибижекских, приисковых, за продуктами проезжал, — не унимается товарищ.
— Ага, — с иронией поддержал его Лешка. — Туда-сюда, вперед-назад. И так несколько раз по деревне. Что, никто на ночлег не пустил? Да любой приисковый знает, что стучись в любую дверь, пустят до утра, не откажут!
— Ну, тогда не знаю…
— И я слышал, — вступил в разговор Тишка. — Под утро, далеко за полночь не спится. Слышу, за окном — шаги! Конь прошел! Собаки на него тявкают изредка. И где-то далеко так, вроде за поселком, металл вжикает. Вроде, кто нож точит…
— Во! И Тишка слышал! — расплылся в довольной улыбке Лешка. — А его дом у самой дороги стоит, тут собака проскочит — стены трясутся, все слышно!
— Неужели это провидение?!
О загадочных словах Власа Бердюгина знал весь поселок, недаром при женщинах были сказаны. О чем больше говорить бабам в глухой, таежной деревушке? Разных толков ходило много, один загадочнее другого. Что, вот, мол, конь каурый прииску беду принесет, не намоют мужики на будущий год золото. Другие талдычили о каре небесной, третьи предсказывали конец света. Однако все оказалось намного серьезнее.
Совсем невероятным стало то, когда под утро по поселку стал ходить каурый конь. Один. Без седла и всадника. Говорят, кто-то его даже видел. Но в достоверности очевидец сомневался. Так и получалось. Утром следы лошадиных копыт на дороге были, а реальность никто не подтверждал.
В поселке гуляет страх. Набожные люди боятся толкований. Детей в темноту никто из домов не выпускает. Женщины управляются с хозяйством засветло. Старухи под иконами на коленях денно и нощно простаивают. Мужики нервно пожимают плечами: черт его знает, что происходит. Лишь молодежь еще как-то крепилась, собиралась вечерами тот там, то тут. Однако подолгу не задерживались — часок, другой и по домам.
Разговоры парней прервали шутки да смех. Девчата в избу стайкой ввалились, пришли вроде как Тихона проведать:
— Здравствуй, одиношник! — по-озорному сквозят глаза проказниц, каждая любит пошутить. — Как ты тут со своей коровушкой бобылем поживаешь?
Парни за Тишку заступаются, тоже приветствия в шутку переводят:
— Как это один? Мы ему помогаем корову доить!
Среди всех Наташа Шафранова, стреляет глазами в Ивана. У них скоро свадьба, а все равно в светлое время суток встречаются только на людях, разговоры ведут поверхностные. Вечером позволяет девушка проводить себя до ворот, поцеловать раз-другой, вот и вся любовь. Одним словом, недотрога!
С Натальей подруги у порога стоят, Вера Егорова и Люба Ямская:
— Что же ты, Тишенька, даже на кровать к себе не пустишь?
Тихон краснеет. Девчата дружно смеются своей шутке. Парень указывает на лавку:
— Вон, присаживайтесь, места всем хватит…
Сзади, за дверью, еще стук да топот. Вновь прибывшие спросили разрешения в избу войти, а как вошли, дружно поздоровались. Собралась небольшая, человек двенадцать, компания молодых людей. Вечерка началась! Парни первым делом присели за столом в карты играть. Девчата, с полными карманами кедровых орехов: кто звонче всех расщелкнет! Зубы у всех молодые, крепкие, здоровые! В избе у Тихона весело! Карты звонко шлепают о стол, парни слова озорные высказывают. Девушки орешки лузгают, шелуху в ведро перед собой бросают. Так уж принято в Сибири на вечерних посиделках: парни в карты играют, а девчата орешки щелкают. До поры до времени. Потом все как бы незаметно расходятся парами. Холостые да незамужние остаются после всех. Им в хозяйском доме надо пол подмести да мусор в печь выкинуть. В этом случае есть примета: кто чаще всех пол подметает, тому в этом доме предстоит жить.
Так уж получилось, что вчера пол подметала Люба Ямская. А кому больше? Все, посмеиваясь между собой, разбежались по домам. Да так быстро, что Тихон и Любаша не заметили, как вдвоем остались. Потом парню пришлось гостью провожать домой. Случайно это вышло или специально, никто не знает. А только в этот вечер все уже хотели оставить молодых второй раз.
Парни играют в подкидного дурачка: двадцатую колоду раскинули. У всех уши, как пельмени: сколько у проигравшего очков осталось, столько ему раз по ушам картами хлопают. Девчата потихонечку завели негромкую песню. Кедровые орешки надоели, оскомина на зубах. Поют о грустном, как любовь не состоялась, и жизнь проходит. Тоскливее всех Люба Ямская тянет. Вчера, благодаря своему хлопотному, веселому характеру девушка шутила, насколько язык остер. Кто бы из парней слова не сказал, у нее на все ответ был. А вот почему сегодня Люба притихла, никто узнать не может. Что с ней случилось? Парни между делом ее подначивают: «Что-то ты сегодня не такая. Мало каши ела?». Девушка не обижается, что толку ругаться? Напротив, скромно поддерживает шутку: «Наоборот, переела!» Однако девчата догадываются о причине притихшего состояния подруги.
Первым незаметно вышел Иван. За ним, словно мышка в двери, шмыгнула Наташа Шафранова. Потом исчезли Лешка Воеводин с Верой Егоровой. Затем еще кто-то. Остальные вывалили вместе: «Хватит вечерять! Спать пора!». Никто времени не знает, потому что ни у кого нет часов. И все же каждый отлично чувствует время суток: когда глубокая полночь, а когда пора расходиться по домам.
Опять Люба одна осталась. Ей за всеми пол подметать, мусор в печь выкидывать. Тишка на нары присел, ноги скрестил под собой, смотрит на нее. Девушка взяла березовый голик, принялась неторопливо мести мусор к печке. Парень за ней наблюдает, стыдливо пряча глаза, любуется. Двадцать два года Любе Ямской. По сибирским меркам она засиделась в старых девах, все подруги в восемнадцать лет замуж выскочили. Никто ее вовремя не сосватал: полноватая, некрасивая, да и рода несостоятельного. Родила мать Любу без мужа, как говорят бабки, нагуляла. Полюбила мать старателя-сезонника, а он, узнав о ее скором положении, сбежал. С тех пор и мыкают горе Ямские. Живут мать и дочь в маленьком, ветхом домике у самой речки. Перебиваются с картошки на черемшу. Летом подрабатывают со старателями в артелях. Зимой бьют на ткацком станке половики. Тем и существуют.
Не чает Люба замуж выйти: видно, не судьба… Никто ее домой вечерами никогда не провожал. Сколько слез в подушку выплакано, знает только мать. Каждой девушке хочется семейного счастья и любви. Но время проходит, а девица так и одна. Неужто ей придется повторить судьбу матери: родить дитя от чужого человека и одной воспитывать?
Убирается Люба, а сама спиной каждый взгляд чувствует. Нет, не любит она Тишку, но все равно имеет к нему какую-то симпатию. Мужик он! В настоящее время холостой. Как к этому относиться одинокой девушке? Этим все сказано. Понятно, что хозяин дома тоже видит в Любе даму. Иначе почему так тяжело и часто вздыхает?
Выкинула девушка мусор в печь, поставила веник в угол, поправила на голове платок, посмотрела в окно:
— Темно-то как… Страшно идти одной… — и недвусмысленно попросила: — Проводишь домой?
— А как же! — прозвучал ответ скромного ухажера.
Тихон оделся, вышел за Любой. Та подождала его, осторожно приподняла локоть, чтобы Тимофей придержал ее, как это было вчера. Так и шли они под руку до самого дома. А потом всю ночь девушка не спала, так билось сердце! Первый раз домой ее провожал парень.
Они медленно подошли к распахнутой калитке. На улице ночь, хоть глаз выколи, ничего не видно. В поселке настороженная тишина. С разных концов улицы редко переговариваются собаки. Время далеко за полночь. Не время домой девушек провожать, но что поделаешь?
Тишка придержал Любу за локоть: «Постой!». Та вздрогнула, напряглась, от волнения тяжело задышала: «Что?».
— Кажись, кто-то идет, — зашептал Тишка и потянул девушку назад, в ограду. — Давай пропустим, подождем.
Спутница повернулась к нему в попытке сделать шаг и… встретила губами его горячие губы. Ее охватил жар, ноги не держали, колени дрожали. Он долго, упорно держал в руках ее лицо, продолжая целовать. Девушка сначала хотела отстраниться, но не смогла.
Долго длились ласки молодых. По мерзлой дороге послышались нарастающие шаги. Тишка отстранился, прислушался:
— И правда кто-то идет!
Движение слышалось с западной стороны улицы, неторопливо приближалось. Поступь тяжелая, земля подрагивает, сразу понятно, что не человек. Парень затаил дыхание, вспыхнул, вспоминая разговор с парнями: «Конь?!».
Из темноты наплыла и остановилась около ворот огромная темная фигура. Неясно: то ли лошадь, то ли другой зверь. У Любы от страха затряслись губы, шепчет что-то невнятное, попятилась назад и быстро заскочила в избу. Тихон почувствовал, как из-под шапки на шею течет горячий пот, ноги одеревенели. Однако он сдержался, остался на месте, хоть и не зная, чего ожидать. Следующее мгновение облегчило душу. Черный силуэт издал знакомый храп: конь почувствовал человека, повернулся к нему. Всхрапнув еще раз, мерин тонко, негромко, призывно заржал. Сразу где-то далеко, на другом конце поселка, послышалось отчетливое шуршание, будто кто-то точил литовку перед покосом. Животина повернула голову, опять призывно заржала и, повернувшись, пошла по улице навстречу звуку.
Юноша стоял в оцепенении. Страх все еще холодил, однако разум кипел: «Почему конь один ходит среди ночи? Чей он? Что это за звук в другом конце поселка?».
Следующее оказалось еще невероятнее. Вслушиваясь в шаги уходящего коня, Тишка вдруг различил отчетливый голос петуха.
В общем, в этом не было ничего необычного. Петухи иногда дают голос в полночь и позднее, отмеряя время. Однако с обратной стороны поселка, откуда пришел мерин, началось точно такое же неясное шуршание. В ту же секунду, беспрерывно рюхая, четвероногий слуга человека развернулся и легкой рысью пробежал по улице назад, откуда пришел. Мимо Тимофея он проскакал галопом, так, что стекла в окне подрагивали. На его рысь переполошились все приисковые собаки. Кто был не на цепи, громким лаем провожали коня сзади, другие выли от злобы или страха. Кто-то из мужиков не выдержал, выскочил на улицу с ружьем. Раздался выстрел. За ним второй, третий.
Тихон не остался ждать окончания развязки, зашел домой, собрался зажечь лампу:
— Люба, где ты?
— Тут я, — с дрожью в голосе ответила девушка. — Не зажигай лампаду.
— Почему это?
— Вдруг кто-нибудь увидит в окошко…
— Кто увидит?
— Ну, конь каурый… Или еще кто…
Тихон засмеялся, однако керосинку зажигать не стал. Он снял телогрейку, шапку, наощупь положил одежду на лавку, опять спросил в темноту:
— Куда спряталась?
— Не спряталась я. Тут, на кровати сижу. Страшно!
Юноша подошел, сел рядом, чувствуя, как девушка дрожит. Какое-то время длилась тишина.
— Валенки хоть сними. На постели все же сидишь, — предложил он.
— Сам сними. Не могу, руки не слушаются, — ответила она, постукивая зубами.
Тихон помог ей стянуть валенки, бросил их на пол, завалился на край постели. Люба отодвинулась к стене, запахнулась в полы своей куртки. Долго молчали. Она, не дыша, ждала чего-то. Он, не настаивая, думал о происшествии.
— А ты чего это?.. — осторожно спросила она.
— Чего?
— Ну, приставал ко мне… поцеловал.
— Захотел — поцеловал! — буркнул Тишка в ответ, не зная, как дать оценку своим действиям. — А что, не понравилось?
— Да нет, — успокаиваясь, загадочно ответила она. — Как-то необычно все… приятно!
— Ну, если приятно, тогда двигайся ближе, еще поцелую.
Люба, не зная как поступить, осталась молча сидеть, упершись спиной в стену. Тихон, не дождавшись своего требования, сам приступил к действиям: осторожно взял ее за руку, притянул к себе, положил рядом:
— Не бойся! Что мы, дети, первый раз?
— Первый, — со страхом ответила она, доверчиво прижимаясь к нему.
От мысли, что рядом лежит девушка, Тишка мгновенно загорелся желанием, куда только робость девалась! «Ах, черт с ним! Сбежала Лушка, да и ладно. Что теперь, помирать? Вот девушка, рядом лежит. Если приласкать, так, глядишь, и любовью ответит!» — подумал он, касаясь губами ее губ. Руки сами бережно потянулись к сокровенным местам. Отбивая зубами чечетку, она не отталкивала, понимала, что вот пришло ее время. Граница невозможного отозвалась на ее губах негромким, резким стоном. Из глаз Любы потекли невидимые в темноте слезы тихого счастья: «Вот и все!».
В седое оконце настойчиво сочится мягкая дымка утреннего рассвета. Люба осторожно оторвалась от Тихона, старательно прикрывая от его глаз открытые части тела, одновременно выискивая свои одежды. Он открыл довольные глаза, вяло спросил:
— Ты куда?
— Домой надо. Светает…
— Ну и что? Пусть светает.
— Поздно будет… Увидит кто.
— Ну и пусть видят. Куда тебе идти?
Она насторожилась, поняла, собирая развалившуюся косу, с тоской выдохнула:
— Зачем я тебе нужна… Такая…
— Какая?
— Некрасивая, полная.
— Ну и что! Ты мне нужна такая, какая есть!
Люба притихла, еще не понимая, о чем он говорит. И от счастья едва не лишилась чувств, услышав слова Тихона:
— Не уходи никуда! Оставайся со мной жить!
Она прижалась к нему всем своим дрожащим телом, обняла так крепко, что он закряхтел от ее сильных рук:
— Задавишь! С кем жить будешь?
— Не задавлю! — с нежностью ответила она. — Разве можно раздавить самое дорогое, что у тебя есть в жизни?!
Прошло еще какое-то время. Поселок разбудили горластые петухи, суматошные собаки. За окном слышались непонятные голоса людей. Кто-то кричал, звал на помощь. Потом за окном послышались торопливые шаги, в двери постучали:
— Тихон, спишь? — донесся громкий голос Лешки Воеводина.
— Что еще? — не отрываясь от Любы, пряча ее под одеяло, капризно ответил он.
— Помочь надо. Человека с петли снять. Иван Сухоруков повесился.
Досадный промах Гришки Берестова
Они появились внезапно. Дремавшие собаки запоздало бросились под ноги лошадям, залаяли, оповещая хозяев о появлении гостей. Григорий Панов, укрепляя в ограде сани, поднял голову: «Кто там?». И был немало удивлен, увидев перед собой Власа Бердюгина.
— Какой дорогой? — развел руками Григорий, собираясь с мыслями.
— Говорил тебе, приеду, повернуться не успеешь! — ловко спешиваясь с коня на землю, довольно отметил Влас и протянул руку для приветствия. — Здорово ночевали!
Спутник Власа, лихой казак Григорий Берестов, не торопился покидать спины своего мерина. Оценивая обстановку, он долго смотрел по сторонам и лишь потом легко спрыгнул вниз.
На шум из избы вышел Иван. Он тоже немало удивился появлению всадников. Из-за спины сына выглянула хозяйка дома Анна Семеновна. Увидев Власа, она испуганно перекрестилась и спряталась назад, в двери дома: «Господи! Принесла нелегкая! Опять что-то станется!».
Все четверо собрались рядом, присели, кто где нашел место. Потянулась значимая, необходимая пауза. Влас нарушил ее первый.
— Хорошо сегодня! — прищурившись на низкое солнышко, проговорил он. — Пригрело!
— Да уж, — подтвердил Григорий. — Славные деньки стоят! — И, выказывая очевидное любопытство, поинтересовался: — Каким ветром?
— Не знаю, — равнодушно, возможно набивая цену встрече, ответил Влас. — Вот, мимо ехали, дай, думаем, заедем, чай попьем!
— Чай, оно, дело понятное — будет! Сейчас хозяйка на стол накроет, — прищурил глаза Григорий, а сам подумал: «Да уж, на чай заехал ты! Нет, Влас, неспроста ты тут отираешься. Дело у тебя какое-то в поселке!».
— Правильно подумал. Не так просто мы сюда приехали. Не чаи гонять, — будто прочитав его мысли, сухо подтвердил Влас. — Какие в поселке новости?
— Так никаких! — насторожился Григорий, округлив глаза и не понимая, как Влас мог угадать его мысли.
— Иван Сухоруков вчера утром повесился. Завтра хоронить будем, — вставил слово Иван.
— Сухоруков? — быстро переспросил Влас и посмотрел на Григория. — Получилось!
— Что получилось? — не поняли отец и сын Пановы.
— Все получилось, что мы задумали. Выявить одного убийцу. Сухоруков — один из банды, которая грабит и убивает старателей.
— Откуда?! — удивлению и недоверию родственников не было предела.
— Да, в общем-то, все просто и сложно, — задумчиво пробормотал Влас и начал свое пояснение издалека. — Все началось три года назад. Помните, когда в тайге по Шинде, в районе Семи Речек, сразу трое старателей потерялись? Так вот, мы тогда опоздали намного. Пока мне передали да я приехал на тропу, прошло несколько дней. Понятно, что все следы были затоптаны, ничего не нашли. Однако на Покровском прииске, откуда были пропавшие старатели, мне сказали, кто чаще всех бывал там из чужих. Это были прохожие старатели, коногоны, золотоскупщики. В общем, круг подозреваемых большой, около ста человек. Найти в такой каше виновного просто невозможно. Однако повариха вспомнила, что где-то за неделю до убийства она встретила рядом с прииском постороннего. Был рабочий день. Все мужики мыли золото, она пошла за дровами. Поленница дров была в тайге, метров сто от стана. Там она наткнулась на мужика, который представился ей коногоном. Тот пояснил, что заблудился и ищет тропу. Повариха указала ему дорогу, а заодно предложила пообедать. Незнакомец, отказавшись от еды, быстро уехал, сославшись на то, что до прииска далеко, управляющий будет ругаться. С какого он прииска, не сказал, даже не назвал своего имени. Повариха встрече не предала особого значения, вспомнила этот случай только тогда, когда мужики потерялись. Она описала того коногона, который своей бородой и одеждой подходил практически под каждого, кто прожил в тайге сезон. Однако один факт мы взяли себе на заметку. У того коногона в связке было три лошади. На одной сидел он сам, а две другие были без груза. Один конь в связке был запоминающимся, редкого, черно-белого окраса. Другого он назвал Каурым. Это была весомая улика. Все же в тот год и последующий выловить убийц нам не удалось. А вот нынче, в сентябре, произошел удобный случай.
Влас на мгновение остановил речь, посмотрел по сторонам, убедившись, что никто не подслушивает, и лишь после этого продолжил:
— Очевидно, что старателя без золота никто грабить и убивать не будет. Убивают тех, кто возвращается из тайги с тугими мешочками. Чтобы узнать, кто идет с добычей, есть много способов. Самый верный — напоить человека. Так вот. Для такого дела у нас специально на старательских тропах работали люди. Из простых казаков. Вы их видели, когда мы заезжали к вам на Покрова. Все пять моих спутников на лето были обычными подставными, игравшими роль золотарей. Дело нехитрое. Ходи себе по тропе туда-сюда, изображай старателя. Мои подручные специально для этого дела зиму бороды отращивают, одеваются в грязное да рваное. Кто по дороге встретится, становятся общительными, спирт пьют, только когда наливают. Главное ум не пропивать. Надо сказать нужное слово в любом состоянии. Все лето подставные работали, а толку никакого не было. Старатели, как вы знаете, так и терялись в тайге, один из них ваш был, Тимофей Калягин. У меня подозрение закралось, что кто-то убийц предупреждает, так все безнаказанно проходило. И я решил сменить тактику. Не гонять казаков по тропам туда-сюда, а посадить их в засаду. Разницы нет — время идет. А только помощники мои силы не тратят, сидят себе где-нибудь на скале, за тропой смотрят. О засадах в управление я не сказал, думал, незачем. И, как оказалось, правильно сделал. Появилась «святая троица», не прошло и недели. Было это в щеках на Балахтисоне, по Рыбной реке. Вот он, Гришка Берестов, там сидел на пару с Константином Дяговым. У нас положено менять друг друга через четверть суток. Один в стороне с лошадьми находится, другой у тропы караулит. Вот Григорий как раз и был в карауле, — качнулся Влас, указывая на спутника, и уже обратился к нему: — Может, дальше сам расскажешь, как дело было?
— А что говорить-то? — пожал плечами Григорий. — Ну, сижу я над тропкой на плите. За день всего две спарки (пара лошадей) с продуктами на Петропавловку прошли. И боле никого. Вот уже темнеть начало, похолодало. Снежок прокидывает. Я в тулуп закутался, шапку на уши. Хотел, грешным делом, заснуть. Наверно, так и получилось, потому что очнулся я от голосов. Прямо подо мной стоят трое всадников, негромко разговаривают. Я думал, старатели, хотел дальше спать, да только вдруг что-то заподозрил. Вижу, в темноте конь черно-белый, редкой масти. Разных лошадей я видел, но этот действительно какой-то выделяющийся. А разговоры тех троих, я вам скажу! Сразу на виселицу тянут! Один говорит, здесь подождем? Другой перечит, мол, тут неудобно, место зажатое сильно, передового стрелишь, а задние могут повернуть или в реку прыгнуть. Третий голос такой глухой, с хрипотцой, видно, старший, обрубил обоих, приказал вперед передвигаться. А то, говорит, будет как на Семиречках: «Разбегутся золотари по тайге, ищи их по следам!».
— Так и сказал? — сурово переспросил Григорий Панов.
Читать бесплатно другие книги:
