Серебряный пояс Топилин Владимир

Месть белогрудого медведя

Жизнь белогрудого медведя ограничивалась определенной территорией. Избранное место под солнцем имело направленную основу. Ему шел четвертый год. Теперь это был здоровый, сформировавшийся зверь. Кряжистый в плечах, горбатый выпирающими лопатками, с толстой шеей и угловатой к носу, лохматой головой. Черная, с лаковым отливом шерсть делала его внушительным. Пронзительные, маленькие глазки горели любопытством и хитростью. Круглые уши слышали окружающий мир с неподкупной осторожностью. Чуткий, поросячий нос с живостью вольного ветра волновал его живой, впечатлительный ум. Он был еще недостаточно взрослым, чтобы выстоять свадебную утеху с бурой медведицей, живущей за скалистым перевалом. Однако и не слаб, чтобы отдать свою вотчину в лапы злому, рыжебокому соседу.

Так случилось, что владения таежного царства белогрудого медведя тесно соприкасались с жильем человека. Повсюду, где бы он ни был, каждый день приносил присутствие исконного врага. Дороги, покосы, тропы, свежие и старые кострища, шурфы, поселки, наносимая ветром человеческая речь и запахи, лай собак, мычание коров, ржание лошадей стали для молодого зверя настолько обычными, что он мало придавал этому особого значения. За два года жизни вблизи человеческих поселений белогрудый настолько привык к несовместимому соседству, что воспринимал резкие звуки и запахи как должное. Если другой медведь, неожиданно встретившийся с человеком или внезапно хвативший ноздрями запах дыма, в панике бежал прочь от опасного места, то белогрудый, прежде всего, быстро оценивал степень опасности, а потом решал, что делать: бежать, уходить или наблюдать за действиями врага своего со стороны. Это было похоже на некое противостояние — кто кого — или игру в кошки-мышки. Медведь был где-то поблизости с человеком, видел, чувствовал его, но сам оставался невидимым. В данном случае зверь исполнял роль кошки, наблюдал со стороны, но не нападал на свою мышку. К подобному поведению белогрудого влекло непокорное, врожденное любопытство, а потом искусное подражание его действиям. Если где-то на покосе мужики косили траву, а потом метали в стога сено, дождавшись, когда люди покинут место работы, медведь брал в лапы литовку или грабли и начинал помогать людям. Вот только итог его деятельности не доставлял человеку радости. Разбросанные по тайге косы, сломанные грабли, раскиданные копна вызывали у людей яростное возмущение поведением лохматого помощника. На что белогрудый со стороны недоуменно качал головой: почему они так ругаются? Ведь он помогал, трудился всю ночь! Его должны хвалить, а не вспоминать непонятными словами мать, бабушку, дедушку и все лохматое поколение от каменного века. Однако зверь не обижался на людей: что с них возьмешь? И продолжал помогать! Следы бурной деятельности можно было встретить утром на старательских выработках, где он мыл золото. На лесосеке по заготовке дров, где рубил дрова. На промысле ореха. Если по какой-то причине у него не получалось какое-то ремесло, Мишка нервничал, злился, разбрасывал и портил инструмент. Людям это не нравилось еще больше. Дошло до того, что старатели уносили с собой домой или на стан топоры, лопаты, вилы, грабли, хотя могли все это оставить на месте работы до следующего утра. Угрозы и прямые ловушки на белогрудого не действовали. Зверь хорошо знал характер и хитрости человека. Поймать его в капкан, петлю, затравить собаками было невозможно. Со временем у зверя быстро выработался совершенный инстинкт самосохранения. Однажды увидев работу капкана или петли, он обходился с самоловом предусмотрительно аккуратно, каким-то образом приводил его в нерабочее положение и тут же старался поймать в него охотника. Так было в случае, когда Михаил Самойлов поставил на него капкан. Со дня смерти матери и сестры белогрудый знал страшную ярость ружья. Он боялся огнестрельного оружия, чувствовал его быстрее, чем человека, и поэтому уходил в тайгу, если видел холодный металл на плече охотника, или воспринимал тонкие привкусы сгоревшего пороха.

Хорошо зная человека, белогрудый медведь теперь не боялся своего врага. Он встречался с людьми почти ежедневно, но мало кто из людей видел его. Но если вдруг по какой-то причине или случайно сталкивался с ними, поведение зверя становилось безучастным к паническому страху. В большинстве случаев, поднявшись на задние лапы, белогрудый с интересом ждал дальнейших действий. Был ли это женский испуг во все горло, народное творчество с применением котелков и других металлических предметов, духовное песнопение церковного служителя до хрипоты с подкосившимися ногами, зверь не чурался спонтанного вымысла населения. Воспринимал это как должное общение. Возможно, белогрудый считал человека своим далеким родственником, только без шубы. И все время хотел спросить его об этом: «Мужик, куда шубу дел?». Поэтому тянулся к нему всей душей, желал встречи с ним.

Большее неудобство, чем люди, в своей медвежьей жизни белогрудому доставляли собаки. От человека зверь мог легко уйти, скрыться. А вот лохматые слуги человека чувствовали его за версту, начинали трусливо лаять, выказывать место нахождения и просто раздражали. К ним относилось подавляющее большинство приисковых лаек, которые при встрече с ним жались к ногам своих хозяев. Однако среди всех прочих были два вязких, норовистых кобеля, кто не боялся его, пытаясь задержать до прихода охотника. Они были сильны, напористы, злы по отношению к белогрудому, бесстрашны и уверены в своих действиях. Однажды почувствовав их давление на своем следу, зверь понял, что справиться с ними ему будет невозможно. Белогрудый помнил этих псов. Когда-то давно, в далеком детстве, они помогали человеку убивать его мать-медведицу и сестру. Тогда он чудом спасся и теперь всячески старался избежать встречи с ними.

Единственным спасительным местом от собак была скалистая гряда, где он находил убежище. Когда псы нападали на след белогрудого, он, не раздумывая, бежал к ней. Собаки хватали его за штаны, опережая, старались остановить, однако зверь не обращал на это внимания. Он знал, что любая задержка будет стоит ему жизни. Только там, в скальных нагромождениях, он чувствовал себя в безопасности.

Однажды, обследуя границы своей территории, белогрудый вышел к вершине незнакомого хребта. Хаос разбитых камней дополняли труднопроходимые ветровалы. Вертикальные, обрывистые стены скал дополняли картину чертова логова. Своей недоступностью невысокие утесы должны были привлекать любое живое существо тайги для укрытия. Подобные нагромождения излюбленные места кабарги. Здесь любит прятаться марал и сохатый. В обвалах курумов водится соболь. Однако в противоречие всем ожиданиям этот горный уголок тайги был пуст. Другой, незнакомый и страшный запах отпугивал всех, кто приближался к скалам на возможное расстояние. Здесь жил незнакомый, чудовищной силы зверь.

Обследуя каждый метр незнакомого участка, косолапый хватил ноздрями терпкий, стойкий запах. Врожденное чувство самосохранения предупредило его о смертельной опасности. В этой тайге он боялся только здорового рыжебокого медведя-соседа, живущего за перевалом. Но это был не его запах. В воздухе, на деревьях, траве стоял стойкий навет незнакомого существа гораздо большей силы, ловкости и проворства, чем у него.

Белогрудый медведь какое-то время стоял, пытаясь понять, кто здесь может быть. Острое обоняние и слух не оставляли сомнения, что незнакомый зверь находится рядом, где-то здесь, но пока что остается невидимым. По меченым мочой стволам деревьев он понял, что находится на чужой территории, куда ему входить нельзя. Белогрудый крутил носом, смотрел по сторонам, слушал любой шорох, но кроме стойкого запаха что-то определить не мог. Перед ним были обычные нагромождения камней, упавшие деревья, стланики и вертикальные скалы. Зверь встал на задние ноги, давая понять, какой он сильный и высокий, хотел подойти к пихте и, как это бывает, показать на коре свои когти. Приблизившись к дереву, белогрудый вдруг почувствовал на себе острый, пристальный, давящий взгляд со стороны. Это не был взгляд человека или зверя. Это был другой, страшный, шокирующий все его существо шквал ужаса, от которого хотелось мчаться без оглядки со страшного места. В то же мгновение в нагромождениях камней произошло непонятное движение. Одна из глыб зашевелилась, оказалась лохматым, человекоподобным существом невероятных, огромных размеров. В сравнении с ним белогрудый почувствовал себя собакой рядом с человеком. Существо было настолько велико, что не оставляло никаких сомнений в своем значительном превосходстве в силе. Выпрямившись в полный рост, человек-зверь сделал два шага навстречу, наклонился, поднял из-под ног огромный — размером в половину медвежьей головы камень — и, легко замахнувшись, бросил его в белогрудого. Большое расстояние — несколько медвежьих прыжков — не было помехой для точного, сильного полета валуна. Белогрудому стоило ловкости и хорошей реакции увернуться от смертельного снаряда. Трудно представить, что могло быть с ним, если бы камень попал ему в голову или по лопаткам. Страх перед могучей силой затмил все существующие чувства медведя. Заложив округлые ушки на затылок, белогрудый бросился бежать с места встречи прочь битой собакой, не выбирая дороги. Зверь-человек дважды рявкнул в ответ, но догонять не стал. Медведю было понятно без этого, что на скалистую гряду ему дорога закрыта.

И все же вернуться в смертельно опасное место ему пришлось не раз. Однажды на его след наткнулись те самые две собаки. Гонимый злыми, охотничьими псами, белогрудый долго бежал по тайге, стараясь оторваться от настойчивых врагов. Не выбирая направления, перевал за перевалом медведь старался уйти от погони. Собаки наседали, хватали за штаны, рвали шерсть, старались преградить дорогу спереди или зажать к дереву. Зверь метался из стороны в сторону. Силы были на исходе. Возможно, белогрудый мог убежать от преследователей, если не кривая задняя левая лапа. При продолжительных передвижениях высохшая ступня отказывалась работать, становилась деревянной, не подчинялась своему хозяину. Казалось, итог погони был предрешен. Еще некоторое время, и собаки остановят медведя, прижмут к стволу дерева, позовут хозяина, который принесет в своих руках смерть. Вероятно, все так бы и было, если бы белогрудый случайно не оказался неподалеку от страшной скалистой гряды, где человек-зверь кидал в него камень. Он бросился к страшному месту, добежал до знакомых курумов, ворвался в дом могучего врага. Страх быть убитым от камня или сильных рук отступил перед погоней. Собаки и человек в ту минуту были коварнее. У белогрудого не было выбора.

Оказавшись на чужой территории, медведь побежал еще быстрее, стараясь как можно быстрее покинуть опасное место. Каково же было его удивление, когда он вдруг узнал, что собаки оставили его. Погоня прекратилась тут же, как только зверовые псы хватили страшный запах, который подействовал на них отрезвляюще. Собаки боялись неведомого существа, поэтому тут же бросили белогрудого и, опустив хвосты, повернули назад.

Для белогрудого это открытие было ново. Благодаря человеку он был спасен. Дом врага дал белогрудому отдушину для будущей жизни. Теперь он знал, куда бежать, когда на него наседают охотничьи собаки. И пользовался этим потом не единожды.

Проживая рядом со страшным соседом, белогрудый медведь узнал многое, чего не положено знать обычному человеку. Не преступая границы владений двуногого зверя, медведь много раз обходил скалистую гряду вокруг. Пересекая старые и свежие следы, он понял, что неведомое существо было не одно. Вместе с ним где-то там, в расселинах скал, была его семья: мать и дитя. Человекоподобные существа вели скрытный, малоподвижный образ жизни. Большую часть суток они проводили в скатах, выбираясь за кормом рано утром и поздним вечером. Подавляющий рацион питания составляла растительная пища, однако глава семейства при случае не исключал возможности ловить какую-то дичь. Позже белогрудый стал свидетелем трагических следов смерти свирепого, наглого рыжебокого медведя, который агрессивно вторгся в границы запретных владений.

Так прошло лето. Наступила прохладная, морозная осень. Казалось, что семья человека-зверя будет жить здесь все время. Только однажды ранним утром, шатаясь по тайге в поисках опавших шишек кедрового ореха, белогрудый пересек ночные следы семьи человека-зверя. Под покровом темноты три существа двигались на юг. Удовлетворяя свое любопытство, медведь какое-то время шел за ними, а потом вернулся назад. Опасаясь их несвоевременного возвращения, белогрудый несколько дней крутился рядом с россыпями. Потом все же осмелился проверить, где и как жила семья человека.

Осторожно взбираясь по узкой, вертикальной тропке между теснины скал, белогрудый некоторое расстояние лез непонятно куда.

Гранитные плиты имели узкую щель, которая вскоре окончилась гладкой, каменной стеной. Здесь человек-зверь непонятным образом прыгал с уступа на уступ до темной ниши, которая находилась высоко вверху в скале. Подняться по вертикальным каменным уступам белогрудому не представлялось возможности. Ему стоило больших усилий вернуться вниз по тропке задом, потому что развернуться в узкой щели между плит он так и не смог.

Очередная попытка посетить дом человека-зверя сверху тоже не имела должного успеха. Чтобы выйти на скалу, белогрудому пришлось обходить гору сзади. Однако высота и вертикальная стена тоже не пускали его в недоступный дом. Один раз, посмотрев с высоты двух двухсотлетних кедров вниз, белогрудый тотчас ретировался назад. Войти в нишу на скале сбоку справа тоже не представлялось возможным. Гладкая, вертикальная стена из камня давала волю лишь стремительным стрижам, прилепившим свои гнезда на недоступной для хищных зверей высоте. Не отступаясь от задуманного, белогрудый как-то прошел по карнизам скалы на видимое расстояние слева. Дом человека находился в соседней скале. Глубокая ниша с каменным козырьком имела достаточное углубление, чтобы на ней могли свободно разместиться пять или шесть медведей. В глубине ниши чернел широкий вход в пещеру. Многочисленные старые и свежие кости животных давали понять, что семья человека-зверя питается не только корешками и травками. Там же валялись рваные клочки шерсти рыжебокого медведя. Белогрудый так и не мог понять, как двуногий поднял тушу убитого им медведя на половину высоты одного двухсотлетнего кедра.

Благодаря событиям, случившимся с белогрудым медведем в далеком детстве, зверь хорошо знал человека. Острая память не забыла запах тех, кто принес ему горе и боль. Запах телогрейки, в которую его увязывали, бородатый человек, сделавший его инвалидом, как два раскаленных добела прутка железа жгли его сознание изо дня в день. Чувство возможной мести рвало сердце зверя на части. Переживая очередные встречи с людьми, белогрудый медведь искал в каждом из них своего врага. Однажды ему представилась возможность поквитаться с хозяином телогрейки. Теплая весенняя ночь сулила возможность расплаты. Он был близок от того, кого считал убийцей своей матери. Ему оставалось сделать три небольших прыжка из-за поваленного корня дерева. Стоило человеку сделать несколько шагов навстречу, и его клыки сомкнулись бы на его шее. Он ждал этого момента два долгих года, шел со сломанной ногой за караваном в снегу. Зимовал под старым кедром в берлоге. Жил неподалеку от людей только потому, что здесь жил тот, с чьими запахами была связана смерть медвежьей семьи. Каждый раз, пересекая дороги людей, зверь долго нюхал следы, выбирая из десятков многочисленных запахов единственно верный. Белогрудый медведь знал, что когда-то человек останется с ним наедине. Он дождался этого момента глубокой ночью, был готов к последнему, решающему прыжку, но в последний момент ему помешали зверовые псы. Собаки были быстры, как молния. Сильны, как вода. Напористы, как ветер. В последние минуты они помешали ему, прибежали на запах с перевала и прогнали до скалистого хребта.

Не знала тогда перепуганная Наталья, что она была на волосок от смерти и обязана своим спасением собакам Михаила Самойлова…

Белогрудому медведю была известна еще одна, сокрытая от людей тайна. На северной стороне Одинокого гольца, среди нагромождений каменных осыпей-курумов, в густой подсаде пихтача, у короткого ключа стояла небольшая, скрытая от чужих глаз избушка. Белогрудый наткнулся на нее не случайно. Он далеко чувствовал запах человеческого жилья в тайге. Всегда из любопытства подходил к строениям, будто что-то искал. И наконец, нашел. В спрятанной избушке жил острый запах того бородатого человека, по чьей вине он упал когда-то со скалы и повредил себе левую заднюю лапу. Скрывая затаенную злобу, белогрудый медведь долго ждал своего второго врага. Он появился не скоро и не один. Глубокой осенью с ним на лошадях приехали два других спутника с ружьями. Нападать на него в тот момент было опасно. Благодаря своей природной, врожденной настойчивости зверь был терпелив и злопамятен. Он был готов ждать месяц, год, жизнь, но до последних дней своих помнить все, что стало кривой извилиной с детских лет. Белогрудый медведь был уверен, что ему когда-то представится случай поквитаться со своими врагами.

Последнее время белогрудый медведь жил новой жизнью. Свадебная пора в июне увлекла зверя своей новой, ранее неведомой силой. Зрелая медведица из южного распадка подарила ему незабываемую ласку и любовь. Увлеченный трепетным общением, белогрудый на несколько недель был занят своей половиной, оставив законную территорию без внимания. Размеренная, спокойная свобода изменила характер зверя. Из спокойного, добродушного мишки белогрудый превратился в злого, агрессивного ревнивца. В те дни он был готов сразиться с человеком-зверем, убить собрата, разорвать любую живую тварь, оказавшуюся между ним и избранницей. Если бы на его пути тогда оказались напористые собаки, зверь не побежал бы к скалистой гряде, а бросился в жестокую схватку на защиту своей подруги.

Однако все когда-то кончается. Прошло положенное время. Кончились нежные, ответные ласки зрелой медведицы. Получив необходимое, будущая мать прогнала своего временного друга из южного распадка. Нисколько не обиженный ее поведением, белогрудый медведь вернулся на свою территорию.

Проверяя границы своей вотчины, белогрудый нашел изменения. Во время его отсутствия к себе в дом на скалистую гряду вернулась семья человека-зверя. Ее появление не вызвало в сознании белогрудого страха. Семья человека-зверя вела скрытный, уединенный образ жизни. Увидеть двуногое, лохматое существо мог только опытный, внимательный глаз. Как и прежде, двуногий жестоко охранял подступы к скалам, на которых находилась ниша с пещерой. Любой зверь, даже случайно ступивший в недоступную зону, подвергался изгнанию. Другие, самоуверенные особи, как рыжебокий медведь, могли быть тут же убиты и съедены. Последнее определение на белогрудого не распространялось. Хорошо помня старый урок, медведь обходил чужие границы на уважительном расстоянии.

Еще одно, более важное для белогрудого изменение происходило на северной стороне Одинокого гольца. Знакомое зимовье врага, по вине которого он сломал лапу, было оживленным. Гораздо чаще, чем в прошлом году, в нем стали появляться люди. Все они передвигались на лошадях с ружьями, в разное время от двух до шести человек, уезжали и вновь возвращались в зимовье. Его враг всегда был тут же.

Белогрудый медведь теперь находился где-то рядом, на должном расстоянии от зимовья. Все, что ему надо было знать, он ловил носом и ушами. Запахи и звуки с подветренной стороны приносили резкую, ставшую вынужденно знакомой речь, дым костра, непонятное, новое оживление. Зверь чувствовал это по нервному напряжению, происходившему с людьми, однако не придавал этому большого значения. Главное для белогрудого медведя было то, что человек с бородой всегда был здесь. Он ждал момента, когда он останется один и без ружья. И этот час наступил.

Это был обычный, ничем не примечательный день. Насытившись сочной травой, белогрудый медведь спокойно лежал на лобном, продуваемом месте горы под разлапистой елью. Широкие ветви дерева давали зверю благодатную тень. Свежий ветер прогонял гнус-мошку. Изнывая от жары, белогрудый томился в дреме, ожидая прохладного вечера. Сонное сознание зверя вяло прослеживало мутные воспоминания и представления существующего мира. Тайга приносила всевозможные запахи постоянного покоя. Пережидая середину дня, где-то в стороне редко порхали лесные птахи. Далеко внизу, в узком логу, негромко шумел речной перекат. Сзади, на вершине хребта, нудно стонала доживая свой век старая, высохшая лесина. Лес и горы находились в торжестве благоухания жизни, когда напитавшиеся водой и соком земля, травы, кустарники, деревья находятся на пике своего настоящего совершенства. А любая другая живность устала славить своими голосами красное лето за благодатное продолжение своего рода.

Довольно зажмурив глаза, белогрудый медведь сопел, вяло шевелил ушами в разные стороны. Тысячи раз знакомые запахи и звуки не оставляли сомнения в твердой уверенности, что все, что с ним происходит, будет длиться долго, до самого вечера, пока он не захочет есть. Единственным желанием, доставлявшим зверю некоторое расстройство, была жажда. Сегодня утром он съел так много сочной травы, что медвежий желудок просил свежей, прохладной воды из ручья. Белогрудому медведю хотелось пить. Однако глубокая лень от перенасыщения была сильнее. Поэтому он как мог тянул время до вечера.

Вдруг до его ноздрей долетел легкий, возбуждающий запах. Он был знаком ему с того момента, когда он сломал себе лапу. Белогрудый мог определить его среди десятков, сотен, тысяч других запахов и не ошибиться в своем выборе, потому что это был запах его врага.

Откинув свои ленивые чувства, белогрудый поднялся на передних лапах, закрутил головой, с шумом втянул в себя воздух раз, другой, третий. Да, он не ошибся. Встречный воздух из-под горы подсказывал, что тот, с кем он ищет встречи, находится в займище, в густом кедраче, и движется вдоль горы. Выбор места лежки белогрудый выбирал не зря. Он знал, что люди проезжают на лошадях в сторону Одинокого гольца только здесь, потому что с другой стороны горы был поселок, жили люди. А человек с бородой и его спутники всегда избегали людей.

Удовлетворяя свое любопытство, белогрудый живо поднялся с места, пошел вниз, под гору наискось. Так было всегда, когда он чувствовал передвижение людей. Там, в прижиме, было узкое место. Река и гора не давали широкой дороги. Быстро, но бесшумно сокращая путь, медведь приходил на зажатое место и там, из густых зарослей ольшаника, наблюдал за людьми с подветренной стороны. С небольшого расстояния, оставаясь незамеченным, он хорошо видел тех, кто передвигается по таежной тропе.

Так было много раз. Так было сейчас. За короткий промежуток времени, добравшись в знакомые заросли, медведь затаился. Прошло немало времени, прежде чем он увидел первого человека. И немало удивился тому, что человек был один, без лошади, которая могла его вовремя почувствовать, и ружья, которым человек мог себя защитить. В следующее мгновение глазки зверя налились кровью зла и ненависти. Одинокий путник был его врагом.

Острый ум зверя мгновенно предусмотрел все действия, предшествующие нападению. Бесшумно и незаметно, как это бывает при охоте на раненого сохатого, белогрудый быстро обогнал человека горой, спустился вниз, к невысокому уступу, и пружиной настороженного капкана затаился в ожидании своей жертвы. Здесь, на полянке у ручья, он хорошо видел пространство, по которому проезжали и проходили люди. Неправильно сросшаяся задняя левая лапа давала ему сделать один точный прыжок только из одного положения: спереди, с правой стороны.

Время не заставило зверя ждать. Тяжело опираясь на выломанный посох, подтаскивая бедром левую ногу, враг медленно вышел из леса. На миг остановившись перед чистым местом, он небрежно смахнул с лица пот на черную бороду, посмотрел вперед и сделал следующий шаг к своей смерти. Он был тяжело ранен, передвигался медленно. Поэтому нисколько не беспокоился о своей безопасности. Вероятно, где-то сзади за ним шла погоня: посреди поляны он обернулся, слушая тайгу. Потом заковылял дальше.

Шаг. Еще один. За ним третий. Перед самым уступом человек остановился, возможно, почувствовал медвежий запах, но было поздно.

Будто черная глыба, оторвавшаяся от скалы, медведь прыгнул из своего укрытия и стремительно обрушился на хрупкое тело. Сокрушительный удар могучей лапы, тяжесть навалившейся туши. С перекошенным в страхе лицом враг не успел произнести ни возгласа. Свободная рука заученно скользнула к поясу с ножом, но обвисла на животе.

Хруст ломаемых ребер. Обмякший звук сдавленного тела. Оказавшись поверженным, бородатый человек попытался перевернуться набок, но не успел. Мощные, беспощадные клыки зверя сомкнулись на его затылке.

Иваницкий

Золотой осенью, в пору обильного листопада, на Казанцевский прииск прибыл караван верховых всадников. Старатели встретили их с равнодушной усталостью на лицах. Они настолько привыкли к новым лицам, что были не рады открытию своего золотого месторождения. Междуусобицы и столкновения с наглыми соседями происходили «через день, да каждый день». В сознании каждого жило одно желание: «Скорее бы зима. Хоть пожить спокойно!». Очередной караван не предвещал добрых отношений. Выстроившись перед путниками в защиту своего прииска с топорами и дубинами, мужики преградили гостям дорогу.

— Куда прете? — заученно закричал на всадников дед Павел издалека. — Тутака частная земля! Щас стрелять будем!..

— Погоди, дед Павел, не кипятись! — ответил бодрый голос. — Я тебе деловых людей привел!

Старатели узнали Власа Бердюгина, облегченно вздохнули, расслабились, отложили в стороны оружие. Дождавшись, когда караван приблизится до коновязи, подошли ближе, степенно встали перед путниками.

— Что нам деловые люди? Кайлой да лопатой землю ковырять? Тако мы и сами это можем! Лучше бы каку бабку мне привезли, а то ить моя Соломея храпит по ночам шибко! — перешел на шутки дед Павел и тут же получил от супруги подзатыльник.

Все дружно засмеялись. Обстановка обрела спокойное русло. Один за другим гости спешились, протягивая хозяевам руки для приветствия.

— Здорово ночевали!

И вам здравствовать, не хворать!

Перед старателями предстали все знакомые лица: Влас Бердюгин, Федор Посохов, Григорий Берестов, а также штейгер знаменитого золотопромышленника Иваницкого Андрей Шляйнинг. Остальные люди нашим старателям были неизвестны. Однако по неторопливым, степенным движениям, доброму поведению, одежде, фигуре и уважительным отношения одного из них было несложно предположить, кто пожаловал в гости к людям тайги. Хозяева прииска притихли, внимательно ожидая своего подтверждения. И не ошиблись в своих предположениях.

— Константин Иванович Иваницкий! — добродушно протянул крепкую, жилистую руку Григорию Феоктистовичу здоровенный, около двух метров ростом детина и открыто улыбнулся. — Местный золотопромышленник. Слыхали о таком?

— Как не слыхивать!.. — с волнением в голосе отвечал каждый, с кем Иваницкий имел честь здороваться. — Земля слухом полнится! К тому же через людей сами жаловать в гости обещали.

— Обещал — прибыл! — не упуская возможности обратить свое внимание даже на маленьких детей, густым, добрым голосом отвечал промышленник. — Наслышался о ваших залежах, решил посмотреть, — и подручному: — Мурташка! Где у нас торбы с подарками?

Его верный спутник, охотник, проводник и друг по скитаниям хакас Мурташка проворно обратился к лошадям, стал снимать притороченные к седлам котомки. Иваницкий помог ему в этом, притащил поклажу к столу:

— Что же, дорогие хозяева! Так сказать, в честь встречи и знакомства разрешите мне предложить вам некоторые угощения!

— Завсегда пожалуйста! — убирая со стола лишнюю посуду, суетилась тетка Соломея.

Остальные женщины стали ей помогать.

Иваницкий стал выкладывать из котомок хлеб, консервы, копченые колбасы, сахар, конфеты, пряники, компоты из заграничных фруктов и прочие яства, способные удивить людей тайги своей новизной и вкусом. Женщины и дети смотрели на богатый стол горящими глазами. Мало кто видел подобные вкусности в своей жизни. Особенно ребятишки. В заключение расположения к себе хозяев богатый золотопромышленник выставил несколько бутылок дорогого, закрепленного временем коньяка. Мужики прищурились, поняли: не зря Иваницкий такую даль ехал. Разговор будет серьезный!

Широкое застолье было долгим и шумным. Отведав привезенные угощения, старатели заговорили. Женщины добрым словом благодарили гостя. Дети уже звали доброго золотопромышленника не иначе, как дядя Костя.

А Иваницкий ударил второй волной. Дождавшись, когда шумная компания предастся веселью, махнул рукой своему управляющему:

— Егорыч! А ну, подавай сюда подарки!

Управляющий рад стараться. Поспешил к объемным тюкам с вещами. Для подарков Иваницкий специально пригнал с собой две лошади, которые доставили вещи в тайгу. С помощью Мурташки подтащив котомки к столу, управляющий довольно отрапортовал:

— Вот, Константин Иванович. Все, как приказали.

Нарочито привлекая внимание, золотопромышленник неторопливо полез в хорошо упакованные тюки, стал доставать подарки. Мужикам, каждому, по паре яловых сапог, косоворотки. На головы картузы с лакированными козырьками. Каждой женщине — золотые часы, сережки, кольца. Из одежды — байковые платья, сапожки, туфли, разноцветные платки. Досталось и детям. Кому штаны да курточки. Другим валенки, телогрейки, шерстяные свитера. В добавление ко всему на всю артель Иваницкий подарил разный рабочий инструмент, кое какую посуду, а для охоты — два новых, заряжающихся с казны курковых, двуствольных ружья шестнадцатого калибра.

Славен подарками Костя Иваницкий! Не описать радость старательскую. Да только в хмельных глазах все одно печаль светится: не зря все. Никак золотопромышленник будет просить прииск выкупить.

Не ошиблись старатели. За делом хваткий золотарь приехал. Только в тот день под пьяную лавочку свое предложение не выставил. Дождался утра, когда у мужиков трезвые головы будут. Собрал всех за общий стол на улице, заговорил о главном:

— Продайте, ребята, мне это место. Раз все о нем узнали, покоя вам не дадут. А дальше и вовсе житья не будет! Здесь охрана нужна добрая. Да и капиталу у вас нет, а тут большие горные работы нужны. Я фабрику построю, рудник будет. А что по цене определиться, так не обижу, будьте уверены! Знаю, дело серьезное, не орех продаете. Такое месторождение в жизни далеко не у каждого находится. А потому времени вам на думу два дня даю. Как свое слово скажете — так и будет!

Сказал свое предложение ненастойчивый золотопромышленник, а сам тут же сел на оседланных лошадей и поехал с Мурташкой в тайгу, на дудку марала кликать.

Остались мужики наедине с серыми мыслями. Куда ни кинь — всюду клин. С одной стороны, дело говорит Иваницкий. Нет у старателей денег на охрану участка и разработку рудной добычи золота. Знал хитрый золотарь, на какое место давить. С другой горки золота жалко. Только жить начали, кое-какой достаток поимели.

Долго думали старатели, разговоры вели, в трубках табак дорогой курили. А только все мысли к единому мнению сводятся: не удержать участок одним, как бы этого ни хотелось. Согласились мужики на предложение предприимчивого золотопромышленника продать ему прииск. Уговорил Иваницкий хитростью и нажимом подписать документ на земельный отвод. Однако в договоре все было по чести. Заплатил Иваницкий первооткрывателям по две тысячи рублей каждой семье — сразу. А потом, как договорились, исправно выплачивал достойные проценты с каждого добытого пуда золота.

Мурташка

Гудит пихтачом плоский перевал. Вершины соседних гор скрылись в пелене низких облаков. Раскачиваясь под рваными наплывами ветра, шумит хвойная тайга. Грязные, низкие тучи несут тайге сумерки и тоску поздней осени. Редкие снежинки падают на сырую, еще теплую землю и тут же превращаются в капельки слез прошедшего лета. Длинные ветки деревьев прогнулись под тяжестью скопившихся капель. Голые, без листьев, кустарники покрылись серебром прозрачной воды. Упавшая, серая трава образовала грязный ковер захламления. Тяжелый воздух напитан густой влагой. В глубоком распадке едва слышно бубнит холодной струей ледяной ручей. Седой вечер знобит промозглым застоем. Неприятная мокреть и сырость леса давят напряжением. В такую погоду хочется скорее сделать привал, развести жаркий костер, отогреть уставшее тело горячим чаем.

Уставшие за день собаки Туман и Тихон бегут впереди на видимом расстоянии. Тяжело переставляя по грязи ноги, неторопливо бредут обессилевшие лошади. Хмурые всадники недовольно склоняются от мокрых ветвей, рассеянно смотрят перед собой на дорогу. Второй день путешествия по мокрой тайге измотал вьючных животных и людей своим монотонным, трудным передвижением. Каждый желает сделать остановку, спрыгнуть со спины коня на землю, прилечь у огня и вытянуть ноги. Небольшой охотничий караван из четырех всадников бесполезно преследует свою цель. Впереди едет Самойлов Михаил. За ним, внимательно осматривая незнакомые окрестности, качается в седле Мурташка. Третьим, то и дело пригибаясь от нависающих веток, молча сопит носом Влас Бердюгин. Замыкает караван Григорий Усольцев.

Настроение у путников не из лучших. Плохая погода давит на психологическое состояние охотников. Желанная цель путешествия не достигнута. Зря потраченное время угнетает: лучше бы что-то сделали дома. Три дня в тайге без результата — достаточный срок, чтобы корить себя, окружающую обстановку, погоду и свое желание быть в первых рядах товарищей. Единственный, кто воспринимает окружающий мир и ситуацию с равнодушным лицом, — коренной охотник, хакас Мурташка. Беспредельно преданный своему хозяину, Константину Иваницкому, Мурташка не жалеет о пустом пути. Если хозяин сказал надо, значит, покорный национал поедет в тайгу в любую погоду: снег, дождь, жару, метель, мороз, — на любое расстояние, хоть за сотый перевал. И не скажет в ответ слово «нет».

Хмурый вечер гасит промозглый день. Пора становиться на ночной отдых. Ведомый караванщик, Михаил Самойлов, ищет место для стана. Вот у ручья хорошая поляна. Здесь есть осока для лошадей. Под деревьями можно натянуть полог. Рядом много сушняка для костра. Однако Мурташка опять недоволен:

— Утром погода другая будет. Ветер сверху ручья потянет, весь дым костра нам в голову пойдет, плохо спать будет.

Спутники соглашаются. Авторитет Мурташки неоспорим. Опытный следопыт знает тайгу лучше любого зверя. С этим согласен даже Михаил Самойлов. Поэтому, несмотря на то что медвежатник ведет караван, показывает дорогу, все беспрекословно соглашаются с любым мнением Мурташки. То, что русскому хорошо, хакасу гвоздь в ногу.

Караван едет дальше. Михаил показывает второе место для ночлега, третье. Все его предложения Мурташка категорически отклоняет по той или иной причине. Спутники подавленно молчат, слушают человека тайги, продвигаются вперед.

Наконец-то Мурташка указал на прилавок под горой:

— Там спать будем! Там сухо, ветра нет.

Все переглянулись: дров нет, до воды далеко, лошадям есть нечего. Но все молча правят коней к указанному месту: раз Мурташка сказал, значит, так тому и быть!

Путники выехали на прилавок, спешились, сняли со спин уставших животных котомки. Гришка Усольцев стал разводить костер. Влас Бердюгин пошел с казаном за водой. Михаил Самойлов стал стреноживать лошадей, но Мурташка остановил его:

— Подожди, Миша! Надо дрова возить. Там, — указал рукой на сухую ель, — дрова. Твой конь сильный, хорошо сутунки таскать. Езжайте с Гришкой, дрова рубите, сюда на коне возите. Я тут стан делать буду. Влас кашу варить станет.

Михаил с Гришкой переглянулись: зачем валить огромную ель, если вокруг много тонкомера-сушняка? Но все же послушались старшего, молча взяли топоры и пилу, пошли с конем за дровами.

Пока дровосеки возили сутунки, Мурташка с Власом раскинули полог, подготовили место для ночлега. На жарком костре пыхала, довариваясь, каша с мясом. Рядом свистел носиком легкий, походный чайник.

За приготовлениями стана путники не заметили, как на тайгу навалились сумерки. Черные горы растворились во мраке ночи. Отбрасывая назад странные, причудливые тени, хвойные деревья образовали перед костром мрачный хоровод. В тальниках у ручья, выбирая сочную осоку, бряцая боталами, паслись стреноженные кони. В стороне, под разлапистой елью, где сухо, чутко дремали собаки.

Наконец-то охотники окружили большой, ведерный казан с горячим ужином. Каждый вытащил из своей котомки деревянную ложку, берестяную кружку. Однако с трапезой задержались. Мурташка хитро смотрел на Власа, ожидая, когда тот достанет из торбы заветную фляжку с огненной жидкостью. Влас не стал испытывать терпение спутников, торжественно, как это бывает в подобных случаях, полез рукой в объемистую поклажу, некоторое время там что-то искал, потом разочарованно дрогнул бородой:

— Нету!

Мурташка недоверчиво посмотрел на него, переглянулся с Михаилом и Григорием, подскочил на ноги, обиженно вытянул губы дудочкой:

— Как нету? Кто брал? Я, однако, не брал. Гришка не брал. Михаил не брал. Кто брал? Куда девал?

Влас строго посмотрел на доверчивого хакаса, еще раз, испытывая его терпение, сухо провел по берестяной стене торбы пальцами (продолжая разыгрывать шутку), потом расцвел улыбкой:

— Вот она, заветная! В угол завалилась!

Наивный, как ребенок, Мурташка, ежедневно воспринимавший его шутку за правду, облегченно вздохнул, присел на свое место, стал обиженно выговаривать:

— Фух! Нехорошо, Влас, врать. Костя Мурташке никогда не врет. Костя Мурташке всегда вечером наливает. Один Влас всегда шутит: нету… пролил… потерял. Нехорошо так говорить. У Мурташки сердце остановилось. Как так? Куда потерял? Кто из торбы спирт брал? Где вор? Мурташка не вор. Мурташка честный хакас! Не надо, Влас, врать!

Все дружно засмеялись над проделкой Власа и над чувствами охотника: пора бы уже привыкнуть. Да только как растолковать доверчивому хакасу, что без шуток в тайге нельзя?

Влас успокоил Мурташку, налил по кружкам спирт. Все четверо выпили, потянулись ложками в казан за кашей. Бородатые лица мужиков стали опять серьезными. В голове крутятся запутанные мысли. Третий день караван крутится по окрестным перевалам, а следов медведя с кривой лапой так нигде не встретили. Слишком все запутанно, непонятно, загадочно. Однако охотники надеются на Мурташку, что он во всем разберется. Это подтвердил Иваницкий. Нисколько не сомневаясь в своем преданном следопыте, золотопромышленник уверенно сказал:

— Вон, возьмите с собой моего Мурташку! Для него в тайге никаких тайн нет. Он вам снимет шкуру с вашего криволапого медведя!

Отношения Константина Иваницкого и простого охотника хакаса Мурташки для приисковых мужиков удивительны. Спокойный и уверенный характером, движениями, чувствами и эмоциями, Мурташка предан своему хозяину, словно цепной пес. Охотник чувствует настроение Иваницкого, как переменчивую в тайге погоду. Когда хозяин бывает хмур и угрюм, Мурташка тихо сидит где-то рядом в стороне, стараясь не обронить лишнее слово. Если золотопромышленник весел и общителен, хакас тут же растягивает на своем лице довольную улыбку. Без лишних слов Мурташка ухаживает за лошадью хозяина, готовит в дорогу необходимый скарб, чистит ружье, моет сапоги, расправляет постель. Проще говоря, выполняет работу денщика. Во время таежных переходов хакас считается лучшим проводником, всегда едет впереди, показывая дорогу. На привалах готовит дрова и устраивает стан. Мурташке нет равных в охоте на любого зверя, обитающего в Саянских горах. Он умеет без собаки добывать соболя. Умело манит на берестяную дудка марала. Может с подхода выследить сохатого. Может без страха встать перед медведем с одним ножом. Устраивая хозяину охоту, Мурташка старается делать так, чтобы она всегда имела успех, при этом не переставая удивлять Иваницкого своим острым, предприимчивым складом ума, хладнокровием и смелостью. Будучи страстным любителем сибирской охоты, Константин Иваницкий так или иначе значительную часть своей жизни проводил с Мурташкой в тайге. Определившись с работами на своем золотом прииске в Белом Июсе, золотопромышленник приказывал Мурташке готовить лошадей, продукты. Собравшись, вдвоем с ним уезжал в горы на неделю и больше. Следствием подобных путешествий, как правило, являлись достойные охотничьи трофеи, глубокие познания тайги, а также новые, никому ранее не известные золотые месторождения. Только Иваницкий и Мурташка вдвоем знали по памяти, где находятся заветные жилы. В народе ходили слухи, что у Иваницкого есть своя большая карта, на которой желтыми крестиками указаны заветные места. Кто однажды случайно видел эту карту, поражался обилию крестиков и знаков, понятных только одному хозяину.

Доверительные отношения Иваницкого и Мурташки имели прочную основу. За время таежных переходов с ними случалось много разных казусов, где им приходилось не раз помогать друг другу выбираться из лап смерти. Для Мурташки Иваницкий был не просто хозяином, но и большим другом. К подобному обстоятельству хакас относился с большой ответственностью. Он мог, не задумываясь, броситься за Иваницким со скалы, замерзнуть на морозе рядом с ним, но не бросить, по первому слову, не раздумывая, сделать то, что попросит Иваницкий, что иногда и случалось.

В повседневных общениях Иваницкий не упускал момента подшутить над Мурташкой. Тайно скрываясь на балконе второго этажа, Костя внезапно стрелял из винтовки (Иваницкий был отличным стрелком), выбивал пулей изо рта хакаса трубку и был рад своей проделке. В другой раз в отсутствие хозяина заходил во флигель, прибивал к новым сапогам охотника подковы и с наслаждением ждал, когда тот обнаружит новшество. Был случай, когда перед выездом на охоту Иваницкий подрезал на седле Мурташки постромки, тот упал со спины коня в грязь… Понятно, что Мурташка злился, ругался на хозяина, даже пытался пускать в ход кулаки. Однако обстановка мгновенно стабилизировалась, когда Иваницкий тут же дарил Мурташке новую трубку, сапоги или седло. Дружба хозяина и охотника тут же обретала старые границы и рамки. Мурташка сердечно улыбался, обнимал дорогого Костю и был счастлив.

В противоположность собачьей преданности своему хозяину, подобного отношения к своему проводнику у продуманного золотопромышленника, вероятно, не было. Иваницкий был золотым магнатом и, вероятно, видел в Мурташке в первую очередь слугу. Хотя умело скрывал это. Имея солидный капитал, проживая безбедную, роскошную жизнь, не отказывая себе в любых желаниях, в систематических отъездах в Большой свет и за границу Иваницкий держал Мурташку в черном теле. Верный проводник жил при двухэтажном особняке в маленьком, утлом флигеле с небольшим оконцем, где из прочей мебели были лишь деревянные нары, небольшой стол да два табурета для сидения. Гардероб Мурташки доставлял любопытному глазу жалкое зрелище: бессменная одежда для охоты, поношенная куртка да яловые сапоги. Однако Мурташка не сетовал на свое существование. Был рад любому незначительному подарку хозяина и сытной пище с барского стола. Любые деньги, какие ему давал Иваницкий, хакас тут же пускал в дело: покупал в лавке спирт и тотчас пропивал. В легко восприимчивой, наивной, доброй, отзывчивой душе представителя малых народов напрочь отсутствовал фермент противостояния горячительным напиткам. Как не существовало коварного чувства к финансовому накопительству. Мурташка жил тем, что есть. Потому что не знал другой жизни. И был этому бесконечно рад. В его простом, честном сердце не было злобы, мести, зависти к образу жизни лучшего друга. Как не было претензий на частную собственность к желтым крестикам на большой карте Иваницкого. Понятно, что подобные отношения Кости Иваницкого и Мурташки друг к другу устраивали обоих. Поэтому своеобразная дружба, длившаяся долгие годы, только крепла.

После подобного пояснительного абзаца автор не упускает момента предоставить читателю исторический факт безропотной преданности Мурташки своему хозяину. Революция 1917 года критически изменила жизнь золотопромышленника Иваницкого. Спасая себя и семью от новой власти, он бежал через Саяны сначала в Монголию, а потом в Китай. Понимая безвыходность ситуации, тяжело переживая смуту и собственное разорение, но все еще надеясь на возвращение старых времен, перед бегством Иваницкий спрятал в тайге большие запасы золота. При этом хитрый магнат опять использовал Мурташку. Закопав золото в землю в тайге, Иваницкий вдруг набросился на своего проводника с кулаками и жестоко его избил, что никогда не делал с ним ни разу за все время многолетнего общения. Обиженный Мурташка хотел тут же покинуть своего хозяина, но Костя быстро переменился, стал просить у него прощения и возобновил старые отношения. Вскоре промышленник с семьей, прихватив с собой какую-то часть золота, опять же с помощью Мурташки ушел через границу, а самому хакасу велел вернуться назад и ждать его возвращения. Однако ожидание и возвращение затянулось на долгие годы. Прихваченные запасы золота быстро кончились. Последние годы в изгнании семья Иваницких проживала в нищете. Изможденный воспоминаниями о прошлой жизни, тоской по Родине, Константин Иванович Иваницкий довел себя до гробовой доски. Но перед смертью рассказал жене и дочери о спрятанном золоте. При этом бывший золотопромышленник настаивал прежде всего найти Мурташку, чтобы тот показал место, где он его бил. Престарелая к тому времени супруга подала заявление советскому правительству, приехала в Сибирь, где под строгим контролем НКВД нашла Мурташку. Несмотря на старую гарь (на этом месте в тайге был сильный пожар), хакас указал точное место, где хозяин набросился на него с кулаками. После недолгих поисков и раскопок из земли достали некогда спрятанное Иваницким золото на баснословную сумму. По закону, двадцать пять процентов досталось супруге Иваницкого. Остальное золото забрали Советы. Нищий Мурташка, все это время проживавший в одиночестве в утлой избенке с земляным полом, дожидавшийся возвращения хозяина, так и остался при своих интересах. Хотя за двадцать долгих лет мог взять золото и обеспечить себе хорошую, сытную, безбедную жизнь.

Однако вернемся в ту далекую осень.

Сидят наши охотники у жаркого костра. Стучат деревянные ложки о край казана. Сытный ужин гонит голод. Тепло огня согревает уставшие тела. Пожар огненной жидкости размягчает разум, развязывает языки. Мурташка протянул Власу свою кружку за второй дозой:

— Лей, Влас, спирт! Мурташка пить хочет!

— Хватит! — противится Бердюгин. — С устатку выпили помаленьку — будя! Здесь тебе не поселок. Тут лавки нет. Пополнить запасы некому!

— Ухххх! — злится Мурташка. — Какой ты, Влас, жадный. Костя-друг Мурташке три раза наливает. Жалко для друга? Как по тайге медведя искать — Мурташка туда, — показал рукой в одну сторону, — Мурташка сюда, — отвел руку в другую. — Мурташка на все согласен! Туда еду, сюда еду. Помогаю! А тебе спирт жалко? У тебя вон сколько много, фляжка! И еще одна булькает, — показал на торбу, бросил ложку, отвернулся и обиженно надул губы.

Все дружелюбно засмеялись: что поделаешь с этим Мурташкой?

— Давай сюда свою тару! — согласился Влас.

Мурташка оживился, проворно сунул Власу кружку, дождался, когда тот нальет огненной воды, довольно выпил содержимое, крякнул:

— Вот, однако, теперь Влас — хороший друг! Завтра Мурташка найдет ему криволапого медведя!

Все опять засмеялись.

После каши Михаил Самойлов налил Гришке и Власу по кружкам чай. Мурташка отказался в надежде, что Влас повторит заветное бульканье из фляжки, стал набивать трубочку табаком. Торжественно смакуя терпкий напиток, прикусывая прессованные кусочки сахара, мужики отвалились набок. Живительное тепло, растекавшееся по телу, требовало общения. Слово за слово, у костра завязывался должный, традиционный разговор о прошедшем дне.

— Куда он мог запропаститься? — недоуменно пожимал плечами Михаил Самойлов, сетуя на несвоевременное исчезновение белогрудого медведя из местной тайги. — Все лето вокруг поселка крутился, никуда не уходил. Собаки сколько раз гоняли…

— Может, на орех ушел, — предположил Влас Бердюгин.

— Куда идти-то? В местных кедрачах шишки полно! Сюда, наоборот, весь зверь тянется. Вон, сколько сегодня следов пересекали, а все не наш.

— Тогда отлеживается где-то. Нагулял жиру, лежит себе, ждет время в берлогу лечь.

— Рано еще в берлогу-то ложиться. Тепло на улице. Да и первый снег не выпадал…

В рассуждениях охотникам было много неизвестного. Два месяца прошло после расстрела бандитов на берегу Кизира. Два дня карабаевцы преследовали по следам Залетного. Когда они нашли задавленного криволапым медведем преступника, дело зашло в тупик. С одной стороны, казаки видели труп бандита, что полностью подтверждало положительный исход операции по уничтожению банды. С другой точки отсчета, погоня была неполной. Преследователи не нашли разбойничье гнездо, базу, таежное зимовье, где бандиты отсиживались в моменты опасности и откуда происходили налеты. Тайный притон должен был закрыть последнюю страницу громкого дела, так как там могли быть существенные доказательства прошлой вины бандитов. В добавление к этому было непонятно, почему медведь подкараулил раненого залетного, задавил его и бросил тут же, у ручья, а не утащил квасить в сторону, как это делали все звери со своей добычей? Отсутствие времени и недостаточные познания практики следопытства не привели преследователей к какому-то вразумительному ответу. Как-то закопав тело Залетного под корневищем кедра, без креста и затеей, казаки уехали назад. Они не стали искать зимовье, так как сомневались, что его найдут. Гришка Усольцев и Иван Панов знали место нападения медведя и дерево, под которым покоилось тело бандита. Они помнили направление, куда шел Залетный. Однако опять же из-за ограниченного времени не поехали искать разбойничье гнездо, которое, по всем предположениям, находилось где-то рядом.

— Мурташка! А ты что скажешь? — обратился к хакасу Влас.

— Что скажешь? — оторвавшись от трубочки, посмотрев на него соловыми глазами, спросил тот.

— Куда медведь подевался?

— Откуда Мурташка знает? Мурташка здесь не был. Мурташка в Июсе был, — махнул рукой в темноту ночи. — Медведь — как ветер. Туда ходит, сюда ходит. На одном месте не лежит. Завтра на снегу будем смотреть, где его следы.

— Ты думаешь, снег сегодня ночью навалит?

— Да. Наверно, так. Ночью навалит, днем растает, — твердо заверил охотник, нисколько не сомневаясь в своих предзнаменованиях.

С Мурташкой никто не спорит. Мурташка говорит мало, но все его слова словно пуля в кедровую шишку. Как скажет, так и есть. Иваницкий дал мужикам небольшую характеристику его личности. Он рассказал, что Мурташка был рожден под кедром в тайге. Все детство и молодость провел в горах. Первый раз в поселение его привели, когда ему исполнилось четырнадцать лет. Поэтому познания природы этого человека тайги всегда шагают где-то далеко впереди. Даже Михаил Самойлов, плотно связанный с промыслом дикого зверя, не знает всего, что сокрыто в голове местного национала. В обычное время немногословный, Мурташка открыт душой и сердцем. Несмотря на неопрятный вид, поношенную, засаленную одежду, косматую голову, заросшее редкой бороденкой лицо, охотник чист и привлекателен помыслами. Всегда отзывчивый, неравнодушный к любым просьбам Мурташка, кажется, только и живет для того, чтобы помогать другим, ничего за это не спрашивая. Примером тому служит его местонахождение здесь. В разговорах с Иваницким старатели посетовали на пакостного медведя, проживающего в округе Кузьмовки: «Людей пугает, шалит, пасеки рушит, ничего не боится. Однако хитер и коварен: собаки взять не могут, ловушки знает». Костя тут же попросил Мурташку: «Помоги людям!». И тот не отказал в просьбе, хотя, как он сам говорит, ему «надо быть там, в своей тайге, соболя промышлять».

Его познания тайги неоспоримы. В этом мужики убедились за три дня, что провели с хакасом. Мурташке все ясно и понятно, будь то перемена погоды, след зверя, новый звук или какое-то неизвестное явление. Он ведет себя так, как будто находится в своей утлой лачуге, где знает каждую дырку, в которую сквозит ветер, или где находится та иголка, которую он воткнул в стену два года назад.

Все расстройства и нервозность русских по поводу отсутствия криволапого медведя высыхают на его лице утренней росой. Восседая в седле своего выносливого, коренастого монгольского иноходца, Мурташка остается спокойным и невозмутимым, как будто все происходит не с ним, а с другими лицами занимательного рассказа. На все вопросы во время движения по тайге Мурташка отвечает тремя фразами: «да», «нет» или «так надо». Разговорить его без спиртного сложно. Однако под влиянием огненной воды у него во рту не держится живая вода. Кажется, его невозможно переслушать. И все же слушателям доставляют удовольствия его речи, потому что в них много поучительного, мудрого и интересного.

Сегодня Мурташка в ударе, как это было вчера вечером. Вторая доза спирта возбудила сознание национала, растревожила память. Охотник в блаженстве щурит масляные глазки, довольно растягивает на лице тонкие губы в улыбке. Это значит, что несмотря на усталость, у него сейчас прекрасное настроение, и он не прочь рассказать все, что у него будут спрашивать. Влас и Гришка пользуются этим, спрашивают о тайге, всевозможных явлениях. Михаил Самойлов больше молчит. Несмотря на большую разницу в возрасте (Мурташке около тридцати лет, Михаилу Северьяновичу седьмой десяток), медвежатник чувствует себя в тени перед опытом Мурташки. Однако это никак не влияет на дружеские отношения между охотниками. Оба относятся друг к другу как два старых, добрых приятеля, преодолевших в горах не один перевал. В рассказах Мурташки Михаил узнает много нового. Но это не считается конфузом, а действует не более, чем урок на склоне лет.

— А что, Мурташка, давно ли ты знаешь Иваницкого? — вдруг спросил хакаса Гришка Усольцев.

— Хозяина? — в удивлении переспросил охотник и, дрогнув губами, опустил глаза. — Давно, однако. Хороший Костя человек. Добрый. Много Мурташке кушать давал. Одежду давал. Ружье, порох, свинец давал.

— Как вы познакомились?

При этих словах Мурташка ненадолго замолчал, вероятно, вспоминая первую встречу. Или не хотел говорить. Но потом решился, но перед рассказом пошел на маленькую хитрость:

— Однако налей маленько еще, Влас, — и прищурил и без того узкие глаза. — А то говорить не буду.

Влас Бердюгин усмехнулся в бороду, но в его просьбе не отказал. Достал фляжку, вылил остатки спирта в протянутую кружку:

— На, вот. Больше нету. Не проси!

— Мне, однако, больше и не надо! — задыхаясь от жара огненной воды, выдавил Мурташка, дождался, когда спирт начнет свое действие, медленно забил трубочку, подкурил и начал свой рассказ. — Давно то было. Шибко давно. У меня была невеста, Хырза. Русские ее Машей звали. Какая разница, как звать? Красивая Хырза была. Шибко красивая! Молодая. Я ее любил. Она меня тоже любила. Осенью свадьбу праздновать хотели. Хырза работала у Панина, кушать подавала. У Панина кабак при дороге был. Кто проезжал, кушать заходили. Многие просто так приходили, вино пить да на мою Хырзу посмотреть. Шибко красивая была!.. Панин ее поэтому и держал, что она красивая была и кушать быстро подавала. Бывало, Панин скажет: «Маша! Накрой на стол быстро, вино и еду! Господа торопятся». Он договорить не успеет, а Маша уже гостям все принесла. Вот как было.

С этими словами Мурташка ненадолго замолчал, глубоко затянулся табачным дымом, вероятно, вспоминал, как все происходило. Потом продолжил:

— Я тоже в кабак часто ходил. С утра в тайгу или на реку, рыбу ловить. А ближе к вечеру сразу к Хырзе шел. Как Хырза от дел освободится, мы тут же на коня и в горы. Хырза шибко горы любила. У нее отец тоже хороший охотник был, да потом где-то в тайге пропал, не нашли. Вот, значит, как. Приедем мы с ней на перевал, костер разведем. Лепешки печем, разговариваем, как нам жить хорошо будет. Она песни пела. Я слушал. И все про свадьбу говорили, скорее бы пожениться. Отец запросил за нее моего коня и десять черных соболей. У меня к тому времени только семь черных аскыров было. Думал я еще три соболя с собакой добыть. Ждал время, когда шкурка хорошая будет. Немного времени оставалось до охоты. Конец сентября был. Все так хорошо было! Однажды ехал по дороге на тарантасе Костя. Это я уже потом узнал, что его Костя зовут. Зашел он в кабак кушать. Высокий, здоровый, красивый. В собольей шубе. На голове шапка из черной лисы.

Кольца разные на пальцах золотые. Сразу видно, дорогой гость! Панин тут же стал возле него крутиться, как заяц под коршуном. Стал угощать вином. На Хырзу стал кричать: «Маша! Подавай быстрее все, что есть!». Хырза, бедная, и так все быстро делала. А Костя вдруг пригласил ее к себе за стол: «Посиди со мной, будь компанией, а то плохо кушать одному!». Панин приказал ей сесть. Хырза за стол села. Стали они говорить. Понравилась ему Хырза. Угостил он ее вином, колечко подарил. Потом предложил ей проехать с ним прогуляться. Хырза отказала, сказала, что я у нее жених, и хозяин не пустит. Я там рядом был. Костя Панину сразу дал сто рублей и меня с собой позвал. Панин тут же приказал Хырзе ехать с Костей, а мне в дорогу дал сумку с вином и много хорошей еды. Поехали мы. Костя с Хырзой в тарантасе, кучер впереди в бороду усмехается. Я рядом на своем коне поскакал. Приехали мы на берег реки, расположились, костер развели, на поляне кушать и вино накрыли. Костя со мной познакомился, спросил, кто я, откуда. Когда узнал, что охотник хороший, тут же предложил работать у него проводником. Я согласился. Костя шутил, Хырзе платье дорогое подарил, туфли, бусы. Вино часто наливал. Мне — спирт. Потом шибко плохо помню. Вдруг вижу, мы с кучером Федькой вдвоем за кушаньем сидим. Федька мне в кружку наливал. А где, спрашиваю, моя Хырза? Федька говорит, с хозяином гулять пошла. Я хотел встать, пойти, но Федька говорит, не ходи: хозяин не велел. Я остался. Потом, слышу, тут, неподалеку, за кустами моя Хырза стонет. Я сразу понял все, вскочил, хотел туда опять идти. Федька опять говорит, не ходи. Хозяин не велел… я не пошел.

— Не пошел? — в один голос воскликнули мужики.

— Нет, однако, — потупив взгляд, ответил Мурташка.

— Эх ты… тудыть твою… невесту спортили, а он, рохля, — наперебой стали укорять его Гришка, Влас и Михаил. — А почему не пошел?

— Так надо.

— Кому надо?

— Хозяину.

Мужики замолчали. Поняли Мурташку. Больше не стали осуждать. Слишком велико влияние Иваницкого. Ничтожны права забитого, обманутого народа. Мурташка перед Иваницким не больше, чем букашка. Как скажет, так и будет. Кто знает, что могло быть, если бы Мурташка заступился за свою невесту. Закон прежде всего на стороне русских. Пьяному хакасу веры нет.

— Что же дальше-то было? — разрывая напряженное молчание, наконец спросил Григорий Усольцев.

— Дальше? — вздрогнул плечами Мурташка. — Так, ничего… Костя тогда Хырзу долго любил, до самого утра. Потом, однако, на тарантасе домой увез, денег дал сто рублей. Хырза сама шагать не могла, первый раз все было…

Мурташка опять замолчал, как налим надул щеки, но Гришка не унимался:

— Где же теперь твоя Хырза?

— Там живет, — рассеянно махнул рукой хакас куда-то в темноту ночи. — Ребенок тогда родился от Кости. Дочка. Немного похожа…

— А ты?

— Что ты?

— Стал работать у Иваницкого?

— Да, — соглашаясь, коротко махнул головой охотник.

— Интересно получается: хозяин спортил твою невесту, а ты на него работаешь… Что же, молчал и молчать будешь?

— Что говорить? — удивленно посмотрел на Гришку Мурташка. — Давно все было…