Серебряный пояс Топилин Владимир
Да, это действительно был невероятный факт. Они утром закопали сообщницу разбойников в одну яму с бандитами, положили ее сверху, а теперь ее нет. Что могло произойти за сутки? Как молодуха могла исчезнуть из могилы? Кто ее откопал? Не могла же она выбраться из-под метровой толщи земли сама… мертвая… Если ее кто-то отрыл, остались бы следы. Иван и Гришка — опытные таежники, перекидали лопатами очень много земли и знают свой «почерк работы». Мужики точно убедились, что со вчерашнего утра рядом с могилой никого не было. Если это так, то кто перевернул лопаты и где убитая?
Панический страх сковал души Ивана и Григория. Произошедшее было мистикой. Казалось, что густой сосновый бор наполнен потусторонними силами. Даже холодные, потемневшие лица бандитов улыбались звериным оскалом прокуренных зубов: «Что, страшно? А вот мы сейчас встанем и отомстим вам за смерть нашу!».
Да. Ивану и Гришке было страшно. Однако трезвый рассудок победил. Стало понятно, что могилу без них вскрывали, но так аккуратно, что не осталось каких-то следов. Но кто вскрывал? Один или несколько человек? И почему забрали только женщину, а четверых разбойников оставили? И где теперь эта молодуха? Тот или те, кто вскрывали могилу, нашли ее случайно, или их кто-то видел на дороге во время отражения нападения? Если их видели, то почему не догнали вечером?
Десятки, сотни вопросов кружились в голове у каждого. И никто не знал ответа. Им показалось, что за ними сейчас следят и застанут на месте преступления. Гришка выхватил револьвер, стал озираться по сторонам, выискивая опасность. Было очевидно, что оставаться на могиле очень опасно. Однако итог дела не дал результатов. Портмоне деда Павла в могиле не было. Если кто-то нашел бумажник, когда вскрывал могилу, их положение сравнимо смертельному приговору. В документах, на земельном отводе, стоят фамилия, имя и отчество деда Павла. В них указано, откуда он родом, где сейчас проживает и в каком месте взял земельный отвод.
Собравшись духом, Иван и Григорий тщательно обыскали покойных, каждого перевернули лицом вниз и обратно, проверили под ними, пересыпали землю, но портмоне не нашли. Мужики тешили себя, даже желали, чтобы бумажник выпал у деда где-то по дороге. Однако реальность давила петлей на шее: документы могут быть в чужих руках…
Тяжело описать переживаемые чувства Ивана и Григория. Может, это было сравнимо с трепещущейся рыбой на надежном крючке. Рябчиком в силке. Проворной белкой под гнетом тяжелой кулемы: чем больше бьешься, тем сильнее давит. Каждый понимал, что вероятный конец где-то рядом. Может, вон за теми кустами кто-то прячется, видит их, усмехается и только ждет момента, чтобы спустить курок.
Кто бы ни был невидимый враг, он опасен, коварен. Скорее всего, это сотоварищи убитых разбойников, промышлявших на Тараске. Если бы дело было связано с Законом, эту могилу не закопали, а вывезли все тела для следствия. И это еще больше накаляло ситуацию. Представители власти будут пытаться произвести арест. Ивану и Григорию будет представлена возможность объяснить ситуацию. С бандитами — сложнее. Никто из них не станет спрашивать, как все было. В лучшем случае, проси легкой смерти.
Иван и Григорий ждали. С холодом в груди. С дрожью в ногах. С ослабевшими коленями. Дрожащими руками. Спертым в горле дыханием. Ждали неизвестно чего. Может, появления вооруженных всадников. Или горячей пули вон из-за той толстой сосны. Топора в шею. Ножа в печень. Любое представление не радовало. В сознании мужиков трепетала одна надежда: уехать от могилы как можно скорее!
Быстро, насколько это было возможно, они закидали землей задубевшие тела. Лопаты — вниз рабочей поверхностью. На них наложили пласты дерна. Сверху накидали валежник. Все, как вчера. Посмотреть со стороны — обычный завал, который лучше обойти. Никто не узнает, что здесь могила.
Иван и Григорий сели на лошадей. Гришка покачал головой:
— Не верю! Давай подальше круг сделаем, посмотрим следы.
Иван справа, Гришка слева поехали далеко по кругу от оврага. Однако, какими бы тщетными ни были их старания, ничего нового они так и не нашли. Хорошо были видны вчерашние отпечатки подков их лошадей, колеса телег. Следы сапог и ботинок, во что были обуты мужики и женщины вчера, были все учтены раньше. Чужих лошадей здесь не было. Как не было других следов людей или одинокого человека, сумевшего перенести тело на своих плечах.
— Колдовство какое-то! — периодически осеняя себя крестом, оглядываясь, бубнил Гришка. — Не могла же она по воздуху улететь…
— Да уж, действительно. Казус небывалый, — то и дело оглядываясь по сторонам, поддержал его Иван. — Следов ничьих нет, а тело исчезло.
— Что делать-то будем?
— Думаю, надо скорее отсюда ехать…
— Куда?
— В Кордово. К нашим. Вдруг они бумажник нашли?
— Эт-то было бы неплохо, — задумчиво проговорил Гришка, выдерживая паузу. — А только вот сдается мне, что уедем мы, а голова от тяжелых дум лопнет. У нас на войне так говорили: кто не знает положения дела — уже покойник!
— Наверно, ты прав, — поддержал его Иван. — Что предлагаешь?
— Надо остаться дотемна.
— Зачем?
— В деревню съездить, к свату Петру. Узнать у него, как да что. Он сейчас уже должен все знать.
— А если нас там уже ждут, караулят?
— Кто? — набивая табаком трубочку, с иронией ответил Гришка. — Если о нас знают, то наверняка не ждут, а догонять собираются. Если уже в погоню не бросились… Тут, брат ты мой, дело такое: логика называется!
— И то верно, — подумав, согласился Иван. — Однако старые люди говорят, что любая собака к своей отрыжке возвращается. Может, ждут нас там с оглоблями да топорами?
— Не думаю, что это так. Мертвяки в могиле — бандиты, разбойники. Их сотоварищи не лучше. Если кто мстить будет, на глазах это делать не будет, а где-то исподтишка спроворит. Либо нож в бок сунет. Либо пулю в глаз дунет. А чтобы вот так, наобум, сказать, что это мы грабителей уложили, нужно полное доказательство. Вот так вот, брат Ванька! Так что, никто нас сейчас ждать в деревне не будет, они сами боятся. А вот у Петра будут стараться выведать, кто мы такие, откуда. Всяко разно про твой калач уже весь район знает. Значит, искать будут хозяина калача. То есть нас. Поэтому нам надо упредить противников, или, точнее сказать, врагов. По-нашему, по-военному разведать позиции. Узнать, кто и что расспрашивал. Отсюда мы узнаем сообщников. И куда подевалась из могилы баба? Да и Петра предупредим, чтобы помалкивал о нас. Правильно ли я говорю?
— Что же, наверно, это так, — после некоторого раздумья ответил Иван. — Пусть будет так! Ты старше, опыт жизни больше, чем у меня, войну прошел. Тебе, как говорится, и карты в руки!
Оставшееся до темноты время Григорий и Иван провели в глубоком бору, подальше от людских глаз. Они не разводили большого костра, довольствовались малым. На небольшом огне вскипятили чай, подогрели банку тушенки, съели ее с сухарями. После немудреной трапезы, прислонившись спинами к деревьям, чутко дремали, продолжая переживать события последних двух дней. Слишком много чего произошло!
Ко двору Петра Заструхина мужики приехали глубокой ночью. Деревня спала, или это так казалось. Дома в Большой Ине черны, нет ни единого огонька. Собаки не лают. Петухам рано голос подавать — до рассвета далеко. Лошади Ивана и Григория ступают тихо: на копытах чулки подвязаны. Проехали товарищи вдоль плотных заборов, где травы больше, никто не услышат. Постучались в ворота свояка. Тот открыл не сразу. Сначала собак угомонил, потом долго хлопал дверью в амбаре, наконец-то спросил:
— Кого нелегкая в полуночь принесла?
— Мы это, открывай, — негромко ответил Гришка.
Тот сразу узнал родственников, быстро отворил ворота:
— Вы как тут? Случилось что?
— Да, сват, случилось… Поговорить бы где без лишних ушей.
Петр понял, без лишних расспросов позвал за собой:
— Пошли в амбар.
Накинув на забор уздечки, оставив лошадей, Иван и Григорий прошли за Петром по темному двору, вошли в приземистое строение. Посветив спичками, хозяин дома зажег подвешенную на стрехе керосиновую лампу. Дождавшись, когда свет набрал полную силу, осмотревшись, убедившись, что здесь никого нет, Петр обратился к гостям:
— Ну, что у вас сталось?
Хмуро посмотрев на Ивана, Григорий стал рассказывать все с самого начала, что с ними произошло вчера. Он не пропустил ни слова, без утайки, подробно, выложил любую мелочь начиная с момента встречи с бандитами до сегодняшних событий. Гришка высказал все, кроме молодухи, которая неизвестным образом исчезла из могилы.
Его рассказ длился долго. По мере его продолжения Петр становилось черным, хмурым. Потом на его лице иногда появлялась лукавая улыбка, но тут же оно становилось серьезным, даже злым. Иногда он тяжело вздыхал, в нервном напряжении доставал трубочку, хотел закурить, но, вспомнив, что в сухом помещении разводить огонь нельзя, убирал ее в карман. За все время беседы он не проронил ни слова. Это накаливало обстановку. Когда Гришка рассказал все подробности, Петр медленно прошелся вдоль стены, все же закурил и, пыхнув дымом в сторону, глухим, может, даже страшным голосом ответил:
— Да, братцы вы мои… Наделали дедов! Вам бы сейчас куда подальше, в тайгу, к медведям драть, чтобы след ваш на долгие года снегом завалило. Ведь вы знаете, с кем расправу учинили? С самим Оглоблей! А Оглобля — внучатый племянник Миколы Кувалина. Микола Кувалин — товарищ самого Тараса по делам темным.
То, что Петр сказал, Ивану и Григорию не понять. Они не знают таких имен и прозвищ. Лишь одно слово им знакомо — Тарас! На весь уезд знаком бандит, разбойник и убийца, промышлявший грабежами и разбоем купцов, торговых людей и простых мужиков на перевале. Это имя, как расплавленный свинец, как беспощадная пуля, как нож в сердце. И если Оглобля под его покровительством, значит, дело худо.
— Это одна толпа шаромыжников, беззаконников, — продолжал Петр. — Все они проживают в Притубинском. Оттуда налеты делают. Многие от них горя потерпели, да только бездоказуемо все. Сколько их в полном наличии, знают только они сами. Это у них работа такая, глухим вечером да в непогоду народ потрошить. Мелкими группами орудуют, по три-четыре человека. Отчаянные, сволочи. Но трусливы, как зайцы. Как приедут казаки облаву делать на них, полгода и больше никого не слыхать. Отсиживаются по заимкам. Редко кого удается на месте за шиворот схватить, — пыхая трубочкой, задумчиво продолжал рассказчик и наконец-то обратился к Ивану и Гришке: — А вы, знать, одним разом всех прихлопнули! Ну и мастак ты, Гришка, стрелять! Сразу видно, солдат. Да и все вы сильны духом. У нас такого случая в жизни не было. Ну и ну! Всех четверых закопали…
— Пятерых.
— ?!
— Пятеро было, — переглянувшись с Иваном, сухо добавил Гришка. — Пятою девка была. Та, которая у тебя под мою гармошку плясала.
— Оксана?
— Ее Оксаной звали?
— Почему звали? Что она, тоже с ними была?
— Да. Вместе со всеми в могилу укладывали, — начал объяснять Гришка. — Когда свалка началась, конь испугался, вздыбился, она через спину упала. Не дышала. Мы думали, померла.
— Ну уж, и померла!. — усмехнулся Петр. — Вон, моя Анна сегодня сказала, бабы шепчут по деревне, дома Оксана, у Копырихи. Только рот повело, лежит, не встает, ничего не говорит. Вроде как не соображает…
— Так как же она из могилы выбралась? — вытирая пот со лба, со страхом спросил Иван. — Ни следов… И могила закопана, как было.
— Вот это, братья мои, ничего сказать не могу… Тут уж чернота. Одно вам скажу, что бабка Копыриха — ведьма! Все ее знают. Надо сказать, такие дела делает: людей уродует, привораживает, наговаривает, портит. А Оксана — внучка ее. Тут, скажу я вам, и без того такие дела творятся! Ужас! Сколько людей из-за нее пропало и сколько мучается. Иные из деревни сразу уезжают. Другие умирают ни про что. И что же, Оксана из могилы неведомо как выбралась? — не переставал креститься Петр с округлившимися глазами. — Как уж тут не поверить в сверхъестественные силы… Да уж, братья вы мои, одно дело — с бандитами воевать. А тут…
У Ивана и Гришки — шок! Как им не знать о ведьмах? Каждая семья сталкивается с наговорами и порчей. В Кузьмовке своих хватает.
— Как она с ними оказалась? — не зная, что сказать, загробным голосом спросил Иван.
— Ах, да. Я же вам самого главного не сказал, — после некоторого раздумья едва слышно произнес Петр, Оксана — любовница Оглобли. Давно. Я так понимаю, когда она здесь плясала, все и выведала про ваш калач. А потом своим дружкам передала, — и Гришке: — Ты же вроде как с ней в чулан собирался. Я это видел. Да только ей Мария вовремя космы расчесала. Она и убегла. А потом, я так думаю, во зле сама хотела посмотреть на расправу.
— Да уж, каюсь, грешен, — потупив взгляд, сознался Гришка. — Но разве из-за этого можно людей жизни лишать?
— Как видишь, они считают, что можно.
— Считали, — негромко поправил Иван.
— Да нет, брат ты мой, — настаивал Петр. — Считают! Вы четверых приголубили да девка лен сломала, дурой стала, это полбеды. Вся беда еще впереди! Два дня прошло: сотоварищи, возможно, еще не знают, что стало с Оглоблей. Может, думают, что где-то на заимке кутит после удачного разбоя. А ну, как поймут, что с ними что-то неладное да Оксана с постели не встает, большой переполох начнется! Искать станут. Всех спрашивать. И меня не обойдут стороной. И до вас в тайгу доберутся. Дай-то бы Бог, чтобы Оксана не вспомнила, что с ней было. Если Копыриха ей память вернет, головы с плеч полетят наши! — крестился Петр. — А Копыриха может многое!
— Так что же нам теперь? — подавленно спросил Иван.
— Вам теперь надо как можно быстрее отсюда убираться, пока никто не увидел. В дом вас не приглашаю. Даже на родную бабу не надеюсь. Не подумает, шепнет какой соседке, что вы возвращались, толки сразу пойдут. А там ниточка сама потянется. Думаю, сейчас и надо ехать, пока ночь. А я уж тут, как и что, приглядывать буду. Если что серьезное, знать дам.
Все трое вышли из амбара. Петр долго слушал темноту. Григорий и Иван заторопились к лошадям: неспокойные кони переступают с ноги на ногу, фыркают. Все вместе вышли из ворот, успокоили животных. Еще раз прослушивая улицу, Петр негромко ругнулся:
— Эх, леший не упредил. Надо было коней в ограду завести, пока разговаривали. Вон кто-то вдоль улицы уходит.
Иван и Григорий напрягли слух: точно! Далеко в темноте слышны проворные, удаляющиеся шаги. В просвете между заборами мелькнула и исчезла невысокая, сгорбленная фигурка. Этого было достаточно, чтобы Петр узнал знакомый силуэт:
— Фу, ты, гадина! Копыриха тут была! Вот старая карга! До всего дело есть! Теперь точно, беды жди… — и к мужикам: — Что же, братья, в дорогу! Не задерживайтесь. Вам рано утром на переправе надо быть, чтобы меньше любопытных глаз вас видели. Ну, а в остальном, как договорились. Если что худое, сразу сообщу.
Иван и Григорий протянули руки на прощание Петру, сели на лошадей, тихо поехали по улице. Сзади негромко, стараясь не шуметь, Петр закрыл тяжелые ворота.
Вечером третьего дня наконец-то добравшись домой, дед Павел пошел в баню. События последних дней сгорбили его сухую спину, прибавили в голове седых волос, врезали на лицо глубокие морщины. Жизнь уважаемому старателю теперь не казалась такой обычной и безопасной, как это было до поездки в город. Пугаясь любого шороха, дед Павел то и дело озирался по сторонам, грозил палкой собакам, без причины ударил вожжами любимого мерина Савраску. Жена Соломея заметила резкую перемену в характере мужа. Однако причину поведения не спрашивала: перемелется — мука будет!
Продвигается дед Павел в баню — с дороги грязь, пот да усталость снять. Дома до пояса разделся, куфайчонку на голые плечи накинул, шапку на голову. Белье под мышкой, старые валенки в другой руке. Так обычно ходят мужики. Да только заметны в движениях деда усталость, изможденность да напряжение. Соломея вслед тяжело вздыхает: «Эх! Вот и старость подкралась… Куда же у тебя, мой сокол, прыть, удаль да резвость подевались? Давно ли через забор ко мне на свиданку прыгал жеребцом?».
И правда то дело. Сник дед Павел за поездку в город. Будто десять лет потерял. В предбанник едва протиснулся, долго не мог закрыть за собой дверь, ругался. А потом и вовсе затих. Наверно, на полок забрался косточки прогревать.
Не успела Соломея свежей муки на стол насыпать, квашню на пироги собиралась завести, а из бани рев, будто медведь корову давит. Баня подрагивает, в чело (баня по-черному, дымоход) сажа летит, оконце дрожит, дверь туда-сюда хлопает. Испугалась женщина: «Что такое? Никак дед ошпарился кипятком?»
Но нет! Дед Павел из бани выскочил живой и невредимый. Только вид для обозрения не очень приглядный. Ноги босы, сухощавое тело ребрами обвенчано, голова без шапки. Из всей одежды — одни кальсоны. А в руках — вещь необычайно дорогая. Лицо уважаемого старателя святым ликом сияет. Глаза, как у коровы вовремя дойки, навыкате.
Мечется дед Павел по неглубокому снегу, руками размахивает, кричит сумбурные слова:
— Вот те! На те! Мы тамока! А оно тутака!
Выскочила Соломея из избы навстречу супругу:
— Что с тобой? Случилось что?
А тот на жену внимания не обращает, прошмыгнул мимо, бегом, через чистый огород, к забору да на улицу. Куда только старость подевалась, откуда прыть маралья взорвалась! Перемахнул дед через прясла одним прыжком, дальше поскакал вдоль домов к усадьбе Пановых. Здесь уже никто его без внимания не оставил. Мужики, бабы из ограды выскочили. Старухи крестятся:
— Никак Пашка Казанец спятил!
Добежал дед Павел до Григория Панова. Радостным криком хозяина и сына на улицу вызвал. А заодно Гришку Усольцева с Иваном Мамаевым призвал, те по соседству живут.
Выбежали к нему все, окружили, ничего не поймут. А у того от радости в горле дыхание перехватило, дрожит, на снегу пятками дрыгает:
— Вот ить как бывает! — лопочет уважаемый старатель. — Мы его там, а он тут! — И на всеобщее обозрение представил дорогую потерю, бумажник, который они искали по всей дороге.
— Где? Где был? Где нашел? — шипит Гришка Усольцев. — Все цело?
— Все! Все на месте, — волнуясь, ответил дед Павел. — И деньги в куче, и бумага на земельный отвод! Ить, надо же так, ястри тя! Портомонет-то совсем недалече был, при мне всю дорогу! В кальсоны провалился.
Серебряный пояс
С тех пор как канцелярский советник Гордей Попов прибрал к своим рукам Сисимский прииск, у Григория Панова разрушилась последняя вера в порядочность людей. Золотой промысел в Сибири всегда шагал в одну ногу с коварством, обманом, ложью и наглостью. Глухой мир тайги, отдаленность от цивилизации и Закона только подогревали эти отрицательные качества у людей. В одной упряжке с трудолюбивыми, честными переселенцами на золотые прииски приходили воры, шаромыжники и убийцы. Любители легкой наживы не гнушались доверием простого народа, используя честность и простоту в корыстных целях. Григорий помнит много случаев, когда за бутылку спирта продавались золотые жилы. За пуд прогорклой, залежалой муки подписывались договоры на землепользование россыпями. За «длинный язык» в пылу доверительной беседы с мнимым товарищем люди лишались самородных залежей, искомых долгими, трудными годами. Не описать личную трагедию старателя-труженика, когда перед началом сезона он находил на своих прошлогодних шурфах новые столбы с фамилией другого собственника. Так было несколько лет назад, когда Мишка Стелькин поднес к негодующим лицам мужиков гербовую бумагу на частное пользование богатым участком в Андреевом ключе. Так стало весной, когда полные надежд старатели Пановской артели пришли в Сисим и увидели в своих домах наемных рабочих некого канцелярского советника Гордея Попова. Кто такой Гордей Попов, мужики слышали в первый раз, в лицо не знают, даже не имели малейшего понятия, где он проживает и в какой канцелярии дает советы. Однако заверенный акт частного землепользования и гербовая печать на тисненой бумаге — все одно, что грозный лик самого Государя. Против Закона не попрешь! Одно старателям понятно: опять их обошли плюгавые толстосумы. Оставили с носом. Прибрали богатый Ивановский прииск к своим рукам, а простых рабочих поставили под кабалу. Хочешь — работай на хозяина под расчет. А не хочешь, ищи новое золотое место дальше в глухой тайге.
Кто и когда рассказал чужим ушам о богатом месторождении, Григорию оставалось только догадываться. Прогнали старателей с семьями восвояси. По-таежному это называется «пинок под зад». Иди туда, откуда пришел. Теперь это место не твое. И делать было нечего. Ушли промышленники из Сисима назад, в Кузьмовку, на отработанные прииски. Вместо того, чтобы брать россыпное золото с поверхности, пришлось мужикам бить глубокие шурфы по десять и более метров до коренных пород.
Очередной старательский сезон не принес Пановской артели большого фарта. Вертикальный шурф — зыбкая оказия. Прежде чем попасть на золотую жилу, мужики, бывает, забивают пять, десять или больше шурфов. Напрасно тратят силы, время, нервы. Каждый раз, выбирая на дне выработки жалкие шлихи, каждый тяжело вздыхал, вспоминая, как хорошо было в Таежном Сисиме в прошлом сезоне: «Золото — вот оно, под ногами. Бери — не хочу».
К середине старательского сезона большая артель распалась на мелкие группы, по четыре-пять человек: оптимальное количество рабочих для работы на шурфах. В таких группах обычно работали родные и близкие: отцы, дети, братья, сваты или кумовья. Так проще, руководить работами и распределять достаток. Обособленно отделилась от всех и семья Пановых. Две группы под руководством Григория Феоктистовича все лето били шурфы по правой стороне ключа, ниже от Кузьмовки около километра. Старатели раз за разом, отступая наугад определенное расстояние, выкопали больше двадцати шурфов. Все говорило о том, что работы по поиску золота ведутся не зря. Мелкий песок, редкие самородки и шлихи давали большие надежды. Однако золотая жила хитро избегала встречи со старателями. Вконец обессиленные, измотанные работой и ожиданиями завтрашнего дня мужики не знали, как быть дальше: бросить работы, перейти на другое место или продолжать поиски дальше. В старательской летописи много подобных случаев, когда уставшие от бесцельной работы работяги бросали начатое дело, на их место приходил другой и тут же натыкался на богатые залежи благородного металла. Каждый верил в удачу. Но проходили день, неделя, месяц, а в карманах мужиков было все так же пусто. Редкое золото, что они добыли, не могло прокормить семьи до весны.
В других старательских артелях дела обстояли не лучше. Брать золото «по оборышам» — ловить летящую птицу за хвост. Никто не знает, как давно в этих местах промышляли благородный металл. Никто из старожилов Кузьмовки не помнит, кто и когда здесь из русских переселенцев отмыл на лотке первый самородок. Старательский поселок, появившийся на месте основателя таежной заимки Кузьмы Коробкова, стоит уже около ста лет. За свою вековую историю промытые россыпи видели тысячи старательских лопат, лотков, заступов. Сотни старых кедровых колод догнивают на отвалах. Сколько здесь взято старателями благородного металла, ведает только изрытая земля, да Сам Господь Бог. Старые люди еще помнят времена, когда иной старатель с одного штыка лопаты отмывал до пяти граммов серебристого, с высоким содержанием серебра и меди золота. Поэтому длинный, загнутый горой в кольцо таежный ключ зовется Кумыс Каралык, что на языке тюркских народов понимается как Серебряный пояс.
Серебряный пояс по своему существу — богатейшее золотоносное месторождение. Его основой, центром является непродолжительный хребет с четырьмя господствующими над данной местностью вершинами: Первый Колокол, Второй Колокол, Конек и Чирий. Северная сторона кольца проходит по уже знакомым читателю местам: Чизан, Дьячковка, Тенсук, Кузьмовка, Андреев ключ. Южная часть кольца упирается в знаменитую со времен царствования Екатерины Второй пойму реки Чибижек, в которую спускается от Колокола всеми известный Лабазный ключ. В юго-западном направлении от Серебряного пояса распростерлись обширная Ольховская долина и знаменитый Медвежий лог.
История умалчивает, когда Серебряный пояс дал человеку первое золото. Скорее всего, первооткрывателями месторождения были местные народы, племена тубинских кыргызов. Это подтверждают названия рек, хребтов, перевалов. Русские переселенцы, казаки, первопроходцы, староверы попали сюда лишь в конце семнадцатого века. Но и этому нет прямого документального подтверждения. Лишь устные воспоминания старожилов, передаваемые из поколения в поколения, доносят до наших времен смутные, волнующие отголоски прошлых лет, когда «самородки собирали по ручью, а рыжие отвалы переливались на солнце желтыми слезами». Будто в подтверждение этих слов на давних старательских выработках, заросших густым лесом, стоят вековые, столетние кедры.
А старательский заступ иногда натыкается на кованые гвозди, изъеденные временем кандальные цепи да человеческие кости.
Из вышесказанного следует, что Кумыс Каралык, или Серебряный пояс, существовал до настоящего времени на протяжении нескольких веков. Люди работали там и тут, по обе стороны хребта, и не знали, что рядом есть бешеное золото. Удивительная находка старателей богатого золотого рудного пласта между горами Колокол и Конек вначале двадцатого века есть редкий случай, поразивший воображение любого золотопромышленника. Каждый человек, имевший отношение к благородному металлу, всегда ищет золото вдоль рек, ручьев, в долинах, но никак не на горе. Сотни, тысячи людей были на хребте. Через седловину проходила конная тропа, связующая между собой старательские прииски, находившиеся с одной и другой стороны перевала. Но никому в голову не могло прийти сделать здесь пробу грунта. Кто знает, если бы не тот большой ураган, поваливший вековые кедры, да любопытный дед Павел Казанцев, открытие Ольховского золоторудного месторождения было бы отложено на годы позднее.
Не было бы счастья, да несчастье помогло. Так гласит широко распространенная в народе поговорка. Для старательского люда она подходит как нельзя кстати. Работали старатели Пановской артели, за сезон ничего не сделали. Семьи едва концы с концами сводят. Решили немного орехом разжиться, а тут — на тебе! Дед Павел золото нашел! Да такое золото, что в сказке разве что присниться может. Первые пробы показали высокое содержание благородного металла. Стали мужики руду в мешках на лошадях в Кузьмовку возить, где ее обжигали, мололи в ступах, а затем промывали на колодах. Результат превзошел все ожидания. На сто пудов руды старатели получали от пятидесяти до семидесяти золотников. Один золотник — старая русская мера веса, равна 4,266 грамма. Для Серебряного пояса времен начала двадцатого века добыча золота подобным способом в таком количестве, руками и на колоде, считалась большим богатством.
Однако все было не так триумфально, как это представлялось вначале. Розовый цвет и радужные воображения будущей, благодатной жизни очень скоро оказались под угрозой растления. Причиной всему служила близость золотого месторождения от старательских поселков. Соседи стали примечать, что Пановские семьи при деньгах оказались, житьишком поправляться стали. По Кузьмовке удивление да любопытство из дома в дом плавает: «Откуда у простых старателей-работяг накопления?». Кто-то тайно решил проследить, что пановцы в котомках на лошадях возят. Потом охотники на перевале на свежие шурфы наткнулись. С этого все и началось!
По Серебряному поясу о несметном богатстве слух покатился! Народ со всей округи на золотое месторождение кинулся. Шаромыги да кустари днем и ночью лезли, группами и по одному. Пограничные столбы выдернули, передрались с первооткрывателями. Между старателями началась тихая, скрытая война.
Холодная весна
Начало мая на таежных приисках — горячая пора! Рабочий люд, старатели разошлись по тайге по ночному насту к своим заветным местам. Женщины хлопочут по хозяйству. Детей в поселке нет. Оттаявшие таежные поляны призвали детвору на сочную черемшу. Из всех жителей поселка на завалинке своего старенького домика в валенках и полушубке, с палкой в руках сидит бабка Ветлужанка. Хорошо бабке Ветлужанке! Греет старая косточки под лучами теплого солнышка. Слушает грохот напитанного снеговой водой ручья. Смотрит на позеленевшие горы. Дышит свежим воздухом зарождающейся жизни. Вот-те и еще одну зиму пережила!
Крутит бабка Ветлужанка головой из стороны в сторону. В один конец улицы посмотрит — никого. В другой заглянет — тоже пусто. Хоть бы кто из проезжих на минутку остановился словом обмолвиться. Или собака пробежала: все внимание. Но пустынна грязная улица таежного поселка. Распутица — не время для прохожих. Все вольные собаки в тайге. Коровы, вон они, на угорье старую, пожухлую траву собирают. Лошади в работе задействованы. Скучно одной бабке-старушке. Поговорить не с кем. Гладит она свою седую кошку на коленях костлявыми руками. А слепой собаки нет. Умер пес зимой от старости.
Несмотря на свои годы бабка Ветлужанка хорошо видит и слышит. Может, до сего дня были бы проворны ноги и руки, да съел суставы жестокий ревматизм. Работа в холодной воде никогда не давала человеку здоровье. Встать бы старой, побежать, как в молодости, за свежей черемшей, набрать полный мешок зелени, накопать сладкой саранки, надрать крапивы, нарезать молодой пучки. Эх, и знатный бы получился обед! Суп из крапивы да черемша с солью — первое блюдо голодного! А саранка и пучка на десерт, так и жизнь прожита не зря! Мысленно вспоминая обыкновенные яства, бабка Ветлужанка крутится головой: «Скоро ли вечер?». Ждет бабка ребятишек, когда те вернутся из тайги. Принесут дети Ветлужанке охапку сочной черемши. Соседка Мария Усольцева даст сухарей и соли. Тогда бабка точно не умрет до Троицы. Много ли старому человеку надо?
Слушает бабка Ветлужанка ручей, горы, как шумит молодая листва, а слышит шаги. Идет кто, или кажется? Неужели, как зимой, от голода в сознании мерещится начинает? Закрыла старая глаза, притихла, собираясь с мыслями. Нет, однако, правда. Человеческие шаги слышны. Посмотрела бабка в одну сторону — пусто. В другую голову повернула, глазам не поверила: человек идет! Вот те раз! Кого в такой час по распутице несет? Прохожий или местный? Прохожему днем идти нужда: перевалы снегом закрыты, лошадиные тропы в грязи, ногу некуда поставить. Свои среди бела дня по улице не шатаются. Неужто у кого горе случилось?
Насторожилась бабуля, ладонь ко лбу от солнца подставила. Глаза, что стрелы — колкие и колючие! Однако годы уже не те. Не может старая распознать путника с расстояния. Походка вроде знакомая, а по лицу не понять, кто идет.
А человек все ближе. Шаги путника уставшие. Теперь можно определить женщину с котомкой за спиной. Плотно повязанный платок обтянул наголо стриженную голову. Ноги мокрые и грязные до паха. Обувка разбитая в блин. Заношенная куртка доживает последние дни. Сгорбленная, усталая фигура шагает в ногу со старостью. И только в знакомых глазах играют надменные огоньки. Смотрит женщина по сторонам, туда, сюда, вправо, влево. Будто желает увидеть осуждающие глаза. Увидела бабку Ветлужанку, направилась прямо к ней. Еще несколько шагов, и старая узнала лицо женщины. А узнав, едва не свалилась с завалинки: Лушка Косолапова…
Лушка тоже признала бабку Ветлужанку, обрадовалась, как новым валенкам, ускорила шаг, прямым ходом к ней.
— Здравствуй живешь, бабуся! Смотри-ка, еще не померла! — усаживаясь рядом, живо заговорила Лукерья и зачастила: — А я вот едва через перевал прошла. Снегу… В рост! Хорошо, утром зазимок был, наст держит. А дорогу размылило, как кашу. Один раз ступил — два раза упал. Ох уж, едва добралась. Целое утро с горы спускаюсь. Ночь у костра с той стороны хребта провела. А как подморозило, так вот и иду… А у вас-то как? Все по делам, никого в поселке, — сняла, развязала котомку, достала Ветлужанке угощение. — На вот сушку! Погрызи. На базаре купила… А что, давно весна с гор спустилась? Хорошо-то как! А там, в городе, уже сухо, черемуха цветет!
Болтает Лушка без умолку, не дает бабке Ветлужанке слова сказать. Смотрит старая на молодую изменницу любопытными глазами: как хватило смелости в поселок вернуться?
— А ты что ж, на день или навовсе? — наконец-то сумела выразить интерес старушка. — Принес город счастье али нет?
— Да какое там счастье? Суета, да и только, — равнодушно отмахнулась Лукерья. — Работы никакой… — опустила глаза, — жить негде…
— И то правда, — согласилась Ветлужанка. — Хорошо там, где нас нет! — показала скрюченным пальцем на голову. — Где ж ты, голуба, косу потеряла?
— Волосы? — замешкалась Лукерья и тут же нашлась, соврала: — Дык, воши заели, мочи нет. Остригла начисто! Не хочу Тимофею в дом заразу нести…
— И что же ты сейчас?
— Домой пойду, отдохнуть с дороги надо!
— Дык, дома-то хозяйка новая. Женился Тихон, дите малое, — поражаясь настроению собеседницы, закрутилась на месте старушка.
— Знаю я… — подавленно ответила та. — Видела осенью Наталью и Марию, говорили… — И вдруг оправившись грудью: — А что мне жена и дите? Я с Тихоном пять лет прожила! Я полноправная хозяйка в доме!
— А Тишка что скажет? — выкатила глаза бабка Ветлужанка.
— А что он скажет? — удивленно подбоченилась Лушка. — А ничего он не скажет. Как я скажу, так и будет! Он никогда ничего не говорил. Все за него я говорила. Он что думает, что я в город от него уехала просто так? — размахивая руками, доказывала свою правду гордячка. — Думал, что мне с ним хорошо было? Он же рохля, иного слова не скажешь. Все я за него делала. Он думал, мне там хорошо жилось? Что я там на пуховой перине лежала? — все больше распаляясь, уже кричала Лушка.
У бабки Ветлужанки — шок! За всю свою жизнь она не видела подобной наглости. Ровесница Наполеона встречалась со многими вопиющими фактами измены. Какими бы ни были суровыми приговоры богобоязненного образа жизни людей тайги, уклад старательских приисков имел богатый опыт супружеских измен. Гуляли мужики. Гуляли женщины. Кто-то расставался с семьей. Другие убегали от позора. Были случаи смертоубийства и самовольного ухода из жизни. Однако случай с Лушкой — безграничный океан самодурства: все виноваты, а она никогда!
Оставаясь с раскрытым ртом, бабка Ветлужанка еще какое-то время хлопала ресницами, слушая, как обиженная судьбой баба «тосковала по родимому мужу, едва дождалась первой оттепели, чтобы бежать сюда за сотни верст и упасть в крепком объятии на родимой груди». Причем, в уверенных речах Лукерьи не просквозило не единого слова раскаяния о своем грехопадении, измене, бегстве с любовником. Подумаешь, отсутствовала жена полтора года неизвестно где. Что в том такого? Ей там тоже было очень тяжело. Так он же, Тихон, за это время семьей обзавелся, дитя нажил: «Жена за порог, а мужик на второй день другую бабу привел! И кого? Рябуху бесфамильную! Крысу щербатую! Копалуху конопатую! Кобылу кривоногую! Опару ползучую! Да на кого он меня променял?! Да я! Да он!».
Орет Лушка на всю Кузьмовку. Руками, как крыльями, машет. Над бабкой Ветлужанкой коршуном зависла, будто она во всех ее деяниях виновата. Горы эхом откликаются. Собаки из тайги прибежали, тявкают во все стороны, не поймут, что происходит. Женщины, кто хозяйством заняты были, из домов выскочили, увидали Лушку, встали у своих ворот. Но назад в ограду никто не вернулся. Хороший концерт Лушка ставит. Не часто такое в старательском поселке бывает.
Увидела Лушка людей, приостыла:
— Ладно, старая. Некогда мне тут с тобой, домой пора.
Накинула на спину тощую котомку с придорожной пайкой да запасным нижним бельем, уверенно пошла к дому Тихона, который стоял неподалеку, наискосок через дорогу. С тем, кто на пути попадается, Лушка громко здоровается. Но женщины на ее приветствия молчат, будто не видят. Бабка Ветлужанка в след смотрит, все еще слова сказать не может. Наконец-то, придя в себя, собравшись с силами, плюнула Лушке вслед, а зажатую в кулачок сушку выкинула в грязь, на дорогу. Стоявшая неподалеку собака подбежала к брошенному угощению, понюхала, но есть не стала: злом пахнет!
В этот час — может, на счастье или беду — Тихон был дома. Увидев свою бывшую суженую, он спокойно воткнул топор в чурку — свежевал новые черенки для лопат, повернулся грудью к Лушке и с холодным видом приветствовал непрошенную гостью:
— Че надо?
— Как это че? — широко распахивая калитку, врываясь в ограду, остановилась Лушка. — Хучь бы здравствуй сказал…
Изумлению Лукерьи не было предела. Впервые в своей жизни она слышала от бывшего супруга подобные слова. Никогда ранее рохля не был к ней равнодушен, груб, сварлив или неуравновешен. Новое поведение суженого для блудной жены было неожиданным.
— Ну, здорово!
— И все? — еще больше удивилась Лушка.
— Нет не все. Вон ворота. Как закрываются с той стороны — знаешь.
— Да ты что! — выкатила глаза до размеров сковородки Лукерья. — Я же домой пришла!..
— Долго шла. Где была, туда и возвращайся, — наступая на нее, подталкивая к выходу, настаивал Тихон.
— Как это? Я же… Кто я тебе?
— Никто. Голодранка с котомкой и звездой, как у бродяги сумка.
— Да ты что, Тимоня! Я же люблю тебя! — вдруг вспомнила нужные слова Лушка, но любимый был непреклонен.
— Пошла прочь, драная кошка! — выталкивая за ворота свою любовь, настаивал он. — В уезде подберут.
Может, все так бы и случилось. Еще минута, и Лукерья была бы за воротами, но картина переменилась с появлением нового персонажа. На новехонькое крыльцо дома выскочила Люба. При виде ее у Лушки дыхание в зобу сперло от ревности.
— Ах, вот как! И эта сучка здесь…
— Для кого сучка, а для кого Любовь Филипповна, моя дорогая супруга, — важно изрек Тихон.
Лукерью от таких слов едва не парализовало. Ревность перемешалась с яростью, гневом. Стараясь прорваться в ограду через ворота, Лушка вопила недорезанным поросенком:
— Люди! Посмотрите, что делается… Жену в родной дом не пускают! Там у меня вещи! Шкап под посуду…
Люди со стороны стояли и смотрели бесплатный концерт. На «представление» жителей Кузьмовки собралось не так и мало. Все женщины бросили хозяйство. Услышав крики, из тайги прибежали мужики, дети, собаки. Аккуратно переступая через грязь, от своего дома прикандыбала бабка Ветлужанка. У Тишкиного забора собралась половина старательского поселка. Одни смеются, другие ругаются. Однако все люди на стороне Тихона и Любы.
Вытолкал Тихон Лушку за ворота. Казалось бы, все разрешилось миром. Не зная, как доказать свою правду, Лукерья тешит горло:
— Шкап отдай! Шкап мой… Мне его тетка дарила!
Тимофей согласен, лишь бы зряшная баба поскорее отстала. Закрыв ворота, он быстро ушел в дом. Лушка времени зря не теряла: перескочила через забор — и к дому. Дорогу ей преградила Люба: куда прешь? Нельзя в избу пускать обезумевшую, там ребенок.
Тихон вынес посудный шкаф, поставил перед Лушкой:
— На, забирай! Только уходи быстрее!
Лукерья зло посмотрела на него: нет, шкаф ей одной не унести. От тетки из Андреева ключа его на коне везли — тяжелый. Но и оставлять здесь нельзя: жаба давит! Лушка уже поняла, что Тихон гонит ее, и это серьезно, навсегда.
Лицо Лукерьи исказилось маской зверя. Глаза сузились, губы сжались, щеки посинели. Казалось, в нее воплотился сам дьявол. Она метнулась к чурке, схватила топор. Все, кто наблюдал со стороны, думали, что Лукерья убьет стоявшую рядом Любу. Тихон не успел сделать шаг навстречу. Однако в сознании падшей дьяволицы все же существовал крест святости. Резко замахнувшись, Лушка ударила топором по посудному шкафу. Раз, другой, третий. Примитивная мебель крошилась, разлеталась на части, разбивалась в щепу. Доски хрустели, как косточки зайца в клыках рыси. Резной фасон мастера на глазах изумленной публики превратился в дрова.
— Вот вам! — выбившись из сил, откинула топор Лушка. — Забирайте…
— Зачем нам? — поражаясь поведению бывшей суженой, скрестив на груди руки, покачал головой Тимофей. — Твои дрова, тебе и печь топить!
Его слова еще больше укололи Лушку. Из ее груди вырвался тяжелый, давящий душу стон, как будто у страждущего перед смертью изошло последнее дыхание. Гордо выпятив грудь, с высоко поднятой головой она спокойно шагнула на улицу. В воротах Лушка остановилась, повернулась, с коварной усмешкой посмотрела на Тимофея и Любу:
— Любитесь, да не для меня. Бойтесь земли, огня да полымя! Да берегите дитя! — и к Тимофею: — А за то, что ты меня сегодня обидел, с Тараскиными братьями говорить будешь!
Сказала и пошла вдоль по улице мимо всех с гордо поднятой головой. Так и не поняла Лукерья своей вины, да она себя таковой и не считала.
Стоят люди, смотрят ей вслед. Никто слова сказать не может. Каждый видел — смеялся. А услышал прощальные слова — испугался. Все знают, что Лушка племянница Марфы Лопатенко. А она — ведьма.
Страшное слово — как удар топора, как болотный зыбун, как тленный червь. Беги на край света — не убежишь. Плыви за океан — не уплывешь. От наговора никуда не деться. Все, кто был тут, понимали, что семья Тимофея и Любы обречена. Лушка, тварь безбожная, обязательно попросит тетку навести на них порчу. От злости. От обиды. От досады. От зависти. От гордости. Оттого, что ее прогнали, опозорили. Просто потому, что она никто, а Тимофей человек. Просто потому, что им хорошо, а ей плохо. Лушкина тетка — баба знатная. Обязательно поможет племяннице. Высушит. Ознобит. Вырежет след и унесет на могилки. Пустит прах по ветру. Сломает хребет, но оставит в живых, чтобы человек мучался всю оставшуюся жизнь. Колдовские чары — неопознанные черные силы. Они не подвластны разуму. Кто ими владеет — страшный человек.
Подавляющая часть людей тайги — верующие. Старатели, промышленники, охотники — все верят в Бога. У каждого он свой. Большей частью на приисках работают православные, верующие в загробную жизнь. Каждому да воздастся по делам своим! Кто занимался черными делами, не откупится, не замолит грехи тяжкие. Но это будет там, потом. А люди тайги живут сейчас здесь, в настоящее время. И жить хочется. Плохо или хорошо, но так, чтобы тебя не коснулась чернь магического крыла.
Смотрят люди вслед Лушке. Видят жители старательского поселка новое горе. Никто сейчас не завидует Тимофею и Любе. Знают все, что кончилась их молодая, счастливая жизнь, практически и не начавшись.
Женщины шепчутся между собой, крестятся, со страхом посматривают на дом Тишки Косолапова. Мужики угрюмо курят трубочки. Кто-то вошел в ограду, с нарочитым, тяжелым смехом рассматривает остатки разбитого шкафа. Люба ушла в дом, прижала сынишку, плачет. Тимофей, все еще не оправившись от конфуза, с белым лицом, угрюмо и бесцельно свежует черенки для лопат.
По дороге к своему дому, тщательно обходя лужи, с большим пучком свежей черемши — дали дети — идет бабка Ветлужанка. Рядом с ней, придерживая старую под руку, шагает Анна Панова. Сейчас она даст бабке свежую краюху хлеба и сотку соли. Чтобы черемша не задавила старушку. У бабки Ветлужанки сегодня опять праздник!
Чуть сзади, негромко переговариваясь, бок о бок ступают Наталья Панова и Мария Усольцева. Они видели и слышали всю сцену происшествия от начала до конца. Слова Лушки не беспочвенны, что же таит в себе угроза: «С Тараскиными братьями говорить будешь?». О каких братьях говорит Лукерья? К чему эти слова? Ведь Лушка возвращается «оттуда, из тех мест, где все случилось». Может, она что-то знает… спросить бы, узнать обстановку. Очень тяжело жить в неведении. Полгода прошло, как все случилось. Вроде бы, можно успокоиться, расслабить душу. Но нет. При воспоминании о прошлом знобит сердце от недоброго предчувствия. Кажется женщинам, что вот что-то случится. И так каждую ночь.
— Может, догнать Лушку, поговорить с ней, что да как? — негромко спросила Наталья.
— Догнать недолго, да только что ты у нее сейчас спросишь: кто такой Тарас? — хладнокровно отвергает Мария. — Так она тебе и ответит. Нет, Наташа! Тут надо не так поступить.
— Как?
— По-другому сделаем. Сейчас за Лушкой бежать недосуг: подозрение падет. Давай вот как поступим. У меня дома бражка есть хорошая! Я к Марфе Лопатенко вечером схожу, тут до Андреева ключа недалеко. Вроде как за снадобьем каким, придумаю, что сказать. Заодно бражкой Лушку угощу. А за столом, может, что и выпытаю. А ты тем временем, как наст затвердеет, вечерком к мужикам беги. Обскажи, что тут произошло. Им это надо.
На том и порешили. Едва солнце стало заваливаться за Первый Колокол, Мария вышла с угощением в Андреев ключ. Означенный прииск находился от Кузьмовки в двух-трех километрах. Конная тропа вдоль речки приводит путника от одного населенного пункта к другому «за один переход, даже не устанешь». Наташе предстояло идти в противоположном направлении, за Первый Колокол, где мужики готовили лес для новых домов.
Вечер в тот день выдался тихий, спокойный, по-весеннему дурманный. Колкий морозец быстро закрепил плотный, слежавшийся снег настом, утихомирил ручьи, свернул до утра на проталинах молодую поросль трав. В чистом небе нет ни единого облачка. Над головой рассыпалась озимь серебристых звезд. С востока, из-за гор, на тайгу надвигается огромная, полная луна. Воздух жив и насыщен. Несмотря на позднее время, животный мир тайги трепещет в продолжении рода. На смену дневным птахам разговорились ночные пернатые. Пугая долину резкими голосами, переговариваются дрозды. В стороне, над солнцепечными полянами, вибрируя хвостовым оперением, пикируют бекасы. На опушках леса хоркают вальдшнепы. Где-то глубоко в долине тявкает лисица. Выбивая на твердой поверхности дробный танец, празднуют свадьбу зайцы. Иногда тяжелым стоном вздыхает земля. На миг приглушая лесное наречие, гулко ухает подтаявший снег. Тайга полна звуков. Виной этому наступившая весна.
Дождавшись глубокой ночи, когда окрепший наст сможет держать человека, Наташа вышла из дома. Путь на перевал знаком, как тропинка до речки. Она ходила на прииск сотни раз. Ночь не пугает молодую женщину. При полной луне видимость отличная: на ладони можно определить достоинство той или иной монеты. На языке людей тайги подобные ночи определяются как «старательская»: отличная видимость и идеальный по плотному снегу ход (передвижение) создают человеку прекрасные условия для преодоления расстояния. За несколько часов ночного перехода путник может покрыть до тридцати километров по тайге. И это не предел. В распутицу, когда днем передвигаться невозможно, люди тайги ходят по лесу только ночью, по насту.
От Кузьмовки до седловины Золотого Конька — час хода. Шагать по плотной, твердой поверхности одно удовольствие. Впереди встреча с Иваном. С мужем Наташа не виделась несколько дней. Недолгое общение с любимым заставляет молодую женщину прибавить шаг. Ноги бегут сами собой. Мысли прошедшего дня заглушили окружающий мир.
Идет Наташа по тайге. Таежная душегрейка нараспах, жарко телу. Платок на затылке повязала. Так легче голове и ушам тайгу слушать. О глазах можно не беспокоиться: все деревья и сучья видно как днем. Ноги уверенно ведут знакомой дорожкой. Здесь ей знаком каждый куст, любая кочка. Она не боится ночного леса. Иван давно научил ее различать голоса и звуки, дал пояснение любому явлению, запретил бояться. Он так и сказал: «Испугаешься, хуже будет. А как разумом затвердеешь, над своим испугом смеяться будешь. Потому как в тайге любому звуку определение есть. А запросто так зверь на человека никогда не кидается». Наташа верит Ивану: он всегда говорит ей только правду. Поэтому идет по ночному лесу, как к себе на огуречную грядку. И ничего, не боится.
Наташа поднялась на половину горы до знакомой полянки. И вдруг будто ее кто в бок толкнул. Молодая женщина остановилась, пытаясь понять, что происходит. Однако все было, как прежде. В глубоком логу едва слышно ворчит ручей. Наперегонки падают с неба бекасы. Настойчиво и жалобно тявкает лисица. Вокруг никого. Наташа посмотрела по сторонам: место вокруг чистое, открытое, березняк с редкой подсадой пихтача-недомерка. Но непонятное, «седьмое чувство» предосторожности подсказало, что рядом кто-то есть. Задержавшись еще на некоторое время, она шагнула дальше, прошла вперед и тут же, теперь уже явно, почувствовала на себе чей-то взгляд.
Наташа опять остановилась, замерла на месте, осматриваясь по сторонам. Тишина. Тайга разговаривает на предмет благоухания и продолжения жизни. Об опасности нет речи. Однако женское сердце не обманешь. Тем же чувством самосохранения понимает, что на нее кто-то смотрит.
Ей стало не по себе, женщина ощутила себя попавшей в силки птичкой: еще живая, но уже обречена. Непонятная тревога ударила в голову горячей кровью. А может, почудилось? Она шагнула вперед и резко остановилась. И тут же явно различила, да, она не могла ошибиться, что рядом с ней, в стороне, кто-то тоже сделал шаг. Точно такой же, как и она. Короткий и очень скрытный. Девушка могла указать примерное место, где было слышно передвижение. Вон, внизу, на расстоянии около сорока метров.
— Кто здесь? — превозмогая себя, громко спросила она.
Ответом была тишина. Тот, кто был чуть ниже: он, она или оно, — тоже молчал. Это был недобрый знак.
Наталья пошла вперед. Тот, кто был внизу, тоже пошел. Шаг в шаг. Стараясь не шуметь. Движение в движение. Когда молодая женщина останавливалась, живое существо молниеносно останавливалось, это-то и пугало. «Кто это? Медведь? Человек? Или что-то другое, иное…» — в страхе перебирала возможные варианты девушка, ускоряя шаг. После сегодняшнего случая с Лукерьей поверить в потусторонние силы очень легко.
Так было недолго. Наталья прошла около полукилометра или чуть больше. Все это время преследователь двигался за ней. Он приблизился к ней так, что она один раз достаточно отчетливо услышала его тяжелый, продолжительный вздох. Как будто кто-то взбил крыльями воздух. Наташа тут же остановилась, но ничего, кроме тишины и напряженного звона в ушах, не расслышала.
Наташа стояла на месте, стараясь разглядеть то, что было ниже ее. Место было плотное. Заветренная, северная сторона, где рос густой, высокоствольный пихтач, просматривалась плохо. Черные стволы деревьев до половины не имели сучьев, но их теснота, сплоченность напрягали. Толщина деревьев достигала в обхвате сорока сантиметров. При желтом свете луны Наталья отлично видела все вон до того одинокого, толстого кедра. До кедра не меньше тридцати шагов, но преследователь был ближе, где-то между ней и этим кедром. Она чувствовала это. Однако как ни старалась рассмотреть видимое пространство, преследователя не обнаружила. С собой нет ни ружья, ни самого захудалого ножа. Защититься нечем.
Наталья вновь пошла вперед, все быстрее и быстрее ускоряя шаг. Плотный снег позволял идти по поверхности так, как она хотела. Молодая женщина часто оборачивалась, смотрела в сторону, явно слышала шаги, но не видела никого. Тот, кто шел за ней, передвигался в двадцати шагах чуть ниже. Это было ужасно! Более того, невидимый преследователь стал быстро обгонять ее, стараясь обойти и закрыть ей дорогу. У девушки сдали нервы.
Она закричала, побежала вперед. Туда, быстрее, на седловину. До нее осталось рукой подать. Там, за перевалом — спасение! Там Иван! Там люди, мужики. Может, в этот ночной час они услышат ее крик, прибегут на помощь! Хотя вряд ли. Слишком высок последний крутяк. Слишком велико расстояние до стана. Вряд ли кто услышит ее голос по всему Серебряному поясу.
Время остановилось. Сознание взорвалось. Сердце сжимается в комок и тут же раздувается огненным шаром. Ноги не слушаются. Дыхание сбилось. Наталья тяжело дышит, изредка жалобно кричит раненым зайцем. Слезы застилают глаза. Душа отказывается верить в происходящее.
А преследователь уже впереди нее. Она знает это, чувствует всем своим существом, твердо уверена, что он за тем выворотнем, заваленном снегом. Лучшего места для засады не найти. «Стой! Не ходи туда!» — гремит в голове. Но куда же тогда идти? Кругом такая же тайга. Тот, кто преследует ее, опять найдет новое место для нападения. Иначе и быть не может. Она понимает его намерения и чувствует, что обречена.
Слезы льются из глаз. Ноги уже не идут. Руки бесцельно опущены плетьми. И только горе дает волю последнему голосу. Наталья шепчет последнюю молитву.
Вдруг с горы как будто ветер подул. Резкий, быстрый, стремительный, нарастающий. Наталья замерла: что это? Будто птица летит! Нет, не одна, а две большие птицы! Много больше глухаря! И невысоко, а вроде как над землей. Звук приближения не похож ни на что: кажется, что вода о камни разбивается. Движение в ее сторону. И от этого нет спасения.
Тот, кто спрятался за снежным бугром, не выдержал. Он точно знал своих врагов, надвигающихся с горы. За выворотнем будто упала сушина, нападавший бросился в бегство, вздрогнула земля, вниз по тайге пошла удаляющаяся поступь тяжелых прыжков. Движение с горы направлено за неизвестным преследователем. Все ближе, страшнее, как надвигающийся ураган. Рядом с ней, возможно на расстоянии тридцати шагов, пронеслись две небольшие серые тени. Она не поняла, что это было.
А погоня уже где-то далеко внизу. По всей тайге слышны сильные прыжки, треск ломаемых сучьев, удаляющийся звук летящих птиц. Вот уже где-то далеко, едва слышно. Молодая женщина напряглась, слушает, все еще не верит в свое спасение. Последний аккорд погони был еще более непонятен: словно вдалеке огромный великан разорвал большой лист бумаги, за ним утробный, глубокий шорох осевшего под собственным весом плотного пласта снега. И все стихло.
Наталья — в пространном состоянии. Ей кажется, что она спит или находится в какой-то сказке, которую часто ведают бабушки детям на ночь. Быль или небыль? С ней это произошло, или нет? Что это было, и вообще, как все можно обосновать? За ней шли, следили, караулили. Потом хотели напасть. Это очевидно. Наталья не видела преследователя, но уверена, что это было живое существо, человек, зверь или… Слово «или» молодая женщина боялась произнести шепотом, настолько велико было ее потрясение. Если это так, то кто был ее спасителем?
На эти вопросы Наталья сейчас не могла дать какого-то вразумительного ответа. Постепенно к ней возвращалось ее обычное состояние, которое вернуло острое чувство самосохранения: «Что ты здесь стоишь? Беги! Спасайся!». И она побежала.
До старательского стана оставалось около пятисот метров. Ей стоило подняться в крутой бугор, на седловину, где сразу же начинался спуск к золотому месторождению. Заслышав ее шаги, всполошились собаки, с грозным, предупреждающим лаем бросились навстречу. Наталья оборвала их короткими словами. Собаки узнали ее, закрутились подле хозяйки с радостным визгом, побежали вперед, на стан, успокоить мужиков.
— Кто там по ночи бродит? — долетел до ушей Натальи голос деда Павла.
— Я это, Наталья, — приближаясь к ним, ответила молодая женщина.
Ее узнали, опустили ружья, удивленно-настороженно встретили наводящими вопросами:
— Ты что тут? Одна? Случилось что? Уж не зверь ли за тобой гонится?
Только сейчас Наталья наконец-то полностью овладела собой — почувствовала себя в полной безопасности. Бросившись на грудь Ивану, молодая женщина зашлась в истерике.
Старатели переполошились не на шутку: какой тут отдых? Все сгрудились в кучу, ожидая, когда она успокоится. Кто-то запалил жаркий костер. Другой подал в кружке горячий чай. Иван все задавал наводящие вопросы.
Наконец-то Наталья притихла, подсушила слезы, начала рассказывать все от начала до конца. С того самого момента, как в поселке появилась Душка, до событий за перевалом. По мере продолжения ее повествования мужики хмурили брови, темнели лицами, предполагали:
— Кто ж то может быть? Медмедь али шарамыга какой?
Однако сказать что-то толковое никто так и не мог. Все решили дождаться утра, чтобы по следам определить преследователя и сделать соответствующие выводы. После чего разошлись в наспех построенные, временные балаганы.
Утро нового дня ясности не принесло. Иван Панов, Гришка Усольцев, Иван Мамаев и дед Павел Казанцев пошли с Натальей на место происшествия. Григорий Панов и Василий Веретенников остались на стане, продолжать работы по строительству нового, кедрового дома.
Каковыми бы ни были старательными поиски после ночного происшествия, все результаты были напрасными. Молодая женщина привела мужиков туда, где все случилось. Стараясь убедить их в правоте своих слов, Наталья показала, откуда пришла, в каком месте за ней шел преследователь, куда спрятался, и, наконец, вытянула руку вниз под гору, определяя точное направление погони. Стараясь не мешать друг другу, мужики тщательно вглядывались в каждую ямку, кочку, выбоину, кусты, вдоль и поперек излазили выворотень, сходили в гору и вниз, в долину, но так и не смогли увидеть хоть какого-то намека на следы. Наст был таким твердым и плотным, что дед Павел с большим трудом едва пробил топором в снегу небольшую ямку.
Читать бесплатно другие книги:
