Серебряный пояс Топилин Владимир
— Жива! Жива! — довольно замахал руками Архип. — Как есть жива! Через полгода объявилась с животом. Заезжий прохиндей уговорил ее на грешное дело. Вроде как жениться обещал. А она, зная, что папенька не разрешит брак, с женихом своим решила сыграть представление. Якобы как медведь ее задрал. Они Федота уговорили на это дело за двадцать рублев. Топором пролетку посекли, на Федоте одежду ножом порезали, синяков наставили.
— Оно и видно было, что так дело сделано. Следы подделали, что корова наложила, — с горькой усмешкой покачал головой Северьян.
— Дык, что же вы сразу об этом барину не сказали?
— А нам кто слово дал молвить? С кордона прогнали, и будя. Теперича пусть сам Морозов свое прошлое возвращает. Медведей бьет. А с нами сладу не будет. Так и передай ему! — закончил Михаил и, будто узаконивая свое последнее слово, ударил кулаком по столу.
Задержался Архип у Самойловых неделю, другую. По хозяйству помогал, на медвежьей охоте себя хорошо показал. Потом вдруг загрустил, притих со временем, чувствуя расставание. А когда срок пришел, спросил у медвежатников с робкой надеждой:
— Можно ли мне у вас до весны остаться?
— Что нам, места мало или в еде бедствуем? — подбадривающе ответил хозяин дома. — Оставайся!
Остался Архип в Сибири. Сначала до весны задержался, а потом и вовсе рукой махнул:
— Ну его к лешему, барина Морозова! Что мне там, медом мазано? Пусть он сам хлеба ростит. Не желаю быть у него подневольным! Была невеста, так он ее заранее испортил. А что матушка и отец, дык, думаю, поймут. А может, сдастся, передам с кем, чтобы сюда перебирались.
Его решению Самойловы были только рады. К следующей осени помогли ему кедровый сруб поставить. Тут младшая дочь Северьяна Мария подросла. Архип просил у отца ее руки, на что получил положительный ответ. К Покровам молодая семья вошла в новые стены своего дома.
Много лет с тех пор прошло. Ушли из жизни старые медвежатники дед Михаил и отец Северьян. У нынешнего Михаила Самойлова, нареченного именем деда, родились свои дети. А только богатый опыт промысла черного зверя не утратил свои корни, более того, окреп в суровых условиях глухой тайги и всевозможных критических случаях. Сколько было бито медведей Михаилом Северьяновичем, он точно указать не мог. Но только твердо уверен, что жива о нем в округе добрая слава отважного охотника. Кто бы ни просил его помочь справиться с пакостным зверем, Михаил никогда и никому не отказывал. Поэтому и знают его в каждом доме многочисленных приисков как медвежатника с большой буквы.
Много зверя добыл за свои семьдесят лет Михаил Самойлов. Разные ситуации складывались. Случалось, попадал в его лапы. Свидетельство тому рваная медвежьими когтями спина и шрамы на затылке. Бывало, что ломал его зверь пополам так, что ноги отказывали. Так было в Таежном Сисиме два года назад. Однако не отступился он от промысла. Так и шагает в тайге по косолапым следам, потому что иного не дано.
Может, все бы ладно складывалось, да попался охотнику в сей раз зверь непонятный. Не может Михаил Северьянович совладать со зверем капканом, петелькой и с собаками. Люди попросили: ходит за поскотиной медведь наглый, людей пугает да пакость наводит. У деда Ворогова пасеку нарушил. Стога сена набок заваливает. Ночью старательские шурфы землей закидывает. Мужики дрова готовить пошли. День готовили, вечером в поселок вернулись на ночь. Плутоватый зверь пилы да топоры раскидал по сторонам, березовые чурки раскатал. Наутро лесорубы кое-как нашли топоры да пилы. В другой раз пошли бабы за малиной. Медведь тот рядом в кустах пыхтел, клыками щелкал, пастью надрывался, скалился, рычал. Бабы, у кого что было, ведерки да котелки, стали камнями стучать по железу, медведя пугать, чтобы тот ушел. У одной Клавы Колядкиной была торбочка берестяная. Бедная, беременная на седьмом месяце женщина, перепугалась до смерти. Все бегала по малиннику, кричала: «И мне ведерочко дайте! И мне ведерочко дайте!» К этим эпизодам еще несколько случаев можно добавить. У Мишки Лавренова телега конная с дровами сломалась за поскотиной, колесо отпало, двести сажен до дому не доехал. Так медведь ее по грязной дороге триста сажен назад без колеса катил. Как он умудрился это сделать, оставалось только догадываться. Пойдут бабы на речку белье полоскать, когда мужиков да собак в поселке нет, зверь в кустах затрещит. Женщины пугаются, белье бросают, бегут по домам. А когда с подмогой возвращаются, все белье в грязи измазано: помогал стирать в луже. Видел проказник из кустов, как бабы тряпки полощут, решил помочь! Однако самый знаменательный случай представился перед Троицей, на Родительскую субботу.
В тот день все старатели семьями усопших поминали. К вечеру мужики обрели должное состояние. Кто-то почивать изволил. Другие занятными разговорами себя тешили. Женщины к завтрашнему празднику готовились: хлеба пекли да разные угощения к столу ладили. Дети еще на улице игрались. Собаки в подворотнях уши чесали. Едва солнце на заходе вершин гор коснулось, здесь все и началось. На перевале между горами Первый и Второй Колокол вдруг голос праведный заговорил: церковные песнопения, молитвы да покаяния за грешные души. Свежий ветер в тот вечер вниз тянул, к хорошей погоде, он был слышен достаточно хорошо всем жителям Кузьмовки. Сразу никто не понял, что там, на горе, происходит. Собаки переполошились, пестрой гурьбой унеслись по конной тропе, но вскоре вернулись назад, поджав хвосты. А между тем песнопения так и не прекратились, стали еще громче. Бабы сие явление восприняли не иначе, как праведное знамение перед Священным праздником. Собрались кучкой, долго крестились. Кто-то даже негромко подпевал. Другие в страхе пучили глаза: «Не иначе как беда грянет!»
«Отче наш», «Троица», «Святой Егорий Победоносец», «Живые помощи», «Во славу Богородице» и много других молитв чередовались с завидным постоянством. У кузьмовцев создалось впечатление, что не кто иной, как Сам Всевышний спустился с небес на землю и замаливает грехи людские. Так рассудила бабка Ветлужанка. Однако каково было женское удивление, когда на смену церковному служению вдруг грянули обычные песни: «Коробочка», «Во поле березка стояла», «Что стоишь, качаясь» и другие, которые жители знали и не знали. Иногда среди прочих вливались похабные частушки, от которых старушки закрывали ушки. Потом голос опять возвращался к церковным молитвам.
Из ряда вон выходящее событие продолжалось далеко за полночь. Потом глас постепенно затих и вскоре прекратился вовсе. Требовательный ко всевозможным разгадкам тайн Михаил Самойлов в противоречие набожным старушкам «не гневить Бога человеческим духом», все же решил посетить предполагаемое место действия. Едва восток ограничил горы светлой полоской зари, охотник с сыном Артемом был на тропе через перевал. Спустив с цепей собак, вооружившись ружьями, медвежатники на лошадях выехали к седловине и, к своему небывалому изумлению, увидели у дороги всем знакомого, глубоко почитаемого жителями Кузьмовки… дьякона Петра. Облаченный в длиннополую, служебную рясу служитель церкви стоял на коленях и, выпучив налимьи глаза, обратившись к высокому, горелому пню, сиплым, рваным голосом продолжал читать теперь уже непонятную никому молитву. Появление охотников его так обрадовало, как будто к нему спустился с небе сам Христос. Из его глаз потекли слезы. Протянутые к людям руки просили избавления. Уставшее тело завалилось набок. Петруша заплакал.
Быстро спешившись, Самойловы помогли ему подняться на ноги, пытались спросить, что с ним сталось. Однако кроме сумбурного, едва слышного пересохшими губами слова «нехристь», так и не могли добиться ничего вразумительного. Осмотр места происшествия привел к предполагаемому медвежатнику подтверждению. Рядом с пнем на задних ногах долго топтался медведь, но незадолго до появления людей скрылся в тайге. Рядом валялся разбитый улей деда Ворогова. Собаки погнали зверя по следам, но Самойловы не стали следить добычу. С большим трудом водрузив затекшее сухарем в молитвах тело Петруши, охотники возвратились в поселок.
Сбежавшийся на поляну народ с нескрываемым чувством радости встретил своего благодетеля. Наступивший праздник Святой Троицы требовал благостного причастия он послушных прихожан представителем церкви. Но Петруша был настолько слаб и расстроен, что не мог даже осенить крестом поднятой руки протиснувшуюся к нему сквозь плотную толпу бабку Ветлужанку.
Положение быстро исправили. Чудодейственный напиток пасечника Ворогова быстро привел дьякона в себя. Испив берестяную купель медовухи, Петруша оживился и начал рассказ о своих злоключениях. Спросив разрешения настоятеля Спасского собора, дьякон Петр отправился в указанное место для чтения проповедей с караваном Мишки Стелькина. Добрый путь, длившийся двое суток, привел путников в долину Серебряного пояса, к устью Лабазного ключа. Здесь их дороги разошлись. Злой как черт, Мишка Стелькин с призванными к «делу разбора» десятью пособниками караваном отправился вверх по Ольховскому ключу, где, по его сведениям, «сукины дети Пановцы, обошедши его вниманием, открыли новое, богатое золотое месторождение». А дьякон Петр, предвкушая сладостный вкус первого медового сбора деда Ворогова, пошел по Лабазному ключу в Кузьмовку через перевал между двумя Колоколами. Конную тропу Петруша знал хорошо. Ранний вечер предвещал дьякону скорый отдых. Подвязав тесьмой до колен длиннополую рясу, чтобы не путалась в грязи, священнослужитель быстро вышел на указанную седловину. Впереди, внизу под горой, клубился дым печных труб. До старательского поселка было рукой подать: «И двух молитв не дочитать! Голос люди услышат». Довольный Петруша троекратно осенил себя крестом праведника, ступил было шаг вперед, да так и остолбенел. Из тайги на задних лапах перед ним вышел «огроменный черный медведь». Довольно прищурив подслеповатые глазки в лучах заходящего солнца, хозяин тайги нес в своих лапах перед собой разбитый улей деда Ворогова. Слизывая змеиным языком со стен ящика сладкий мед, зверь не видел человека, поэтому подошел к Петруше на расстояние верного прыжка.
Страх и запутавшаяся некстати в ногах ряса обрекли священнослужителя на «древь тщедушную, в камень облаченную». Не смея ступить и шагу, Петруша стал проворно осенять себя рукой многочисленными крестами. С посиневших губ сорвалась первая молитва во спасение души. Не ожидавший встречи с человеком медведь присел на пятую точку, выставил уши, вскинул ресницы и вывалил губу от удивления. Необычный вид человека, ряса, запах ладана и вкусного воска доставил зверю глубокий интерес. Певучий голос Петруши — наслаждение.
Так продолжалось долго. Медведь сидел, откинув в сторону теперь уже ненужный улей. А Петруша читал молитвы. За первым обращением к Богу последовало другое, третье, четвертое, пятое. Едва «сибирский соловей» прекращал песнопение, медведь тут же вставал на задние лапы, недовольно хрюкал и скалил клыки. Когда из трепетных уст дьякона слетало следующее слово, зверь успокаивался и опять присаживался, сложив лапы на груди.
В одночасье прочитав содержание Молитвослова, Петруша перешел на песнопение. Воспаленное сознание хаотично вспоминало залихватские куплеты народного фольклора, яркие, забористые частушки и даже хулиганские песни. Громкий, настойчивый голос взывал к помощи: может, люди услышат! Трепетное сердце порхало рябчиком: скоро ночь…
Вспомнив все, что он знал наизусть, Петруша вдруг было затих: может, хватит? Однако у медведя было другое мнение. Звуки тайги или лай собак он мог услышать всегда. А вот театр воспринимал впервые. Грозно оскалившись, зверь вскочил на дыбки, давая понять, чтобы дьякон пел дальше. Не зная, как быть в этой ситуации, Петруша стал читать знакомый репертуар заново. Медведь успокоился, опять сел. Концерт по заявкам продолжился.
Сколько так было, Петруша не мог вспомнить. Оценивая талант актера, медведь качал головой, махал лапами, скалился, растягивал в улыбке поросячьи губы, возможно, подпевая, томно стонал или, наоборот, не нравившийся стих обрывал недовольным хрюканьем. В какой-то момент «сибирскому Бояну» казалось, что хозяин тайги заснул. Но стоило ему сделать первый шаг к бегству, как тот подозрительно открывал глазки, недовольно скалился и закладывал на затылок уши. Изнемогая от усталости, в душе проклиная свою слабость к медовым запасам деда Ворогова, диакон Петр опустился на колени и продолжил читать псалмы и петь песни осипшим голосом. Так продолжалось до тех пор, пока не приехали Самойловы. Продолжая славить песнопениями некстати оказавшийся рядом обгоревший пень, Петруша не видел, когда и как ушел медведь, испугавшись собак и людей.
Рассказывая о своих ночных мучениях, дьякон Петр к концу своего повествования успел усугубить третью кружку чудесного напитка деда Ворогова. После чего медленно завалился набок и тут же захрапел безобидным сном праведника, свято исполнившего свой долг во искупление грехов медвежьей души. Таким его занесли мужики в купеческий дом золотопромышленника Подсосова, где он проспал на кровати за печкой двое суток кряду.
Сопоставляя медвежьи проказы, Михаил Самойлов сделал для себя соответствующие выводы. Судя по вывернутой наружу левой задней ступне, медведь был хромой, поэтому не мог вести полноценный образ жизни хозяина тайги. Трехлетний возраст и дефект лапы делали зверя изгоем медвежьего царства. Более сильные звери легко прогоняли его со своей территории. Единственным свободным местом под солнцем оказались окрестности старательских приисков Серебряного пояса. Вероятно, зверь привык к недалекому поселку, запахам человека и голосам, не боялся дыма, собак, шума и других нововведений цивилизации. Медведь хорошо знал характер человека, его привычки, используя все в своих целях. Каким-то непонятным, только одному ему известным чувством, знал устройство поставленных на него ловушек и капканов и не давался под выстрел.
На прошлой неделе Михаил Самойлов наконец-то первый раз увидел зверя издалека. По настоятельной просьбе населения избавиться от зверя медвежатник вплотную занялся охотой. Работать со своими собаками он пока не мог по причинам, о которых будет рассказано ниже. Нисколько не сомневаясь в успехе своего промысла, Михаил поступил просто: поставил на медведя капкан. Проквасив скотские внутренности, он увез их на коне за перевал, срубил примитивную двухстенку из жердей, подвесил в загородке приваду, а у входа насторожил капкан. Взвести крепкую пружину самолова с первого раза не получилось. Когда медвежатник давил на нее прочным, крепким стяжком (оглоблей), капкан выскользнул и захлопнулся. Так бывает, когда охотник настраивает самолов один. Тем не менее вторая попытка принесла должный успех. Установив капкан на земле, Михаил осторожно взвел его в рабочее состояние, поставил на входе в скрадок, замаскировал травой, мхом и спокойно уехал назад в поселок. Охотник уже видел медведя в капкане. Так было много раз. Но сегодня предчувствие его обмануло.
Выждав для верности две ночи, на третий день, закинув за спину ружье, медвежатник поехал за добычей на двух лошадях. Но каково было его удивление, когда он увидел зверя в новой, невиданной ранее никогда в своей жизни роли.
Переживая опыт предков, для безопасности Михаил Самойлов всегда ставил медвежьи капканы и ловушки на границе леса и поляны неподалеку от какого-то ручья. Таким образом, осторожно подъезжая с противоположной стороны ключа, охотник отлично видел состояние самолова с большого расстояния, но сам оставался не обнаруженным пойманным зверем. Течение воздуха по ручью относило запахи в сторону. Шум воды приглушал звуки. Деревья и кустарники скрывали охотника и лошадей. Михаилу было достаточно время и места, чтобы определиться с дальнейшими действиями.
В этот день все было так, как задумано. Медведь находился рядом со скрадком, топтался на месте и размахивал лапами. У Михаила сложилось полное подтверждение, что зверь пытается освободиться от капкана, он довольно улыбнулся, хотел спешиться, стал искать подходящее место, куда привязать лошадей. Однако в действиях хозяина тайги было что-то подозрительное, что заставило охотника присмотреться к нему более внимательно. Приложив ладонь ко лбу, заострив зрение на более долгое время, Михаил изумленно вздохнул: зверь был вовсе не в капкане! Более того, повторяя все его прошлые движения, старательно удерживая стяжок в лапах, он пытался… взвести капкан. Было непонятно, каким образом умный зверюга самостоятельно спустил самолов в нерабочее положение, захлопнул его железные дуги. Сам капкан сработать не мог. В этом Михаил был уверен. Но факт был налицо!
Представленная картина выражала на морде медвежатника то смех, то сожаление. Крепко схватив когтистыми лапами вагу, зверь становился на задние лапы, аккуратно накладывал дерево на пружину и осторожно, как это делал Михаил, наседал на нее. Вага скользила по железу, бесполезно соскакивала в сторону. Медведь опять поднимал стяжок и снова наваливался на жердь всем телом, однако пружины не раскрывались. У зверя не хватало ума поставить капкан на твердое место перед молодым кедром и для точки опоры затолкать один конец жердины в его корни. Было очевидно, что хозяин тайги со стороны наблюдал, как Михаил настораживал капкан позавчера, но все тонкости дела не заметил.
Настойчивости медведя можно было позавидовать! Он раз за разом поднимал и накладывал вагу на пружину капкана, который не хотел раскрывать свои цепкие челюсти. Так продолжалось десять, двадцать минут, до тех пор, пока у него кончалось терпение. Тогда зверь в ярости бросался на капкан, рычал, кусал, рвал когтями железо, злился так, что вокруг стонала тайга. Все же приступ ярости длился недолго. Излив на капкан свои эмоции, старательный мишка опять брал вагу и начинал все сначала.
Занятый своим делом, медведь не замечал Михаила. Лошади, слушая, что происходит на той стороне ключа, дрожали от страха, топтались на месте. Но специально приученные с детства к медвежьей охоте, они не выдали себя и хозяина даже вздохом. Зверь тоже не забывал о мерах безопасности. Иногда прерывая свое занятие, он замирал на месте, крутил головой, нюхал воздух, смотрел по сторонам, а успокоившись, опять брался за стяжок.
Размышляя, как быть дальше, Михаил тихо отвел коней назад, накинул уздечки на ветки деревьев, снял со спин животных торбы и, предупредив их молчать, начал осторожно скрадывать зверя.
До медведя у капкана было около двухсот саженей: для гладкоствольного ружья далеко! Чтобы сделать единственно верный выстрел, охотнику надо было пройти хотя бы восемьдесят шагов. Заранее предусмотрев все варианты своей охоты, Михаил наметил путь: добраться до густого ольховника у ручья, а оттуда стрелять. Внимательно слушая зверя, медвежатник начал подход. Когда медведь был занят, гремел деревом и железом, Михаил шел вперед. Едва он затихал, охотник останавливался в застигнутом положении. Встречный поток воздуха вселял в охотника надежду на удачу. Говорливый шум ручья приглушал его шаги. Солнце светило ему в спину, а медведю в глаза, что дополняло преимущества человека перед хозяином тайги.
От дерева к дереву. От куста к кусту. Под медвежью возню медвежатник быстро, но осторожно шел вперед. Иногда в просвете ветвей Михаил видел зверя, хладнокровно убеждался, что тот спокоен и не чувствует его присутствия, все так же занимается своим делом. Это подбадривало медвежатника. Охотник шел дальше. Вот и ольховый куст. Михаилу стоило найти в нем окно, достаточное, чтобы, верно прицелившись, сделать правильный выстрел. Он уже видел просвет. Ему стоило пройти вправо два или три шага, но тут все стихло.
Михаил замер, стараясь рассмотреть через густые кусты, что происходит там, у капкана. Опыт подсказывал, что медведь на некоторое время остановился, слушает окружающий мир, но очень скоро опять станет взводить капкан. Прошла минута. За ней другая. Третья минута показалась часом. Четвертая — днем. Пятая — вечностью.
Охотник стоял с приоткрытым ртом, слушая, что творится впереди. Густые листья не давали обзора. Пребывая в неведении, Михаил тешил себя мыслью, что вот-вот, и зверь опять загремит железом. Однако желанного звука так и не дождался. Полчаса… час… Ноги охотника затекли. Тело занемело. Руки устали держать готовое, со взведенными курками ружье перед собой на весу. Сознание наполнила твердая уверенность, что медведя на месте уже нет. Доверившись ему, Михаил осторожно ступил в строну, мелкими шагами дошел до просвета и убедился, что зверь ушел. Как неслышно и быстро передвигается хозяин тайги, медвежатник знал не понаслышке. Теперь уже не стоило надеяться, что зверь где-то рядом, прилег отдохнуть или думает, как взвести непокорный капкан. Было ясно, что он хватил его запах или все же услышал осторожные шаги.
Еще надеясь на встречу с медведем, неторопливыми шагами, стараясь не шуметь, готовый к выстрелу накоротке Михаил Самойлов приблизился к месту, где недавно был хозяин тайги. После тщательного, продолжительного расследования опытному следопыту предстала ясная картина последних двух дней. Охотник не ошибся. Позавчера, когда он готовил зверю западню, последний находился где-то неподалеку и видел все его действия. Когда Михаил ушел, медведь выждал еще положенное время, спокойно вышел из укрытия и внес в искусно устроенную западню свои изменения. Первым делом зверь спустил настороженный капкан: принес из ручья окатанный водой камень размером с собачью голову и бросил его на чуткие нитки насторожки. Дуги захлопнулись. Капкан теперь не представлял для медведя угрозы. Путь к приваде был открыт. Довольный мишка съел угощение с удовольствием, после чего стал настораживать капкан в своих целях. Трудно определить, какие коварные мысли мелькали в его голове. Скорее всего, в его голове роились примитивные мысли любопытства процесса. Медведи любят подражать людям. Или он желал стать охотником сам: хотел насторожить капкан на Михаила. Так это было или иначе, но на постановку капкана у зверя ушло все время, пока не вернулся медвежатник. За двое суток медведь укатал место так, будто здесь кочевники прогнали табун лошадей. Михаилу оставалось только догадываться, что могло бы быть, если бы примитивный ум зверя додумался воткнуть один конец оглобли под корень дерева и развалить железные дуги капкана.
Переживаниям Михаила Самойлова не было границ. Ему было понятно, что поймать медведя в капкан теперь невозможно. Как сложно устроить щемиху (за лапу между двумя стволами деревьев) или поставить петлю на тропе. Зверь понял, что на него идет охота. Он будет осторожным во всех подозрительных местах.
Взвалив на себя тяжелый медвежий капкан, Михаил вернулся к лошадям. Каково же было его возмущение, когда он не обнаружил животных на месте. Оказалось, пока он скрадывал медведя, тот обошел его стороной, вышел на его след сзади, испугал коней. Когда те убежали сломя голову домой, зверь не стал их догонять. Его любопытство привлекли большие торбы, приготовленные Михаилом под мясо. Изучая их устройство и крепость, медведь разорвал их на мелкие части и, оставшись довольным, ушел в сторону слушать ответную реакцию человека, которая не заставила себя долго ждать. Отборные ругательства Михаила Самойлова в свой адрес с критическим упоминанием медвежьих родственников до седьмого колена, зверь-проказа выслушивал с большой неохотой. Гавкающий голос человека с ружьем не походил на певучие стенания дьякона Петруши и не сулил ничего хорошего. Считая себя неправильно обиженным, недовольный медведь глухо рявкнул в горе в свое оправдание и степенно удалился восвояси.
Михаилу Самойлову ничего не оставалось, как, с кряхтением взвалив на плечи тяжелый капкан и цепь, тащить их до дому.
С этого дня поймать и убить медведя для Михаила Самойлова стало первым делом! Не мог найти себе покоя старый охотник. Приниженная слава медвежатника не давала ему покоя ни днем, ни ночью. Он чувствовал на себе усмехающиеся глаза соседей, проявлявших язвительный интерес к процессу промысла:
— Что, Михаил Северьянович, медведь, вон, всю поскотину кучами обложил, а тебе и дела нет? Когда же шкуру на раме растянешь? Бабы боятся за ягодой ходить.
День за днем охотник рано утром едет в тайгу с собаками. Поздно вечером возвращается. Старшего сына Артема с золотых работ снял в помощники. Однако результат остается начальным. Не могут собаки зверя взять, хоть волосы на себе дери. Странное дело творится с промыслом. Вязкие к медвежьей охоте псы Туман и Тихон неоднократно брали след зверя, тропят и гоняют его без лени, но остановить, скружить не могут. Не останавливается медведь, зажатый псами, как это бывает всегда с другими медведями. Прет напролом, не обращая внимания на укусы за штаны. Видно, тертый калач попался. Хотя и не старый. Когда медведь взводил капкан, Михаил издали хорошо рассмотрел молодого хозяина тайги. Средних размеров, лет трех-четырех отроду. Черный, с белым галстуком на груди. Сильный, выносливый, несмотря на вывернутую, ссохшуюся заднюю лапу. Хитрый, пакостный, как росомаха. Жалко, что у Михаила нет карабина. Тогда бы он пришелся кстати. Предлагали же много раз купцы карабин на собольи шкуры поменять. Так нет же: привык к своей «двадцатке» (гладкоствольное ружье двадцатого калибра). Всегда думал, что собаки остановят всякого зверя, удержат до выстрела. Ан нет, не всякого. «И что же это за медведь такой? Откуда явился? Кто же его напугал так, что собаки не держат? — раздумывал Михаил Самойлов долгими вечерами. — И как же его добыть-то? Каким способом?».
Не знал тогда Михаил Самойлов, не мог догадаться, что белогрудый медведь это тот самый медвежонок из Сисима. Сын большой медведицы, которая сломала его пополам. Что пришел он в этот край медвежонком по следам старательского каравана. А ум, хитрость и опыт набраны им не ради забавы. Что знает зверь черный характер человека, как все глухие таежные распадки. Что несет в своем сознании злобу мстительную с молодого возраста на запах ненавистной душегрейки, в которую его когда-то увязали, когда убивали мать. И на человека с бородой, кто сбросил его со скалы и повредил заднюю левую ногу.
Знать бы Михаилу Северьяновичу подобные обстоятельства, в промысле на медведя он мог поступить иначе. Стоило надеть ту злосчастную душегрейку Натальи Шафрановой (теперь Пановой) на себя, зверь сам бы пришел к охотнику. Однако до этих событий оставался еще большой промежуток времени.
Еще и еще раз перебирая в памяти все события, связанные с белогрудым медведем, Михаил Самойлов все чаще вспоминал рассказ отца и деда, когда в далекие времена у помещика Морозова на охоте собаки потеряли медведя. Покойный дед Михаил относил те события как связь с потусторонними силами. А потерявшегося зверя называл Богуном.
Давно нет деда Михаила. Двадцать лет назад умер отец Северьян. Михаилу Северьяновичу пошел седьмой десяток. В таком возрасте впечатлительное сознание может легко поверить в совершенство вселения в живые души сверхъестественных сил.
Может, и правда, в белогрудого медведя вселился Богун?
Перстень
Они приехали ранним утром, на рассвете. Еще невидимое из-за горы солнце едва успело покрасить в оранжевый цвет недалекие вершины возвышенностей Чирия и Конька, осветило густой, плотный туман, укутавший Серебряный пояс, разбудило пернатый мир тайги, но до поры оставило заветренный уголок тайги в покое и тишине. Дед Павел разводил костер. Его жена Соломея готовила крупы для утреннего завтрака. Григорий Панов проверял стреноженных лошадей. Анна Семеновна накрывала на стол. Гришка Усольцев носил в ведрах из ручья воду. Иван Панов проверял инструмент. Иван Мамаев выгребал золу из печи для обжига руды. Начинался обычный рабочий день.
Предупреждая хозяев о появлении посторонних людей, залаяли, бросились навстречу путникам собаки. Наши старатели оставили свои дела, подняли головы, собрались у домов. Дед Павел проверил ружье. Гришка Усольцев сходил в дом, вернулся назад, запахивая куртку.
Ждали недолго. Вон там, в густой чаще леса, за ветровалом мелькнули темные силуэты всадников. На чистое место выехали верховые на лошадях. На миг задержавшись, чтобы осмотреться, как лучше проехать между упавших стволов деревьев, люди направили коней прямо к ним.
— Тудрит тя через коромысло! — хмуро выругался дед Павел. — Ни дня, ни покоя от гостей нет. Опять кто-то прется… На нашу голову.
Он продолжал бурчать себе под нос, и это могло длиться неизвестно сколько времени, однако Иван Панов прервал взмахом руки.
— Погодь немного, — довольно улыбаясь, проговорил он. — Вроде как знакомое лицо!
Мужики присмотрелись внимательнее, тоже узнали передового всадника, который не замедлил приветствовать старателей на расстоянии:
— Здорово живете, уважаемые бергало! — устало, но радостно поздоровался со всеми Влас Бердюгин и, остановив своего коня подле коновязи, осмотрелся. — Вон, значит, где вы обосновались!
— Здоров можешь! — вразнобой отвечали ему мужики. — Знать, и до тебя слух докатился, раз сам пожаловал.
— А как же не слышать? — легко спешиваясь на землю, ловко прихватывая уздечку к коновязи, отвечал тот. — По всему уезду слава катится о новом месторождении. Только о вас и говорят: «Золото богатимое!». Вон, даже горный человек любопытство проявил, решил сам посмотреть на месторождение.
Артельщики с интересом посмотрели на спутников Власа. Двоих они знали раньше. Федор Посохов был в Сисиме, давал ружье для охраны золота. Гришка Берестов приезжал с Бердюгиным в Кузьмовку. А вот четвертого всадника мужики видели первый раз. Замыкая шествие группы, он не спешил присоединяться к хозяевам прииска. С любопытством осматриваясь по сторонам, горный человек своим видом и поведением вызывал у старателей подозрение. Черная, кожаная куртка, богатые яловые сапоги, на голове форменный картуз выказывали в нем человека при службе. Продолговатое лицо, высокий лоб, светлые, цвета соломы, волосы, глубоко посаженные голубые глаза выдавали в нем европейца. Строгие движения рук, ног, тела, манера общения с людьми говорили о культуре поведения. Без сомнения, он был образован, имел какое-то положение или должность. Спешившись позже всех, он подал повод своего коня Гришке Берестову, а сам представился:
— Андрей Иванович Шляйнинг. Штейгер Константина Ивановича Иваницкого.
Артельщики изумленно переглянулись.
— Немец, что ли? — почесал затылок дед Павел.
— Да, — улыбнувшись, подтвердил тот и дополнил: — Чистокровный.
— Ну! И гавкать не по-нашему можешь? — вышла вперед тетка Соломея.
— Говорить, — краснея, надевая на нос пенсне, поправил ее Андрей. — Да, говорить умею. Живу в России уже много лет.
— А что ж тебе у немцев не живется? — опять съязвила тетка Соломея. — Тутака у нас комары да снег. Небось, у вас такого нету.
— Цыц, баба! Хто тебе слово давал? — сдвинул на супругу к переносице брови дед Павел.
— А что ж? — не слушая мужа, продолжала женщина. — Небось, он к нам в тайгу не ради забавы приперся. Ишь, как глазки бегают! Ай, не правду ли я говорю?
— Остынь, сестра! — оборвал ее Григорий Панов. — Без тебя мужики разберутся. Лучше на стол накрывайте. Людей с дороги кормить надо.
Соломея что-то буркнула себе под нос, однако послушно отошла в сторону к женщинам. Мужики продолжали разговор.
— Каким ветром надуло? — обращаясь к Власу Бердюгину, довольно приглаживая бороду от предстоящей беседы, спросил дед Павел. — Давненько, одначесь, тебя не было. Почитай, с прошлого года. Ты же так просто в гости не ходишь. Знать, дело какое есть?
— Ну, дело не дело, а забота есть! — улыбаясь словам уважаемого старателя, присаживаясь на чурку, ответил Влас. — Запросто так по тайге не ходим, сам знаешь. Прежде всего, вот, человека познакомить привез, — указал на немца и повторился: — Константина Ивановича Иваницкого представитель. Слышали о таком?
— Как не слышать, — скрещивая на груди руки, подал голос Иван Мамаев.
— Большой туз по золотому делу! — кивнул головой Гришка Усольцев. — Есть такое дело. Земля слухом полнится… Знаем.
— Правда ли, что у него в Хакасии полсотни приисков? — с хитринкой посмотрел на Андрея дед Павел.
— Ну уж, полсотни… — с улыбкой ответил тот и, уважая почтенный возраст, обращаясь ко всем на вы, уточнил: — Это, уважаемые, полный наговор. Так себе… Несколько участков… Да по Черному Июсу рудник небольшой.
— Нудыть, себе, небольшой! — возмутился дед Павел. — Костя пудами золото за границей в карты проигрывает. А ты нам тут сказки на ночь рассказываешь!
Немец покраснел, волнуясь, снял пенсне, вытащил из кармана белоснежный носовой платочек, стал старательно протирать стекла. Штейгер хорошо помнил случай, когда Константин Иванович с супругой, пребывая за границей во Франции, в Париже, прислал старому хозяину телеграмму: «Проигрался в карты, прогулял деньги. Отец! Вышли пуда два-три золота на обратную дорогу». Понятным образом текст телеграммы из почтового отделения достаточно быстро распространился в определенном кругу золотопромышленников, дошел до народа и превратился в надлежащий повод для зависти: «Кому на Руси жить плохо…». Андрей понял, о чем сказал уважаемый старатель, и теперь думал, что ответить притихшим мужикам.
— Что же… так-с сказать… нам хозяйские деньги считать не рекомендуется, — собравшись с мыслями, наконец-то ответил немец, поднимая взгляд голубых глаз. — Наше дело — работа.
— Хороша работа: пальцем показывать да за это карманы деньгами набивать, — не унимался дед Павел. — А ты вот сам попробуй кайлой да лопатой землицу покидай!
— Что ж! Приходилось кидать, — спокойно ответил штейгер. — Я в третьем поколении горных дел мастер. Немало проб да замеров взял. Горное дело хорошо знаю. Пирит от самородка отличить умею. К вашему сведению, в рабочих бараках не один год жил, из одного котла со старателями кашу ел, вшей кормил да от холода мерз. На золотом руднике в Июсе первый колышек забил. И не надо, уважаемый, меня знаниями корить. Я денег от хозяина немногим больше вашего получаю. У меня, кроме дела да работы, еще семьи нет — некогда! — все больше заводился Андрей. — А то, что на мне сапоги яловые, не значит, что я от народа далек. И не моя вина в том, что я здесь. Хозяин меня отправил, вот я и приехал.
— Ну, будя вам, глухари! — осадил их Григорий Феоктистович. — Чего затоковали? Копалуху не поделили? Дык, вроде, лето на дворе, — и с намеком, — что в распыл идти? Ты, Павел Ермилович, вожжи-то отпусти. Что на человека насел? Он человек подневольный. Куда хозяин показал, туда и поехал. Какая разница, если кто другой вместо него бы был? Золото наше оно сейчас у всех на виду… — после некоторого раздумья. — Знать, Костя Иваницкий на наш прииск лапу наложить хочет?
— Какую лапу? — удивленно выглядывая из-под очков, не понял немец.
— Ну, значит, месторождение к рукам прибрать, — сухо поправил старшего артельщика Гришка Усольцев. — Своего мало…
— Это вы уж, граждане, слишком! Что значит прибрать? Константин Иванович просто просит у вас разрешения взять пробу грунта, — засуетился немец.
— С какой такой целью? Кирпичи из суглинка обжигать? — съязвил дед Павел. — Али, может, картошку тутака садить задумал?
— Ну, это вы, граждане, зря! — обиделся штейгер, однако тут же выправился. — Сначала надо уточнить содержание золота, а уж потом что-то говорить. Может, вы здесь по пустому месту лопатами месите. А на слуху только одни разговоры.
— Какие уж тут разговоры… Зря шаромыги не полезут. Два патрона осталось, все сожгли, бродяг пугая, — глухо отозвался Гришка Усольцев. — Кажон день — война. Не знаем, как быть. То ли золото мыть, то ли по столбам ходить. От лихачей залетных никакого продыху нет.
— У вас документ на земельный отвод есть?
— Что толку с документа? Здесь тайга, медведь — хозяин. У нас слово крепче, чем бумага. А на такой куш и слова нет.
— Охрану надо выставить, — посоветовал немец.
— Охрану? Каку таку охрану? — опять затоковал, распаляясь, дед Павел. — У нас мужиков, вон, шесть душ. Каждый на учете. Одному бегать по межевым столбам недосуг: враз морду набьют, только слово поперек скажи! Шаромыги — народ отчаянный. Могут и пулю в лоб пустить.
— Так что же вы делаете? — отрешенно поинтересовался немец.
— А ничего не делаем. Работаем, пока работается. На наглецов внимания вроде как не обращаем. Всем, кто нахрапом лезет, тогда гурьбой поднимаемся.
— Да уж, ситуация… — после некоторого молчания подвел итог штейгер, на этом разговор прервался.
Женщины позвали на завтрак. Все дружно поднялись, расселись вдоль длинного стола. Хозяева по одну сторону, гости — с другой. После короткой молитвы те и другие молча взялись за ложки. Немец достал фляжку:
— Это Константин Иванович прислал. Коньяк-с. Так-с, сказать, для знакомства.
— Души хочет размягчить, чтобы сговорчивей были? — грубо отрезал Григорий Панов. Обрыдь! До вечера — никаких! Работы много. Убери!
Штейгер послушно убрал спиртное. Мужики молча ударили ложками по тарелкам.
После окончания трапезы все отошли к костру на непродолжительный перекур. Курильщики забили трубочки. Остальные смаковали из кружек чай с леденцами, выложенными на стол щедрой рукой немца. Дети сосали сладкий, прессованный кусковой сахар. Женщины хвалили сдобные, маковые сушки. «Задабривает… — делали вывод артельщики. — Знать, дело серьезное будет».
Мужики степенно сидели у костра, обсуждали какие-то новости. Немец терпеливо ждал. Когда пришло время для работы, Влас спросил за штейгера:
— Что же, господа бергало! Разрешите ли вы горному мастеру на своем участке пробы грунта взять? Или как?
— А ты от этого дела какой интерес имеешь? — за всех поинтересовался Григорий Феоктистович. — Может, сам желаешь в долю войти?
— Нету у меня с ваших прибытков никакого интереса, — глухо ответил Влас Бердюгин. — Золото я мыть не собираюсь. Здесь другая зависимость. Мы с Константином Иваницким давние знакомые. Не сказать, что друзья. Однако во многих моих делах он мне значительную помощь оказывает, — и недвусмысленно посмотрел на собеседников. — Думаю, вы понимаете, о чем я говорю.
— Догадываемся, — сухо вставил слово Гришка Усольцев.
— Так вот. С его стороны я всегда поддержку имел. Как финансовую, так и физическую. Костя не раз мне помогал людьми. А однажды сам участвовал в облаве на разбойников. Надо отметить, отважный мужик Костя, хоть и барин. В ответ ни о чем не спрашивал. Знал, что дело нужное — беззаконников выявлять. На его приисках в Хакасии тоже зла немало, сами понимаете. Люди в тайге, как и у вас, теряются. Мужики ни за что гибнут. Ну а тут случай представился. Узнал Костя, что мне дорога к вам намечается, приехал с просьбой быть проводником. Вы уж простите меня, согласился я. Хотя, рано или поздно, он сам сюда дорогу нашел бы.
— Да что там… — вразнобой отозвались артельщики. — Какое простите… понимаем… может, и правильно сделал, что человеку не отказал.
— Так, каков же будет ваш ответ? — подскочил с чурки немец. Ему не терпелось как можно скорее начать сбор проб, и это желание светилось в его глазах.
— Так что, мужики? — после некоторого молчания спросил у своих старателей Григорий Панов. — Разрешим немцу место посмотреть?
— Что уж тут… пусть смотрит… какая разница, все одно без спроса в стороне пробы возьмет… Лучше уж пусть на глазах, чем втихаря, — опять же вразнобой глухо согласились старатели, и на этом вопрос был исчерпан.
— Делай свое дело! — дал конечный ответ Григорий Панов.
Штейгер сорвался с места, стал суетливо ходить по поляне, не зная, с чего начать. Потом, как будто собравшись с мыслями, взволнованно спросил:
— Можно я свежий шурф ударю, где сам место выберу?
— Ишь ты! Хитер, росомаха! — язвительно вытянул губы трубочкой дед Павел. — Запусти медведя на пасеку, он во всех ульях побывает.
Однако разрешение на работы немец получил. А к тому же уговорил Федора Посохова и Гришку Берестова помочь ему в разработке вертикальной выработки. Соратники Бердюгина сначала неохотно отозвались на его просьбу, ссылаясь на усталость после ночного передвижения. Исход положительного результата решила пузатая фляжка со спиртом, которую немец обещал Федору и Гришке после завершения работы. Взяв кайлу и две лопаты, сплоченная троица пошла прочь от начатых разработок. На что дед Павел не опоздал с новым изречением:
— Куды поперлись? Вы бы еще, вон, на гору пошли… — и указал пальцем между двух кедров. — Копайте тутака, рядом. Тут везде золото есть!
Оставшись всемером — Григорий Феоктистович, дед Павел, Иван Мамаев, Гришка Усольцев, Василий Веретенников, Иван Панов и Влас Бердюгин — мужики ненадолго замолчали, ожидая команды старшего начать работы. Но Григорий Панов тянул с решением, ожидая продолжения интересного разговора. Не дождавшись от гостя слова, он задал наводящий вопрос:
— А ведь ты, Влас, к нам не зря приехал. Ты коня просто так не гоняешь. И штейгер этот только попутчик. Знать, дело срочное назрело.
— Ты прав, Григорий Феоктистович. Не просто так я здесь. Сотни верст по тайге да перевалам, таясь от дороги и любопытного глаза, свой след держал, — поочередно внимательно посмотрев в глаза каждого, кто здесь был, подтвердил Влас Бердюгин. — Дело у меня к вам большое, требующее скорого действия.
Мужики насторожились, чувствуя в его словах нарастающую тревогу, которая неприятно холодила сердца и души людей тайги. Все знали: если Влас говорит таким тоном, значит, где-то опять случилась беда или назревает какое-то горе. С течением времени у людей тайги отдаленных глухих приисков к Власу прижилось проверенное прозвище — Бедовый. Старатели — народ твердый, уверенный, в своих решениях справедливый. Любое слово на вес золота. Если прозвали Власа таким именем, значит, тому есть основательные причины.
— В том мы не сомневаемся, — подготавливаясь к серьезному разговору, покачал головой дед Павел. — Если речь такую завел, знать, опять какая затея будет.
— Верно, — прищурив проницательные зеленые глаза, подтвердил Влас. — Только прежде всего хочу вам я одну вещь показать.
С этими словами Бердюгин полез во внутренний карман своей куртки, возможно, специально вызывая у собеседников нетерпение и любопытство, долго там что-то искал, вытащил тряпочку, медленно развернул ее на своей ладони и наконец-то представил удивленным глазам большой золотой перстень с вплавленным в него граненым темно-голубым камнем.
Безропотное, восхищенное молчание, длившееся на лицах изумленных артельщиков продолжительное время, дало настоящую оценку дорогому украшению. Люди тайги, подавляющую часть своей жизни отработавшие на промысле золота, редко видели настоящее искусство, производимое ювелирными мастерами из их сырья. А может, и никогда. Обычный, рядовой старатель и его слабая половина в лучшем случае имели простые, большей частью самокатаные украшения из серебра. Дешевые кольца, примитивные сережки, редко браслеты, еще реже ожерелья были показателем положительного благосостояния семьи. Изделия из золота считались непозволительной роскошью. Люди, привыкшие жить, существовать за счет благородного металла, не могли себе позволить носить то, что они видят каждый день. Это слишком дорого. Украшения из золота — отличительная роскошь купцов, золотопромышленников, кто умело наживается на перепродаже и больших объемах добычи благородного металла.
Золотой перстень с камнем, представленный Власом, имел гораздо большую цену, чем сережки ручной работы в ушах Клавдии Стелькиной. Нет! Больше того, гордую супругу Мишки, вероятно, хватил бы сердечный приступ от небывалой красоты. Изящной работы, толстой накатки напальник, широкое место для посадки камня, резные, наплавленные в форме лепесточков рисунки придавали перстню восхитительный вид. Камень — о, да! О камне можно было говорить многое. Прозрачный, темно-голубой цвет придавал ему неповторимую окраску опрокинутого в озеро неба. Овальная, вытянутая форма имела многочисленную мелкую огранку. Внушительный размер был сопоставим с яйцом дрозда. Тонкие линии огранки, игра цвета, глубина образного пространства камня измерялись изысканной прелестью. В представленном украшении, без всякого сомнения, проявлялось высокое мастерство ювелира, выполнившего свою работу с душой. Было нетрудно догадаться, что перстень с бирюзовым камнем стоит очень дорого, а его обладатель имеет или имел высокую степень состоятельного положения.
— И где взял? На дороге нашел? — наконец-то выправившись с чувствами, как всегда, подшутил дед Павел.
— Да нет же. Такие вещи на дороге не валяются, — глухо ответил Влас. — Однако копай глубже.
— Как это, глубже? — удивленно пожал плечами Григорий Панов. — Тут сразу видно, кольцо, видать, фамильное. Не иначе как с руки какого графа или даже придворного министра. За Каменным поясом такие перстни не носят. У наших губернаторов вкусы куда меньше.
— Это верно. «Нашим» до таких украшений, как до Пекина на четвереньках. А кольцо, верно, видать, фамильное. Вот тут, на внутренней стороне, буковки есть: Т, А, Н. Дальше — вероятно, год изготовления: 1786. Знатный перстень! Редкий.
— Ну, год это понятно. А вот что за буквы? Кто бы это мог быть? — задумчиво произнес Василий Веретенников, как будто знал всех светских ставленников России того времени.
— Вот уж, докумекал! — подпер руками бока дед Павел. — Ты что, со знатью того времени ручкался? Али сам царь у тебя совета спрашивал?
— Нет, — подавленно ответил Василий. — Просто интересно знать, кто бы это мог быть.
— И как он, перстень, в Сибирь попал, — добавил Гришка Усольцев.
— Кто хозяин, мы, конечно, не узнаем. Может, время подскажет, и то навряд ли, — пуская перстень по кругу на осмотр старательских глаз, логично высказал Влас. — Как он здесь очутился, остается только догадываться, — многозначительно посмотрел на собеседников. — А вот как он в моих руках оказался, думаю, вам будет знать очень интересно.
Ко всеобщему вниманию мужиков тут же присоединилось нескрываемое любопытство женщин. Они слышали весь разговор, увидели перстень и тут же окружили небывалое зрелище с должным вниманием. Едва перстень перекочевал в руки деда Павла, Соломея выхватила его из рук мужа и, как сорока, быстро примерила украшение на свой палец. Дед Павел возмутился поведением жены, однако все было бесполезно. Женщина отскочила под защиту слабой половины и, не обращая внимания на разгневанного супруга, стала любоваться произведением искусства. Томительные возгласы «ох», «ах», «красота» летели из уст каждой старательницы, кто лицезрел перстень своими глазами. Вернуть его назад в ту минуту не представлялось возможности.
— Пусть посмотрят, — с улыбкой отвечал Влас Бердюгин, обращая внимание мужиков на себя. — Когда еще представится случай… — и вернулся к главному: — Так вот. О чем я говорил?
— Как перстень к тебе попал, — напомнил ему Иван Панов.
— Да. А в мои руки он попал от тайного агента сыскной полиции города Красноярска, — с этими словами Влас сделал многозначительную паузу, чтобы всем было понятно, как «высоко и далеко» зашло дело.
Мужики притихли, плохо соображая, в какой круг общения их занесла нелегкая. Дед Павел в испуге перекрестился. Другие побледнели. Кто-то от волнения закашлялся в кулак.
— Ишь ты… — подбирая слова, только и мог ответить Григорий Феоктистович. — Знать, ты и «там», — показал указательным пальцем на небо, — бывал?
— Нет. Там я не бывал, — хладнокровно ответил Влас. — Перстень мне передали. Через третьи руки уже здесь, в Минусинске. Кто передал, я вам не скажу. А вот историю его путешествия, думаю, рассказать вам следует.
— Расскажи… расскажи… — обостряя внимание, просили старатели и затихли, ловя каждое слово Бедового.
Изъяли этот перстень в городе Красноярске у некой воровки под именем Шустрая. Как мне рассказывали, — усмехнулся. — Весь мир в итоге заканчивается на женщинах. Так вот. Забрали перстень у Шустрой во время обыска, когда та хотела его продать за лакированные дамские сапожки. Понятно, что Шустрая оказалась умом недалека, хотя лицом прелестна и телом игрива. Не знала она настоящей цены перстню, если хотела поиметь только лишь модную обувку. Ну да разговор не об этом. Когда взяли у Шустрой перстень, сразу стали интересоваться, откуда он, как попал в руки. Видать, «там» хорошо знали ее воровские наклонности, поэтому не согласились со слезливыми доводами о фамильной наследственности и бабушкином подарке. Не знаю, какими методами убеждения действовали тайные сыщики, а только поведала Шустрая им любопытную историю. Оказалось, что украла она этот перстень в номерах у какого-то богатого лиходея, который представился ей золотопромышленником. В противоположность короткому, недальновидному уму у Шустрой оказалась отличная память. Познакомились они в ресторации. Золотопромышленник тот перед Шустрой деньгами шалил, сладости да вино дорогое покупал. Однако в итоге сам напился. Потом, когда они добрались до номера, у него вообще язык развязался. Золотарь намекнул Шустрой, каким образом он золото добывает: пулю в лоб, а тело под колоду. Хвалился, что связи большие имеет, везде все предупреждено, известно. Что «красного» (кровавого) золота ему на всю жизнь хватит. Но еще больше будет! Потому что дело большое предстоит. Шустрая, как полагается, из себя принцессу лепила: «Только я одна хорошая, другой нет в России. Окончила институт благородных девиц. Что, мол, в ресторацию я первый раз в жизни попала, случайно. Подруга меня пригласила, а сама не пришла». Видно, золотарь верил ей, потому что обещал увезти в Париж, как Иваницкий ездит. Деньгами хвалился. И перстень этот ей показал. В итоге под утро золотарь уснул, Шустрая ему карманы вывернула и ушла. А через две недели с этим перстнем попалась. Понятно, что срок прошел немалый. В полиции воровке верят, что след затерялся. Золотарь тот как в воду канул. Никакого заявления в полицию о краже не поступало. Однако Шустрая золотаря хорошо запомнила, все лицо и тело до тонкости обрисовала. И адрес подкинула. Золотарь тот из Минусинского уезда. В разговоре часто упоминал о Серебряном поясе. А когда перстнем хвалился, высказал незабываемую фразу, что, мол, «Это нас Кузьма накормил!».
Влас замолчал, внимательно разглядывая лица слушателей, определяя по каждому степень значимости рассказа. Мужики молчали, переосмысливая информацию. Такого поворота событий они явно не ожидали. Бандит проявил себя, но тут же ускользнул, как налим в теплой воде. «Поймать бы да повесить на кедре по старым старательским законам, — думал каждый из них. — Чтобы другим неповадно было». Однако преступник — не простой бурундук, которого можно приманить из норки свистулькой. Это был настоящий, обнаглевший зверь. На такого надо вабу! Вероятно, он был не один. По Серебряному поясу шалила группа, у которой были свои уши и наводчики. Поймать зверя было непросто. Но возможно. Вероятно, Влас Бердюгин уже определился с действиями. Иначе сюда бы не приехал. Бедовый никогда не появляется напрасно. Значит, в голове его существует какой-то план. А артельщики должны сыграть роль исполнителей.
Большую степень удивления на старателей произвела тайна бирюзового перстня. Со слов того золотопромышленника, последний хозяин жил в Кузьмовке. Кузьма — так просто и понятно называли свой старательский поселок все золотари округи. На прииске проживают человек двести. Каждый знает друг о друге все. Так или иначе в разговоре под влиянием алкоголя, из хвастовства перстень мог проявить себя как украшение. Иначе быть не может.
Так и не дождавшись от артельщиков какого-то вразумительного ответа, Влас продолжил основную часть своего познавательного расследования. Опять же залезая в свой внутренний карман, он вытащил аккуратно свернутый плотный лист бумаги, развернул его, представил нарисованный простым карандашом портрет:
— Вот он, тот самый золотопромышленник. Таким его обрисовала воровка Шустрая.
Мужики и женщины впялились на лист бумаги. Графический портрет поплыл по круг из рук в руки. Густые, прямые, русые волосы. Вытянутое, продолговатое, под штыковую лопату, лицо. Низкий, придавленный лоб. Острый, прямой нос. Глубоко посаженные, маленькие, рысьи глазки. Тонкие, прямые губы. Черная, пышная, округлая борода. Нарисованное лицо человека можно было отнести к классу обыкновенных старателей, однако тревожный, хищнический, тяжелый взгляд, видимое напряжение лица выдавали в нем человека с тяжелым непростым характером.
— Нет, одначесь, не видели такого… не встречал… не было… никогда… — внимательно посмотрев на изображение, говорили старатели.
Женщины тоже отрицательно качали головами.
— Я его видела! — вдруг раздался взволнованный голос.
Будущая мать, несмотря на недомогание, давно вышла из дома, стояла рядом, рассматривала перстень и теперь держала в руках перед округлым животом рисунок с портретом.
— Да, видела, — присмотревшись к лицу более внимательно, подтвердила Наталья Панова. — Это он был там… тогда… на скале в Сисиме.
— Это точно? — подскочил с места Влас Бердюгин. — Посмотри лучше, может, ошиблась…
— Где уж тут ошибиться? Он и есть. Как тебя помню. Точно он! — еще раз повторилась будущая молодая мать, возвращая рисунок назад. — Он еще тогда повернулся назад, на коня смотрел, слушал. Я в пихтаче стояла. Как не помнить?
— А потом больше ты его нигде не видела?
— Нет. Больше ни разу.
— Вон значит как! — морщиня лоб, задумчиво протянул Влас. — Теперь это многое проясняет.
— Что проясняет?
— Что Шустрая не врала, говорила правду. Что золотарь тот, бандит, правда, есть. И перстень из Кузьмовки. Только, вот чей он?
Задав еще несколько пространных вопросов, Влас, сославшись на усталость после ночного перехода, попросил отдыха. Он уложил перстень и рисунок назад в карман, тяжело поднялся, позвал Григория Феоктистовича:
— Укажи мне место, где можно спать.
Тот услужливо позвал в дом, но Бердюгин отказался:
— Нет. В доме душно. Да и не могу я в стенах, на воле привык. Я лучше вон там, под кедром, в спальнике. Проводи меня.
Григорий Панов вынес из избы одеяло, пошел с Власом в сторону. Остальные артельщики начали земляные работы. Женщины, подростки и дети занялись своими обязанностями. В трудовом, дружном коллективе спать некогда. Даже пятилетний Костик Веретенников носит из ручья небольшим ведерком воду в баню: после работы старатели моются каждый день.
Отдалившись на расстояние, оставшись наедине, Влас осмотрелся, пригласил Григория Панова к разговору:
— Думаешь, я перстень зря привез да женщинам твоим показал?
— Не знаю… — задумчиво ответил Григорий Панов. — Если так сделал, знать, умысел какой-то есть.
— Правильно кумекаешь, — улыбнулся Влас. — Расчет у меня на то особый есть. Женщина, она как? Что на уме, то на языке.
— Не у всякой, — усмехнувшись, противоречил старший артельщик. — Одна по ветру разнесет, а другая каплю воды изо рта не уронит.
— Это верно, — остался доволен Бедовый. — Да только в этом случае надобно, чтобы слух о перстне себя в поселке проявил. Обязательно! Скажи своим женщинам, чтобы как можно больше про перстень болтали. Хочется верить, что хозяин перстня объявится. Очень уж мне интересно знать, при каких обстоятельствах он от хозяина в руки того золотопромышленника перешел. Но не менее важно, к кому он перешел. Если мы узнаем имя последнего хозяина, то появится ниточка, которая нас выведет на след убийц, — с этим словом, привлекая внимание, Влас поднял указательный палец, многозначительно замолчал и внимательно посмотрел Григорию в глаза. — Правильно ли я думаю?
— Что тут сказать? — пожал плечам Григорий и похвалил Бедового: — У тебя, Влас, не голова, а сама мудрость! Я, мобуть, до такого не додумался.
— Ну, уж ты хватил! — смутился тот. — Тут не я один думал. Тут дело серьезное. Здесь власти, тайная полиция, казаки особый интерес имеют. Есть сведения, что бандиты, промышляющие разбоем на большаке, и здесь, в тайге — одно лицо. А это уже дело государственной важности. Специально для этого дела из столицы опытные головы призваны. Не более как три дня назад в городе тайное собрание было. И вот значит, что придумали.
С этими словами Влас осмотрелся по сторонам — не слышит ли кто — взглянул на деревья и, лишь полностью убедившись, что они одни, негромко продолжил.
— Здесь ваш новый прииск как раз кстати. Молва о богатом золоте далеко катится. Понятно, что бандиты тоже уши навострили. По нашим предположениям, здесь должен скоро «засланный казачок» появиться. А может, он уже здесь! — посмотрел Григорию прямо в глаза. — Много ли в последнее время к вам гостей жаловало?
— Много! — глухо подтвердил Григорий Феоктистович. — Кажон день кто-то прет. Одних знаем, других первый раз видим. Кто наглостью берет, на участке, не спросясь, роются. Иные проходом идут. Сам видел, какую тропу натоптали.
— Это верно. Дорога к вам, как на большаке, — усмехаясь, подтвердил Бедовый. — Теперь вспомни, кто больший интерес к старательскому промыслу проявлял? Это надо все записать. Мы с Гришкой Берестовым сегодня в ночь уедем. С вами Федор Посохов останется, он грамоте обучен, все наши дела письмом подтверждает. А теперь о главном! — Влас стал серьезным, суровым, почти грозным. — Дело в управлении замыслили такое. Помнишь, случай на Чибижеке был, самородок в два пуда нашли, а другой вполовину меньше?
— Как же не помнить! Знатный случай был, подфартило мужикам, — покачал головой Григорий Феоктистович блеснувшими глазами. — Каждый старатель о таком богатстве мечтает.
— А мы мечту эту в дело воплотим.
— Как это? — немало удивился опытный артельщик.
— На словах, — дополнил Влас. — Надо по округе слух пустить, что вы, вроде как, подобный самородок нашли. Как это сделать, мы подумаем. Для достоверности я вам привезу голову свинца, килограммов на двадцать. Мы его обстучим молоточками, художник есть, он его в золотой цвет покрасит, чтобы похож был. Это в случае того, чтобы можно было для подтверждения любопытным показать.
— Для какой такой надобности? — все еще не понимая, к чему клонит Бедовый, недоумевал Григорий Панов.
— А вот в этом заключается самый ферт, — опять поднял для внимания палец Влас. — Когда самородок будет, все будут знать, что вы его когда-то на продажу повезете. Ну, вроде как, помимо казны государственной купцам сбыть желаете. Вы люди вольные, сами себе хозяева, бумага на земельный отвод есть. Так вот! Слушай далее. А когда и куда везти, здесь дело тонкое. Разным людям надо по-разному говорить. Отсюда три тропы ведут, сам знаешь. Одна на Минусинск. Вторая, через Сисим, на Красноярск. Третья, через Саяны, в Китай. Договор при посторонних надо будет вести как бы случайно, вроде обмолвились или проговорились. А может, здесь лучше кому пьяным представиться. Для точной достоверности хватит нескольких слов: повезем в ночь туда-то или в другое место. Чтобы слушатель не заподозрил подвоха, а принял все за чистую монету. К тому времени мы силы подтянем. С карабаевцами договор есть, они помогут. В тайной полиции своих стрелков тоже хватает. Надо будет организовать маленький обоз в две-три подводы, четыре или пять человек, не более. Сзади, на расстоянии видимости, еще один обоз пойдет: стрелки, переодетые под селян. А за вторым обозом верховые поедут. Когда бандиты нападут, второй обоз со стрелками подоспеет на помощь. А за ними — казаки. Как тебе такой план?
— А кто же первым обозом пойдет?
— Вы. Вас будем просить, для пущей убедительности. Тебя за старшего поставим. Иван, Гришка Усольцев, Василий Веретенников, Иван Мамаев… Думаю, деда Павла по годам брать не следует.
— Так, что же получается, вроде как нас утками подсадными пускать будете?
— Вроде так выходит, — сурово подтвердил Влас. — Иначе — никак! Дело серьезное предстоит. Боишься?
— Только дурак не боится. А ну, как они сразу стрелять начнут, без упреждения?
— Не думаю, что стрельба начнется сразу. Им убедиться надо, кто куда едет. К этому, хочу добавить, вы тоже при оружии будете. Каждому револьвер дан будет, заранее стрелять обучим. Из управления предписание есть: сразу стрелять на поражение. К тому же у вас опыт есть. У Гришки Усольцева свой наган имеется.
— Ты откуда знаешь? — похолодел сердцем Григорий Панов.
— Знаю. Земля слухом полнится! — усмехнулся Влас Бердюгин. — Я много чего знаю, да помалкиваю.
— Вот те кузькин ферт! — не зная, как быть, развел руками Григорий Феоктистович. — Что же, выходит, ты знаешь про калач?
— Выходит, знаю…
— Кто ж такое мог рассказать?
— Ну, об этом тебе знать не надо. Что было — то было! Вы себя защищали из необходимости. Здесь, правда на вашей стороне. Не все же бандитам топорами махать. Надо им когда-то отпор давать. Кабы, были все такие смелые, как Гришка, Иван, Васька да дед Павел, грабежа на дорогах не было. Более того скажу, мужики в тот день большой урон разбойникам нанесли. Дружки ихние до сих пор следов найти не могут, как все случилось. Они думают, что тут казаки шашками помахали. А на простых мужиков подозрения нет.
— Может, ты знаешь, как молодуха из могилы выбралась?
— Может, и знаю, — зевая, усмехнулся Влас. — Только сказывать тебе об этом сейчас не буду. Потом, если случай представится… Ну да ладно. Что из пустого в порожнее переливать? Разговорами дело не сдвинешь. Ты своим мужикам обскажи, какое дело намечается. Готовьтесь! — посмотрел вокруг себя. — Женщинам говорить не следует, шум начнется. Ихнее дело разговор по поселку пустить про перстень. Может, хозяин отыщется. Ну да ладно. На этом разговор прекратим, — укладываясь в спальник. — Мы сегодня в ночь уедем, а через дней пять вернемся. К тому времени Федор все бумаги в порядок приведет. Тогда и начнем, помолясь, — перекрестился троекратно. — Все! Оставь меня. Усталость с ног валит, — ткнулся головой в куртку и, засыпая, тяжело задышал себе в кулак.
Читать бесплатно другие книги:
