Серебряный пояс Топилин Владимир
— Да, так и сказал, — подтвердил рассказчик. — Вот, думаю, ситуация! Тут уж ничего не скажешь: наши пострелы, точно! Что делать? До Кости Дягова далеко, где-то за прилавком костер жжет, кашу варит. А эти сейчас уйдут. Что замыслили, понятно, опять кого-то на тропе караулят…
— Нам потом сказали, что в ту ночь из Петропавловского прииска большую партию золота должны были перевозить, — перебил товарища Влас. — И откуда они только об этом узнали? — и Гришке: — Продолжай!
— Уйдут, сам себе думаю! Потом ищи марала по тайге, когда снега нет! Где они собираются устроить засаду? Дальше в щеках или в повороте перед займищем? В тайге ночь скоро. В темноте сразу засаду не обнаружишь. Можно самим на пулю нарваться. Если не пойти, мужики погибнут… Вот то-то и оно! Недолго я кумекал: затвор карабина с предохранителя снял да в последнего выстрелил.
— Стрелок из тебя хреновый, — с укоризной отметил Влас.
— Ну, что тут скажешь? — покраснел Григорий и опустил глаза. — Промазал… темно было… да еще под гору стрелял… коня убил, в шею попал.
— С пятнадцати шагов промазал! — опять вторит Влас. — Где это видано?!
— После выстрела те двое вперед рванули на лошадях. А этот завалился в кусты и, как заяц, назад, вниз по тропе поскакал. Я ему, стой, ору! Передернул затвор, еще раз выстрелил, только уже не видел куда: он в пихтаче скрылся. Те, что впереди, на лошадях по камням быстро ускакали. Всадил я в их сторону еще одну пулю, а что толку?
— Вот так и бывает, комар муху задевает! — с сожалением покачал головой Влас. — Учил вас, что всегда надо передового стрелять, чтобы дорогу закрыть. Тогда бы ты их мог всех положить! Такая возможность была… Все единым разом можно было решить. А ты в белый свет — как в копейку!
— Влас, ну, сколько можно? — обиженно перебил старшего Гришка. — Ну, мазила я, что теперь? До каких пор издеваться?
— Пока в копейку стрелять не научишься! — повысил голос Влас. — Вон, карабаевцы по ночам свечку гасят! Эх, дали бы мне пару таких человек, я бы горя не знал… — выплеснул наболевшее старший и надолго замолчал.
— Что… Что дальше-то было? — нетерпению отца и сына Пановым нет предела.
— Дальше?! — переспросил Гришка Берестов и после некоторого раздумья продолжил: — Дальше было вот что. Спустился я с карниза на тропу: конь каурый доходит, последние судороги по телу гуляют. Посветил я спичкой туда-сюда, осмотрел место: есть! Шапка-ушанка около коня лежит. Обронил впопыхах стреляный свой головной убор! А подобрать не успел, некогда было, надо было спасать свою шкуру. Господа убийцы точно думали, что на них засаду карабаевцы устроили, вот и разбежались по тайге. Пока я тут место рассматривал, Костя подбежал: что случилось? Я ему рассказал, как дело было. Мы сразу, не мешкая, погоню организовали за стреляным. За теми, кто на лошадях, идти бесполезно: ночь да снег — друзья разбойников! А вот того, кто пешком, можно было догнать, но и тут пухляк помешал. Поскакали я и Костя тропой вниз по реке. Иногда останавливались, под ноги светли спичками: есть след! Бежал стреляный впереди нас рысью, наверно, от страха в штаны наделал! Мы за ним. Да только не слишком быстро, потому что боялись, что лошади в темноте глаза сучьями выткнут. Здесь еще снег повалил, как из мешка. Вот уже впереди Каратавский прииск. След беглеца уходил в сторону, горой, где конь не пройдет. Мы напрямую, на прииск. Там наши ребята были, которые отправились в ночь за Власом. Влас в ту ночь на тропе у Каменной ямы следил за передвижением. А сами дальше, беглеца догонять. Знали, что он прииск обойдет через скалы и снова на тропу выйдет. Однако не тут-то было! Поднялись мы с Костей в перевал, а следов-то нет! Там спичкой светили, в другом месте — пропал беглец, и все тут. А снег валил, хоть глаза не открывай!
Нас в Сисиме тоже засыпало, — согласно кивнул головой Григорий Панов. — Вероятно, это была первая ночь большого снегопада! Он потом еще шесть дней валил. Мы едва из тайги с семьями вышли.
— Точно! Так! — поддержал его Гришка Берестов. — Эх, кабы у нас в ту ночь фонари были, мы бы его точно догнали!
— А он бы вас по одному перестрелял… — дополнил Влас Бердюгин. — У него с собой ружье было!
— Перестрелял или нет — это еще на снегу снежинка. А вот не догнали мы его — это уже беда! — покачал головой Гришка. — Вот так дело и произошло. Встретился я со всей троицей, да остановить не сумел.
— Эт-то уж точно, простофиля! Зачем тебе в руки карабин дан был? Ты тогда мог весь район освободить от бандитов в одну минуту! Тогда тебе честь и хвала, почет и уважение от всех старателей и властей, — Влас усмехнулся, — глядишь, крест бы Георгиевский получил.
— Может, и получил бы… Только на кой ляд мне крест? Когда бандиты убегли.
— Ладно, — обнадеживающее перебил его Влас. — Что теперь коромыслом по воде бить, когда ведро утонуло? У каждого бывают промахи в жизни, отслужишь!
— Отслужу, Влас! Как есть, перед всеми ребятами и старателями убиенными отслужу! И вину свою исправлю! — вскочил на ноги Гришка, осеняя себя православным крестом.
— Садись уж, перебил его старший. — Не пугай народ да собак. В нашем деле тишина — первейший успех! Будешь орать у каждого забора, не одну пару сапог износишь по тайге, пока поймаешь своих воителей.
— Так что дальше? — нетерпеливо спросил Иван у Власа о дальнейших событиях.
— Фу ты, — рассердился отец на сына.
Григорий Панов никогда не допускал, когда кто-то из младших перебивал его или рассказчика и, тем более, давал советы. Хоть и было Ивану двадцать пять лет, но он никогда не перечил отцу. Сейчас был тот случай.
— Где твое место, малый? — сурово просверлил взглядом Ивана отец. — Вишь, люди все по порядку рассказывают? Дойдет очередь, надо будет, все узнаешь!
Влас и Гришка Берестов удивились таким отношениям родственников, однако вида не подали. Стараясь сгладить невольно возникшее напряжение, Влас продолжил:
— Положение сложилось критическое. Полный конфуз или, как говорят девки, состояние хуже беременности. Понятно, что туда, — Влас указал пальцем на запад, — мы докладывать не стали. Всем бы не поздоровилось: зачем из казны хлеб едим? Решили все оставить в своей избе. Думаю, — старший посмотрел на Пановых, — вы тоже от себя мой рассказ не отпустите?
— Постараемся! — переглянулись старший с младшим.
— Вот значит как. Собрались мы быстро: что делать? Надо бы по горячим следам изыскания по приискам провести, пока стреляные не очухались. Понятно, что после Гришкиной засады они должны разбежаться, затаиться по одному, не общаться какое-то время. Но где и кого искать на приисках? Только по чибижекскому руслу работают больше двух тысяч человек.
Влас остановился на минуту, тяжело вздохнул, вспоминая тупик, потом осветился хитрой улыбкой:
— И все же зацепка была. У нас были убитый каурый конь, шапка убийцы, а это уже что-то. По прошлому опыту мы знали, что бандиты всегда нападали на тех, у кого было золото. Значит, среди них был кто-то знающий. Этот знающий жил где-то рядом, среди старателей. Последним в тайге потерялся ваш коногон Тимофей Калягин. Думаю, нет сомнений, что с ним произошло. Прошло немало времени, что-то бы было о нем известно, будь он живой… Вот поэтому мы на него упор сделали, так сказать, поставили на кон все наши надежды! Как говорят в картах, шансы невелики: из пятидесяти приисков выбрали один. И, как теперь оказалось, правильно сделали!
Ивану не терпится, крутится на месте. Влас рассказывает интересно, постепенно развивая сюжет, как захватывающую историю про беглых каторжников. Однако отец опять посмотрел на него строго, и сын притих, ожидая окончания развязки.
— Так вот, — продолжил Влас. — Сделали мы ставку на ваш приисковый поселок. Хоть и немного у вас здесь старательского люда живет… Сколько? — обратился к Григорию Панову.
— Если собрать всех вместе, — наморщил лоб тот, — то человек двести пятьдесят — триста наберется с ребятишками и бабами.
— Вот как? Триста человек — это уже не пойма Колбы, где работают двадцать мужиков. Есть где и среди кого затеряться! Значит, сделали мы выбор, распределили роли. А время исполнения как раз выпало на Покрова, когда весь прииск расчет получал. Так?
— Так, — соглашаясь с ним, качнули головами отец и сын.
— Приехали мы впятером, оказали уважение, в гости напросились за стол. Где во всеуслышанье я обвинил вас в смертоубийстве своего же коногона. Слова жестокие, ничего не скажешь. Жалко мне было вас, извините. Вот когда все кончится, я перед всей артелью с поклоном прощения попрошу! — заверил Влас, подавая Григорию сильную, жилистую ладонь.
— Да уж, надо заметить, ситуация вышла тяжелая! — усмехнулся тот, принимая руку. — Еще бы маленько, и вас из избы вперед ногами выкинули! — и посмотрел Власу глубоко в глаза. — Так, значит, все это наговор на нашу артель?
— Про вас, сисимских артельщиков, я сейчас с полной уверенностью могу заверить, что все это пустое. Среди вас убийц нет! Однако нет уверенности в том, что другие два не живут здесь, на Кузьмовке… А то, что приговор я произнес во всеуслышанье, так на то были причины. Я знал, что мои слова бабы по деревне быстро разнесут, и убийца, если он здесь, воспримет это как знак. Это был, так сказать, психологический трюк. Убийца не знал, что его каурый конь мертв. Но он помнил, что потерял шапку. Я во всеуслышанье заявил, что «с криком петуха каурый конь убийце шапку привезет!». Поэтому убийца был уверен, что его конь жив. А если конь жив и отбился от хозяина, куда он обязательно придет?
— Вернется домой! — с явным удовольствием подсказал Иван.
— Правильно! — довольно поднял вверх палец Влас. — После того, как бабы разнесли по поселку мои слова, и убийца узнал о них, он каждую ночь ждал, что за ним придут с конем. Для обострения ситуации мы специально гоняли по вашей улице Гришкиного мерина. Он у него смирный да ученый! — похвалил парня и его иноходца Влас. — Гришка выучил его на звук бежать: жалит клинок о ствол карабина, а тот бежит сломя голову. Как прибежит, Гришка ему за это кусочек сахара или еще какое-нибудь лакомство.
— Так вот откуда эти звуки! — поднял бороду Григорий Панов. — А потом мерин по поселку ночами бродил, старух да ребятишек пугал, — и засмеялся, но ненадолго. — А если пристрелили бы? Один мужик на образа крестится, другой курок взводит. Среди нашего брата смелых людей большая часть!
— Может, оно и так. Только ты сам посуди, кто будет в темноте в невидимую цель палить в поселке? В тайге — другое дело. Но на улице… А вдруг это человек?
— И то верно! — довольно прищурил глаза Григорий. — А если бы кто-нибудь додумался, что перед ним нечистая сила?!
— Где это видано, чтобы за нечистой силой собаки бегали? — в тон ему усмехнулся Влас. — Вон, проклятые, все ноги нам искусали! Хороши защитники, ничего не скажешь!
— И чего же вы хотели добиться своими действиями?
— Ждали, когда убийца побежит или что-то предпримет.
— Дождались… — покачал головой Григорий Панов.
— Да уж, никто не думал, что Иван Сухоруков повесится… — усмехнулся Влас. — Трусом оказался! Как большинство ему подобных. Не выдержали нервы.
— Он и там, когда я его стрелял, тоже прыжками по тайге мчался! — задумчиво пробормотал Гришка Берестов. — Знал, что ему будет, если мужики-старатели или карабаевцы поймают…
— А как полностью доказать, что это был Иван Сухоруков, а не кто-то другой? — волнуется Иван.
— Эко, ты, однако, еще мал! — сухо перебил его отец. — Сходи, посмотри, стоит ли у Сухоруковых конь в стайке? А ведь правда, был у Ивана конь каурый! Как есть был! Он его всегда на ручей поить водил. А последние дни исчез мерин.
Все немного помолчали, обдумывая ситуацию. Из избы выглянула Анна Семеновна, сухо бросила:
— Стол накрыт. Зови гостей обедать! — и ушла назад.
— Сейчас придем, — ответил ей вслед Григорий Панов, продолжая сидеть.
— Вот вы мне скажите, кто такой Иван Сухоруков? Откуда он? Давно живет на прииске? Что за человек?! — задал Влас сразу несколько вопросов, определяя последние штрихи портрета убийцы.
— Черт его знает… — пожал плечами глава семейства Пановых и глубоко задумался. — А ведь его мало кто знает. Года три-четыре назад он поселился с женой у нас на прииске. Была отдельная, старая избенка, которую кто-то уступил. Двое детей небольшеньких, — показал ладонью от земли чуть выше метра. — Из всего хозяйства один конь каурый и был! Обыкновенная семья. Ни туда ни сюда. Сильно от всех не выделялись. Как говорится, ни нам, ни вам, попроси — не дам. Ванька-то, кажись, коногоном работал. Однако сколько помню, ни к одной артели старательской приписан не был, сам по себе.
— Вот тебе и сам по себе, — задумчиво проговорил Влас. — Видно, сюда, в тайгу, он по чьему-то приказу приехал. Все нюхать да высматривать. Это обычное дело. Где-то образовалась банда, хотят большой куш сорвать, а потом из Сибири выехать. Только, видимо, не получается. Большое золото карабаевцы в казну возят. А нападать на карабаевцев — это все равно, что по своей воле встать под клинок. Вот они и тешили себя мелкими грабежами: там килограмм, там три. Но этого не достаточно для безбедной жизни где-то в столице. Вероятно, они ждали удобного момента, все по приискам вынюхивали, где больше добывают, чтобы в один момент накрыть большой куш, и дело с концами. То, что Сухоруков повесился — далеко не окончание истории. Думаю, Иван всего лишь был рядовым исполнителем в банде: подслушать, вынюхать, высмотреть. Иначе не повесился бы от страха. Но его подельники остались. Неизвестно, сколько их: двое, трое или больше… Одно могу с твердой уверенностью сказать: работа нам предстоит тяжелая. Жадность фраера губит! Преступник редко отказывается от легкой добычи самовольно. Если обошлось раз, он верит, что пройдет и другой. Для такого убить старателя в тайге — проще простого! Нет человека — нет свидетеля. А золото в руках! Не надо полгода трудиться с кайлой да лопатой, в холодной воде борбаться. Что вам говорить? Сами все знаете.
— Что же от нас требуешь? — холодно посмотрел на него Григорий Северьянович.
— Многого не надо. Живите обыденной жизнью, как жили. Вот только где что подозрительное появится, человек чужой или непорядок в артели, сразу мне знать дайте!
— Вон как… Это что же, вроде как соглядатаями быть?
— Понимай это как хочешь, но знай, что я работаю в ваших интересах, чтобы завтра тебя или сына так же, как Тимофея Калягина, в тайге не закопали.
Все на некоторое время замолчали, обдумывая просьбу Власа. Было в этом раздумье что-то угрожающе томительное, как перед бурей: вот она, надвигается, но когда и с какими последствиями пройдет, неизвестно.
— Примечать-то, оно, конечно, можно, — глухо заметил Григорий Панов. — Только где же тебя сыскать-то? Ты сегодня здесь, завтра там. Можешь через год явиться или совсем не приехать. А беззаконник ждать не будет!
— На этот случай подкиньте в золотоскупку с песочком простой камешек, какие вместе с золотом промываете, желтого цвета, размером не больше ногтя. Это мой знак.
— Как это, простой камешек? — удивленно переглянулись отец и сын Пановы. — Да нас же засмеют по всей округе: Пановская артель с золотом подкидывает шлам!
— Не засмеют, — хитро подмигнул Влас. — В этом и весь секрет! Ошиблись, мол, извини, Василий, более такого не повторится. А Васька об этом камешке никому из старателей не скажет, кроме меня.
— Васька Тихонов… это… — догадался Иван раньше отца.
— Ну, только об этом, понятно, знать лишние не должны. Да, Васька наш ставленник.
— А Мишка Стелькин?
— Мишка? — переспросил Влас и гневно прищурил глаза. — Нет. Этот фрукт не с нами. О нем разговор особый. Есть подозрение, что… в общем, этого вам знать не надо.
— Вон как! — удивленно покачал головой Григорий Феоктистович. — Ишь! А ведь никто из приисковых не знал об этом.
— И не надо никому лишнему знать. Не буду я вам о нем много говорить, незачем. А то, что знак с ним подать — верное дело! Он мне весточку передаст. Как? Неважно. Я буду рядом, как только смогу! Если с желтым камешком подкинуть зелененький, что в ручьях есть, тогда я буду не один, со мной карабаевцы приедут. Это на тот случай, когда нужна срочная помощь или облава по тайге. Все понятно?
— Да уж, куда понятней, — покачали головами сын с отцом.
— Вот, раньше бы это знать… — заметил Иван.
— Что раньше? Были встречи? — насторожился Влас.
— Вероятно, были, — подтвердил тот, — и коротко рассказал случай, когда Наталья Шафранова встретила около прииска незнакомца на скале.
— Однако, что же вы на него сразу потихоньку облаву не обрушили? — возмущению Власа не было границ.
— Не до того было. Она как на прииск вернулась, тут медведь на корову напал. Пока скотину отбивали, забылось все. Наталья мне только вечером о том мужике рассказала. Пошли мы с Лешкой Воеводиным проверить, а того, понятно, след ветром выдуло.
— Вон как… — разочарованию Власа нет предела. — Значит, и за вашим прииском следили. А что, она запомнила его в лицо? Может, кто-то из знакомых?
— Нет, знать не знает. Запомнить… Обычный мужик. С бородой, в куртке охотничьей. Коня запомнила!
— Коня? Какой он?
— Конь, говорила, редкий. Черный! Вороной! Высокий, со звездочкой во лбу.
— Вороной, говоришь? — будто что-то вспоминая, прищурил глаза Влас. — Действительно, редкой масти. У нас на приисках обычно все лошади рыжие, бурые и каурые. Есть, конечно, и черные, но они встречаются редко, по пальцам пересчитать можно. А со звездочкой белой во лбу — это хорошая примета! Тут сразу понятно, что это был не Иван Сухоруков. — И о главном: — Он ее видел?
— Нет. Он в это время на скале был, смотрел на прииск. Наталья тихо подошла, а как увидела коня и мужика, так же тихо вернулась.
— Ясно. А что же ты мне об этом при первой встрече не сказал?
— Разговора не было, вот и не вспомнил.
— А надо помнить! Вот это был тот случай, когда надо срочно камешки с золотом подкидывать. Оба камня: желтый и зеленый! Вероятно, они на ваш прииск нападение готовили, где-то рядом были. Если бы мы с карабаевцами на третью ночь пришли, глядишь, поймали бы кого-нибудь из них.
— На вторую ночь после этого снегопад начался, — напомнил Григорий Феоктистович.
— Даже так? В ночь большого снегопада они были на Балахтисоне. Гришка их прокараулил. — И своему напарнику: — Гришка! Был среди тех троих черный конь?
— Кажись, был, — наморщил лоб товарищ. — Он передовым шел, второй конь пестрый, черно-белый, а третий каурый…
— Про каурого мы знаем, — запоздало хлопнул ладонью по колену Влас. — Кабы в тот раз про вороного нам передали… Мы же в те дни тут, рядом были. Нашли бы! По следам нашли! Глядишь, всех троих на пороге и удалось бы словить!
— Кабы было у беды четыре ноги, ее можно было бы стреножить! — отчеканил Григорий Феоктистович старательскую поговорку. — Что в пустой ступе золото пестом толочь?!
Он встал с места и пригласил гостей за собой:
— Пойдемте в избу! Бабы третий раз обедать зовут. Щи давно простыли!
Как начало темнеть, Иван накинул полушубок на плечи, вышел из ворот, пошел вдоль улицы к Тишкиному дому. Стал подходить ближе, у ворот парни комарами толкутся, ругаются. Рядом девчата смехом заливаются, но никто в ограду Тихона не заходит.
— Что такое? Почему в карты не начинаете играть? — удивился он.
— А нас в избу не пускают! — хихикнула Вера Егорова.
— Кто это? Тихон, что ли?
— Зайди, узнаешь! — был ответ.
Не понимая, что происходит, Иван посмотрел на окна плотно зашторены. В домике свет горит, кто-то по избе ходит. Прошел Иван через ворота в ограду, толкнул дверь в дом — закрыта. Постучал, услышал ответ:
— Я же сказала, никого не пущу! — послышался голос Любы Ямской. — Идите отсюда! Что вам здесь, игральная изба?
Иван не поверил своим ушам, постучал еще: что за оказия? На его настойчивость щелкнул засов, дверь широко распахнулась и… Перед лицом Ивана пролетело полено. Едва увернувшись, он отскочил назад, за ворота! Среди молодежи — дружный хохот:
— Сыграл в карты? Остался в дураках? Не тем козырем сходил!
— Что за конфузил? По какой причине Любка войну открыла? — разводил руками Иван и тут же получил убедительный ответ.
— Женился наш Тихоня! Молодая жена порядок наводит!
— На ком женился? На Любане Ямской?!
— Да!
— Когда успел?
— Дык, сегодня ночью и успел! Когда мы по домам разошлись! — выступили девчата и наперебой с парнями стали рассказывать, кто что видел и знает. — Заночевала Любаня у Тишки. А утром идти домой стыдно посветлу. Мать за ней прибежала, хотела косу выдрать от позора, да Тихон заступился, сказал, что жить с ней будет!
— И что?
— Дык, вот, видишь, живут! Любаня Тишку в оборот взяла, порядок наводит. Все в избе прибрала, есть наварила, с коровой управилась, а теперь за нас взялась. Говорит: «Не будет боле вам здесь игральной избы да посиделок! Идите в другое место».
Иван все понял, поддержал товарищей, начал ругаться:
— Как можно? Надо было объяснить толком, что к чему, но не поленом же в лицо!
— Во, и мы про то! — гогочет Лешка Воеводин. — Тебе еще обошлось, увернулся. А Микишка Лавренов полено глазом поймал!
— Ух, попадется! — безобидно пригрозил Мишка в окно Любе, старательно прикрывая левую сторону лица.
Опять раздался дружный смех. Выждав еще некоторое время, не появится ли еще один игрок в карты, ребята дружно зашагали вдоль по улице:
— Вот и хорошо! Дай бог молодым, Тихону да Любане, любви, здоровья да благополучия! Пусть живут! Может, все у них сложится по взаимопониманию!
Старый кедр
Шумит хвойный лес, донося запах оттаявшей свежести. Вольный воздух насыщен чистыми запахами оттаявших деревьев, терпкой смолы, робкими наветами молодой зелени на проталинах. Робкий ветер-верховик теребит, качает вершины гибких пихт и елей, играет кудрявыми кронами лохматых кедров. Где-то глубоко в логу сильный ручей рвет над собой, высвобождаясь на волю, толстый слой зимнего покрывала. В складках холодных скал по длинным, слезливым сосулькам сочится проворная капель. То там, то тут ухает под опалинами яркого, лучистого солнца плотный, слежавшийся снег.
Глухая тайга разговаривает голосами сотен пернатых. Радуются птахи перемене времени года. Они пережили тяжелую, суровую зиму! Выискивая под корой личинок, суетятся седые поползни. Гоняясь друг за другом, порхают проворные синички. Собирая последние капли-ягоды красной рябины, звонко переговариваются дрозды. Большой пестрый дятел шуршит когтями по коре старой, умирающей пихты. В седом распадке звонко и тонко пересвистываются хохлатые рябчики. Скрипят, согреваясь от теплых лучей небесного светила, рябые кедровки. Глухо квохая, с показательным свистом рассекая упругими крыльями плотный воздух, на лысую сопку спланировала рыжеперая копалуха. За ней с горячим, трепетным щелканьем сорвался, шумно полетел длинношеий мошник: где-то там, впереди, глухариный ток! Не обманешь животный мир вольных гор. Наступление продолжения жизни любая живая душа отмечает импульсивным порывом к продолжению жизни.
Уверенно, быстро шагает весна по хребтам и распадкам. Плывет над сибирской тайгой вдохновение зарождающегося благополучия. Тянется чистый рассвет над покровом черной ночи. Как бы ни лютовала зима, не желая отдавать свои бразды правления, ласковые руки молодой, непорочной девы плетут зеленые косы на седой голове безмолвия. Нежное дыхание будоражит, будит ритм спящей природы. Так было много лет назад. Так будет много лет вперед.
На солнцепечной стороне бьются, гремят снеговые ручьи. Прямое светило горячими лучами быстро слизывает на открытых полянах белые массы зимнего покрывала. Каждый день от жаркого дыхания освобождаются все новые пяди земли, которая тут же покрывается сочной, стойкой к морозу травой-зеленкой. Жизнь на южных склонах кипит. Любому живому существу хочется попробовать первые стебли побегов, копать открытую землю, окунуться в холодную грязь, выбивая из перьев и шкуры клещей и паразитов.
На северных склонах гор — настораживающее затишье. Солнце здесь редкий гость. Плотные массы снега леденят суровыми воспоминаниями зимы. Шумные ручьи скрыты под ледовым панцирем. В немом ожидании будущего праздника насторожились длинноствольные деревья. Здесь еще не слышны звонкие переливы и трели пернатых. От шагов животных не шуршит снег. И только общее напряжение торопит время: скоро и здесь будут большие перемены!
Под сводами старого, в три обхвата дуплистого кедра, тихо и мрачно. Длинная жизнь старого дерева выкинула его кудрявую голову так высоко, что ее видно над черной тайгой с самого далекого перевала. Прямой ствол дерева вытянулся словно струна. Цепкие корни впились в землю змеиными кольцами. Густые, наполовину высохшие ветки таежного исполина согнулись под тяжестью времени, образовав своеобразный чум, где можно укрыться любому зверю. Годы съели сердцевину, образовав под корой просторное дупло. Однако прочная болонь кедра все так же крепка и вынослива к временам года, перепадам температуры, ветрам и метелям.
Сколько лет живет здесь этот истукан, знают только горы. Многие братья кедры, росшие вместе с ним рядом, умерли от старости. Менялась тайга вокруг него. Покатая чаша, окруженная с трех сторон невысокими горками, всегда была в темно-зеленом платке, густом, темнохвойном пихтаче. Когда-то в этих местах от молнии схватился беспощадный пожар. Он выжег все деревья на видимое пространство. Тогда дерево чудом выжило. Об этих трагических минутах рассказывает обгоревшая половина ствола дерева. Со временем природа залечила раны. На месте пожарища вырос густой, непроходимый березняк. За ним потянулась густая подсада пихтача. Не прошло и полвека, как о месте былой трагедии напоминал лишь обожженный бок старого кедра, который так и не смог оправиться от потрясения.
Сколько лет живет дерево, может сказать лишь горбатый перевал, на крутом склоне которого живет уважаемый старец. О былой славе досточтимого исполина расскажут сотни молодых деревьев-кедров, получивших начало жизни от его крепких орешков. Уважая глубокую старость, веселыми голосами прощебечут все птицы округи. Отдавая дань верности и постоянству, как на поклон духовному созданию обязательно прибежит к его стволу, не пройдет стороной любой зверь, живущий в этой тайге. Так уж заложено матерью Природой: даровать тому, кто дарует тебе. Возможно, в этом кроется какой-то смысл мироздания и продолжения рода. Иначе зачем к старому истукану тянутся все живые твари, у которых есть крылья, лапы, ноги и хвосты?
К настоящему времени канула в Лету былая слава щедрого кормильца. Сейчас мало кто помнит, каким богатым и объемным был урожай кедровых шишек на ветвях таежного гиганта. Сколько тысяч сиреневых, рубчатых плодов с сочными зернышками подавал на своих хвойных ладонях окружающему миру покорный слуга продолжающейся жизни. В последние годы на макушке дерева едва ли увидишь три десятка средних, корявых шишек, которые никто не срывает. Висит жалкий урожай до глубокого снега, никому не нужен. Кормить и давать новую жизнь должна молодость. Уважаемая старость обязана уступать дорогу позади идущим. Так гласит Закон тайги.
Пустые плоды на вершине и под стволом уважаемого исполина, но не зарастает верный путь таежного зверя. Каждый в свое время, бегут к нему все от мала до велика. Будь то бурундук, лесная пищуха или росомаха, никто не забудет побывать здесь. Может, этому способствует магнитная паутина сотен животворящих тропок, проложенных лесными тварями по одному им известному направлению. Или ствол дерева излучает притягательную энергию, которую чувствуют только птица и зверь тайги. Человеку этого не понять никогда, потому что он существо, несущее в себе хаос и разрушение.
Бежит любая зверушка к кедру. Опыт и инстинкт подсказывают: под ним всегда можно найти какую-то пищу или кров. Метнется к стволу бурундук-полосатик. Проскочит по открытой полянке пышнохвостая белка. Мячиком прыгнет хищный соболь. Вразвалку подойдет росомаха. Лиса, оставляя за собой затейливые петли следов, посетит место. Придут звери, мелкие и крупные, но остановятся неподалеку от неповторимого, смердящего запаха, указывающего на то, кто здесь полноправный хозяин. Не место под сводами кедра слабому и убогому. В корнях таежного исполина вырыта большая, просторная берлога.
Возможно, старый ствол помнит своего первого постояльца. Кто и когда вырыл под ним уютную, объемную, скрытую от постороннего, любопытного глаза яму. Сколько зим его согревали телом и дыханием хозяева тайги, меняющиеся через определенный период жизни. Как зарождалась под его стволом новая, молодая жизнь. И умирали в одиночестве отощавшие, со сточенными клыками и когтями старики. Старый житель видел первые выходы маленьких, несмышленых медвежат. И чувствовал, с какой тяжестью, безысходностью затыкают за собой свое последнее чело седые отшельники.
Несколько поколений медведей сменилось за время существования берлоги. На смену слабым всегда приходили сильные. Кедр видел смертельные схватки, всегда оканчивавшиеся однозначным концом. Где сильный, завоевывая чужой дом, убивал, а потом съедал настоящего хозяина. Он знает свадьбы, любовь и ласку, неповторимую нежность к подруге и наоборот, которую могут даровать друг другу только медведи.
Многое мог бы рассказать и даже чему-то научить старый, могучий великан, кормилец и вечный благодетель. Вероятно, так и происходит. Грациозно покачиваясь, под надувы свежего ветерка он передает нам свои воспоминания, которые мы не слышим.
Какие мысли посещают мысли старого мудреца? Может, в этот час он думает о том, как хороша и прекрасна жизнь после долгой, суровой зимы. Как красивы противоположные склоны гор в бурых плешинах травы. До чего прекрасен родной уголок тайги в темно-зеленом наряде. Возможно, строгим взглядом старейшины многовековой исполин проверяет окрестности: все ли деревья целы после зимних ураганов, насколько окреп молодняк, в каком состоянии запасы будущего урожая семян.
Не обделит вниманием таежный истукан живые души. Безропотно примет в свои ветви всех пичуг, что прилетят отдать дань почтения могучему идолу. С должным пониманием кедр наклонит кудрявую голову для приветствия лесного зверя, пробегающего неподалеку по плотному, твердому насту. В торжестве продолжающейся жизни благосклонно улыбнется хозяину тайги, прожившему в его корнях тяжелую половину года. Старый кедр спокойно принял под свое покровительство нового, молодого постояльца, дал ему тепло, уют и покой на долгие месяцы суровой зимы. Он не противился его неожиданному появлению в глубоком зазимье, принял под свое начало, сохранил его жизнь до весны, как это было раньше с другими хищниками. Деревьям и животным не суждено вникать в дела других. Тайга и звери неразделимы, зависимы друг от друга, но не должны влиять на различные ветви развития. Старый обитатель давал птицам и зверям пищу и кров. Птицы и звери помогали кедру в продолжении своего древесного рода. Все остальное контролировала Природа.
Новый постоялец появился после второго большого снегопада. Он пришел поздним вечером из глубокого лога. Медленно, с трудом продвигаясь от дерева к дереву в глубоком снегу, медвежонок осторожно подошел к пустой берлоге и долго нюхач воздух. Чувство предосторожности в его возрасте было развито идеально. Старый кедр знал, что мало кто из медвежат доживает до двухлетнего возраста. Таковы Законы жизни в тайге. Белогрудый давно почувствовал берлогу, старые запахи большого медведя. Страх быть мгновенно убитым притупился перед чувством безысходного положения. Одиночке некуда было деваться. Надвигалась суровая зима, найти убежище в такую пору сложно. Надежного укрытия у него не было. Неожиданная находка — пустая берлога — была медвежонку самым дорогим подарком. По каким-то неизвестным причинам последний хозяин уютного жилища не появлялся у своего дома с тех пор, как весной покинул свой приют. Очевидно, что он уже не придет никогда. Время второго большого снегопада — последняя граница залегания косолапых в тайге. Если хозяина нет, значит, его нет в живых. На своем веку старый исполин помнит подобные случаи, когда берлога пустовала один или даже два года. Потом в нее приходил другой медведь, зимовал столько раз, насколько это позволяли силы и годы. Так было всегда. Свято место пусто не бывает. Теперь хозяином берлоги был маленький медвежонок. Как долго это продлится, покажет время.
Тихо под сводами старого кедра. Весна еще не принесла на северный склон праздник жизни. Но время года разбудило белогрудого медвежонка. Теплое, свежее дыхание природы выгнало звереныша на волю.
Вот уже несколько дней детеныш утром выбирался из берлоги на волю, а ночью залезал обратно. Он передвигался мало, отходил от кедра на видимое расстояние только для того, чтобы найти в прострелах между деревьев ласковые лучи солнца. У медвежонка еще отсутствовало чувство голода. Биологический ритм не разбудил дремлющий организм. У него было достаточно запасов жира, накопленного с осени. Неработающий желудок определял сознанию сытое состояние. Ему не хотелось куда-то идти, что-то делать, искать себе пропитание. Малоподвижный образ жизни доставлял зверенышу все условия для благодатного состояния. Большее время суток он спал, дремал, наслаждался естественным теплом небесного светило. Ему было хорошо, как в далеком, беззаботном детстве с матерью-медведицей и сестрой.
Пребывая в заторможенном, ленивом состоянии, звереныш не думал о будущем. Оно должно прийти само. Завтрашний день подскажет, как ему предстоит жить дальше. Лишь острая, колкая память, как собачьи клыки, больно кусала и не давала покоя.
Зверь помнил все от начала до конца. Добрую, сытую, беззаботную жизнь под покровительством матери. Смерть медвежьей семьи и внезапное одиночество. Страшного человека с бородой и падение со скалы. Невыносимую боль и глубокий снег. Безысходность пустую, теплую берлогу под могучим кедром. Слишком много трагических ситуаций случилось за короткую жизнь маленького медвежонка. Такие события память не забывает никогда.
Теперь детеныш не походил на того несмышленыша с белым галстуком на шее. В берлоге он значительно вырос. Боль в ноге отступила, кости срослись. В память о падении со скалы осталась вывернутая наружу когтями лапа, мешавшая при движении. Гладкая, лоснившаяся шкура переливалась, играла под лучами солнца. Может, все было не так плохо — жизнь только начиналась! Если бы не острая, жестокая злоба на человека, принесшего ему столько несчастий.
Теперь он никогда не забудет запахи своих врагов. Тот, первый, в караване. Второй, бородатый человек на скале. Еще он понял, что самый страшный и коварный враг, так же как и он, состоит из плоти, которая легко поддается клыкам и вкусна, как стебель молодой пучки. Он почувствовал это там, в тайге, когда нашел мертвого человека и его лошадь. В нем не было коварной мести. Звереныш просто помнил все запахи и вкусы. И знал, куда ушел караван.
Золотой конек
Лето выдалось теплое. Настойчивая, без заморозков весна одарила тайгу обильным цветом. Жаркий июнь, июль и август принесли благоухание. Ласковые рассветы менялись добрыми днями. Тихие вечера утопали в бархатной ночи. Яркое солнце перемешивалось с обильными, но непродолжительными дождями и грозами. Повышенная влажность растворялась под гнетом высокой температуры. Щедрый урожай ягод и кедрового ореха к осени удивил глаза старожилов: «Давно такого не было! Малины и смородины — кусты ломятся! От черники бродни синие! А ореха на кедрах — от макушки до земли ветки облеплены!».
Волнуются старатели. Что делать? Золото мыть или орех добывать? По приискам вольный слух мечется: «В этом году минусинские купцы за пуд ореха хорошую деньгу дают!». Все, кто с земельной работой не связан, домой по десять мешков чистого ореха притащили! Только у ленивого да нерадивого ноги-руки прочными путами связаны.
Конец августа — начало сентября — горячая пора для орешников. Кедровая шишка выгорела от смолы на солнце. Ядреные зерна напитались маслянистым соком. Стержень от ветки отстает. Самое время для сбора урожая! Многие мужики вечерами после работы уходят в ближние кедрачи. До поздних сумерек тут и там слышны по косогорам глухие удары колота. Каждый старается использовать время в пользу, набить как можно больше шишек, прогнать орех на барабане, вытащить второй хлеб домой. Будет что зимой есть! А от продажи положить монету-другую в карман. Пройдет неделя, обстучат орешники все кедры в ближайшей округе, соберут запасы в закрома. За добычей придется ходить все глубже в тайгу. На это надо время, которого у старателя попросту нет. Кто за бергало будет золото мыть? «Эй, мужик, не зевай! Пока под носом рясный урожай!».
Ходят старатели после работы в горы. К ночи несут за плечами — лямки трещат — плотный куль с охристыми плодами. Шелушить некогда. Завтра ребятишки с утра прогонят на барабане шишки, просеют орех на сите, откидают зерна на брезенте от шелухи. А вечером мужики опять уйдут в косогор за очередным кулем. Так будет до тех пор, пока не выпадет снег.
Кратковременный сбор — небогатая утеха. Из одного куля шишек получается полтора ведра чистого ореха. Если на сборы урожая потратить весь день, семьей можно добыть до десяти, а то и больше ведер. А ну как уйти подальше от поселка, где кедрач нетронутый — втроем не вынесешь! Стоит попасть на плантации кедрача после ветра, под падалку, здесь уже конь потребуется.
После обеда захмарило. Над Кузьмовкой потянул свежий, западный ветерок. Гору Колокол обнесло черными, дождевыми тучами. Они быстро на глазах переросли в одну сплошную, непроглядную стену пелены, стремительно окутавшую мир тайги. Где-то далеко послышался угрожающий, нарастающий гул: с перевала приближалась буря.
Раньше времени из леса выскочили коровы. Тревожно заржали лошади. Собаки, поджав хвосты, спрятались в будки, забились под крыльцо. Призывая детей домой, кричали женщины. Ожидая непогоду, старатели бросили работу, спрятались в укрытия. Кто-то из мужиков степенно посасывал трубочку. Другие довольно потирали ладони. Третьи подбадривали перемену погоды радостными голосами:
— А ну, давай, гуди шибче!
Всеобщее ожидание мужиков было вызвано положительным настроением. Сильный ветер оборвет с веток кедров шишки на землю. Не надо таскать на себе тяжелый колот (деревянный молот), стучать по стволам деревьев, когда орех вот он, под ногами! Хороший ветер в период орехования — настоящая удача! В густом кедраче компанией за день можно насобирать столько, что у коня ноги подломятся. Такое бывает редко. Но если бывает, так это настоящий фарт!
Загудела тайга! Закачались вершины деревьев. Сильный, порывистый ветер сорвал листву с зарослей тальника. Где-то на перевале сухим треском упали старые сушины (высохшее дерево). По серым доскам крыш домов горохом посыпались первые, крупные капли дождя. В воздухе запахло влажной прелью, соком перезревших трав, прохладой надвигающейся осени. Мужики, кто под навесом, другие под лохматыми елями довольно улыбались: хорошо! Дед Павел Казанцев, нервно пощипывая густую бороду, притопывал на месте:
— Эх, ястри тя! Хорошо-то как! Враз вся шишка на земле будет! Бери не хочу!
Старатели вторили ему:
— Вот уж да! Это так! Падалка богатимая! Весь орех собьет! — и обратились к Григорию Панову: — Бригадир! Делу время, потехе час! Раз такое дело, давай три дня отгула! День год кормит!
— А что, Григорий? — встрепенулся дед Павел. — Мужики дело глаголят! Такой ветер нечасто бывает, он ведь зиме помогает! Однако приостановим работы на короткий срок! Возьмем с тайги богатый урожай!
Григорий угрюмо посмотрел куда-то в горы, где шел плотный, обильный дождь. В глазах старшего артельщика блеснули добрые огоньки. Он и сам не прочь заготовить орех впрок, да все времени не хватает. А тут… Раз такое дело, и мужики просят, отказать тяжело.
— Будет вам отгул! — махнув рукой, согласился Григорий. — Всей бригаде три дня воли! Орешничайте, пока время есть, а там как Бог даст!
Старатели довольно загудели, словно пчелиный рой. Многие сразу стали собираться в группы. Дед Павел, как глухарь на току, грудью подскочил к своим сватам, Василию Веретенникову, Мамаеву Ивану, Григорию Усольцеву:
— А мы то же как? Как всегда, али порознь?
— Вместе, как всегда! — закивали головами мужики.
— То-то же! Рано утречком, как всегда! — предупредил дед Павел, и на этом разговор был окончен.
Григория и Ивана Пановых дед Павел в свою компанию не привлекал. Пановы и Казанцевы — близкие родственники. Жена Павла Ермиловича, Соломея, родная сестра Григорию Феоктистовичу. Однако у Пановых пополнение в семье: Иван женился на Наталье Шафрановой. Пановы собираются идти на орех с отцом и братом молодой жены, тоже вчетвером. По сибирским меркам, ореховать двумя парами лучше всего, пятый лишний. И этим все сказано.
Прохладное, седое утро собрало мужиков за поскотиной. Сплоченная любой работой четверка не заставила ждать. Все пришли в одно время. Дед Павел и Григорий Усольцев привели за собой двух коней. Василий Веретенников принес барабан для перемалывания ореха. Иван Мамаев захватил большой брезент для отсева шелухи. Увязав немудреный скарб к спинам лошадей, орешники быстро скрылись в недалеких зарослях тайги: не дай бог, кто из поселка дурным глазом дорогу сурочит!
Широкую долину Кузьмовки застил густой, молочный туман. Мокрая тайга встретила путников следами вчерашнего дождя: густыми каплями на ветвях деревьев, чавкающей грязью под ногами коней, сырым поклоном склонившихся трав, веселым разговором помутневшего ручья. Плотный, перенасыщенный влагой воздух дышал показательными приметами грядущей осени. Куда бы ни ступала нога таежников, всюду были видны следы вчерашнего урагана. Дорогу путникам преграждали упавшие стволы деревьев, разбитые кустарники. Тут и там валялись оборванные ветки, осыпавшиеся под натиском шквального ветра кедровые шишки. Однако мужики не обращали на них должного внимания. Не задерживаясь на малом, они шли к большому.
Какое-то время мужики шли по конной тропе, соединявшей приисковые прииски Кузьмовка — Тенсук[3] — Дьячковка. Избитая тысячами лошадиных копыт дорога проходила в густом лесу. Грязь, сжиженная глина, стоявшие в лужах избранного пути, доставляли идущим неудобства. Ноги скользили, бродни напитались водой. Мужики то и дело сворачивали в тайгу, обходили злачные места, собирая на себя с веток и кустов капли воды. Одежда промокла, обувь отяжелела. Не испытывая себя, путники решили идти тайгой, напрямую: лучше быть мокрым, чем грязным и потным!
Избранное направление — высокая седловина между двумя горами Колокол и Конек. Там, за хребтом, на огромном пространстве солнцепечного плоскогорья находились сплошные, богатые урожаем ореха кедрачи. От Кузьмовки до седловины, по таежным меркам, рукой подать. Километры никто не считал. На коне можно доехать быстро, мерин не успеет запариться. Пешком по сырой тайге скорость передвижения сокращается вдвое.
Мужики сошли с тропы в лес, пошли напрямую. Дед Павел, как самый старший, уважаемый в компании, едет верхом на своем Савраске. Впереди идущему вся роса с веток достается. Напарники про себя в бороды усмехаются:
— Эх, дед! Досталась тебе сегодня вольная мера. Воды — море! Пей не хочу! Может, пустишь вперед тех, кто помоложе, росу с веток сбивать?
Однако дед Павел упрямый, не дает свое право никому. Лучше быть мокрым, но дорогу показывать свою, а то заведут куда-нибудь!..
— Не сахарный, не растаю, — глухо ворчит проводник себе в бороду и понукает Савраску в ход: — Но, милай! Ишшо сзади нам указ давать будут. Костер все высушит!
Прочный характер у деда Павла Казанцева. К своим семидесяти годам он привык, чтобы все подчинялись только ему. И никто слова против не говорил. Иначе обидится старый на месяц. Потом не подходи с просьбой или советом. Жди, когда остынет!
Едет старик впереди. За спиной ружье: вдруг впереди рябчик вспорхнет? Тут уж, охотник, не дремли, рябого на мушку бери! Хорошее мясо у рябчика! Но не попадается птица в пути. Дед палкой с веток воду сбивает, путь идущим очищает. Тяжелые капли горохом сыплются на опавшую листву, пожухлую траву. Стук палкой слышится далеко по округе. Пугливые рябчики порхают где-то далеко в стороне, не подпуская себя под выстрел. Пожилой мужчина хмуро сгущает брови, корит все и вся, но только не себя:
— Ну, ты, Савраска, что сохатый по болоту шлепаешь! Эх, и утро сегодня, никакого промысла… Бывало, как в перевал еду, десяток рябых приберу. Такой наваристый суп получался!
Мужики сзади усмехаются:
— Когда же эт-то ты, дед Павел, по десятку рябков бил? У тебя, верно, в патронташе всего пять патронов?!
— Дык, это в позатом году было! — не унимается проводник и мечтательно вспоминает: — Тогда у меня много дроби было, наверно, килограмм или два! Ох, и побил я их родимых! Моя Соломея меня всю зиму пупками кормила!
Идущие позади скрыто смеются в бороды: ну и хватил! Однако деду не перечат. Если он соврал, значит, это правда!
Долго ли, коротко длилось передвижение, наконец-то наши путники вышли на седловину. Недалек путь к указанному месту, но все четверо немного устали. Надо бы костер развести, подсушить мокрую одежду, чай вскипятить, да открывшийся глазам вид дал минуту на раздумье. С небольшой поляны, где остановились орешники, открылся чудесный, прекрасный вид. За спиной и перед лицом, насколько хватало глаз, до линии горизонта простирались рубчатые, меховые, в деревьях, горы. Приподнявшееся над хребтами солнце красило знакомые и незнакомые перевалы в иссиня-матовый цвет. Осадившийся по долинам туман дополнял картину восприятия некоторой тенетой таинственности. Воображение рисовало всевозможные сказочные картины. Вон там, на востоке, под пуховым одеялом спит огромный великан. Выпирающая гора — не что иное, как его лицо, лоб, нос, рот, подбородок. А здесь, в глубоком распадке, что под ногами, на тайгу наплывает молочная река.
Стоят мужики, молчат, думают. В такие минуты несложно представить себя букашкой в могучей реке жизни. Век человеческий, что упавшая с кедра шишка. Пока летит, еще жива. Как упала на землю, тут тебе конец. Питательные орешки быстро растащат по закромам кедровки, белки, бурундуки, соболя или медведи. Вот она, шишка: завязалась, выросла, созрела, упала, и нет ее. Казалось бы, что может дать ее короткое бытие? Одна шишка незаметна на всеобщем фоне богатейшего урожая. Но нет! В каждой шишке — великая сила! Она дает корм, энергию, силу и жизнь другим тварям. Своим коротким явлением шишка продолжает свой род. В этом кроется смысл процветания природы.
— Вона что дурнина сделала… — сокрушенно покачал головой дед Павел. — Ждали ветра, а получили ветровал!
Все обратили внимание на трагедию маленького таежного уголка. Густой кедрач, куда они пришли за орехом, был тщательно прорежен сокрушительной расческой вчерашнего урагана. Многие кедры были повалены на землю с вырванным корнем. Не устояли таежные гиганты под натиском сильного ветра. Некоторые упали крест-накрест — не пройти пешком, не проехать на лошади. В других местах образовались сплошные завалы. А там, ниже, на угорье, куда пришлась вся сила бури, темнели скверные плешины. Вчерашний чудный лес превратился в хаос, от которого сжималось сердце таежников.
Поникли головы, однако делать нечего. Что-то исправить невозможно, горевать нет времени. Пора за работу приниматься. Пока Григорий Усольцев разводил костер, остальные стали шишки собирать в кули. Прошло не так много времени, а на стане восемь дутых мешков появилось.
— Вон как! — радуется Василий Веретенников. — Никуда не ходили, все около стана шишки брали, а ореху!..
— Да уж, богатый урожай, — поддержал его Иван Мамаев. — На своем веку не припомню, чтобы такой великолепный сбор был.
— Однако нора барабан настраивать и на пары разбиваться, — предложил Григорий Усольцев. — Но прежде, неплохо бы чайку горячего попить.
— И то дело! — хлопочет дед Павел. — Вы, ребятки, костром и трапезой займитесь, а я за водой сбегаю. В ольховнике место сырое, ключик должен быть.
Схватил дед Павел котелок, заторопился в ложбинку. Бежит, о кочки спотыкается. Мужики ему вслед остерегают:
— Осторожно! Смотри, нос не разбей!.. — и смеются. — Как был всю жизнь торопыга, так и помрет на ходу!
Как-то продравшись сквозь завалы и выворотни, дед Павел добрался до ложбинки — есть вода! В небольшом приямке ручеек журчит, хватит места, чтобы котелок наполнить.
Набрал таежник воды, хотел идти, неподалеку увидел куст смородины. Решил веток наломать на заварку. Стал к кусту пробираться, да вдруг будто кто-то кипятком душу ошпарил. На корнях огромного, вывернутого ветром кедра — молочный камень кварцевого цвета. А сбоку будто краской желтой помазано!
Екнуло сердце опытного старателя. Взял дед Павел в руки камень, нож выхвалил из ножен, поковырял концом и охнул: «Мать честная! Золото!».
Все еще не доверяя своим глазам, таежник наклонился, принялся смотреть в корнях дерева. Рядом еще несколько камней нашел. Где в кварце прожилки золотые, а в глубине камней жучки посажены: самородки, размером с ноготь.
Вспотел дед Павел, выплеснул воду, стал камни в котелок собирать. Что не вошло, по карманам растолкал. А один, что побольше, за пазуху сунул.
Стараясь как можно быстрее рассказать о находке товарищам, кинулся дед Павел к костру. В спешке зацепился ногой за корень, да так приложился носом о камень, что кровь побежала. Выскочил на пригорок, к стану. Голова гудит, кружится, то ли от удара, то ли от счастья навалившегося. Едва перевел сбившееся дыхание, закричал:
— Мужики! Мужики!!!
Те вскочили, встревожились, за ружья схватились, курками щелкнули:
— Чтой-то, дед Павел, ты в крови весь? Не зверь ли гонится?
— Золото нашел я! — отвечает тот. — Богатимое золото!!! А кровь оттого, что я упал лицом.
Читать бесплатно другие книги:
