Серебряный пояс Топилин Владимир

По следам каравана

Молчит тайга. Густой, липкий снег вымерз от легкого морозца, стал мелким, редким. Легкие снежинки, кружась, беззвучно накладываются на зимнее покрывало. В воздухе — непоколебимый штиль. Короткая осень, как трусливый щенок перед свирепым псом, быстро отдала свои права беспощадной зиме. Осадки в горах Восточного Саяна в сентябре — явление обычное. С берез не успели облететь желтые листья: их сорвала тяжелая, мокрая кить (мокрый, тяжелый снег). Суровая студень предупреждающе угрожает живому миру: «Берегись, зверь-птица! Кто не спрятался, я не виновата!».

Подстраивается живность под условия существования. Подобному образу жизни животных научила мать Природа за сотни тысяч лет. Перелетные птицы улетели в теплые края. Местные пернатые меняют легкое перо на густую подпушь. Любой зверь линяет, переодевая легкую, летнюю шубу на плотный, шелковистый мех. Желание выжить до весны ради продолжения рода основывается на строгих законах тайги: «Каждый сам за себя!». Хищники готовятся к долгой, упорной охоте. Добыча старается слиться с окружающим миром, чтобы быть менее заметной пытливому взгляду и острым клыкам-когтям. Филин заменил серое перо на пепельное. Заяц вылинял из грязно-серой шкуры в белую, под цвет снега. Пышнохвостая белка стала дымчатой, словно промерзшая пихта на рассвете. Соболь возымел кедровый, с черной полосой по всей длине спины оттенок, слитный с дуплом кедра, где живет и охотится этот стремительно проворный, хищный зверек. В пустоволосые шкуры сохатого, марала и кабарги влились серебристые ферменты защиты. Лишь медведь остался таким, как он есть, бурым или черным, залоснившимся от богатого урожая кедрового ореха. Незачем хозяину менять цвет шкуры. Долгое пребывание в берлоге сулит зверю твердую уверенность в завтрашнем дне. Любой хищник накопил под шкурой столько сала, сколько ему хватит на долгую зиму. Лежит себе в густых ломняках, пихтаче-курослепе в ожидании непогоды. Ждет часа, когда можно будет спокойно лечь под корни кедра, забить чело берлоги. Густой снег завалит входной след. Порывистый ветер растворит его запахи. Трудно без этого найти косолапого.

Первая большая выпадка снега в конце сентября для хозяина тайги — не срок. Любой таежный житель знает нутром, что еще будет теплая погода, мокрая капель. Сейчас ложиться в берлогу рано. Вот и лежит зверь на одном месте, не передвигаясь и не давая следа до обозначенного часа неделю, две, а то и три. А как наступит пора, встает в густых сумерках, идет к своему заранее избранному пристанищу многие километры, порой не одну ночь. При этом мало использует переходные тропы, лезет напрямую в белки и гольцы, продирается сквозь ветровалы и нагромождения скал, пересекает порожистые реки, болотистые топи и зыбуны где придется. Путь животного можно сравнить с передвижением по стрелке компаса или, как говорят старые охотники, «как по шнуру». Завидное постоянство и безошибочное направление с нулевым отклонением от избранного маршрута всегда удивляли человека: «Как дикий зверь идет в одну точку десятки, сотни километров, при этом в конце пути приходит туда, куда хотел?». Скорее всего, изобретая колесо, человек разумный так и не понял действия врожденных инстинктов дикого зверя. Мы не понимаем и, наверно, не поймем никогда, откуда у дичи склонность к точному математическому расчету и способность предупреждать многие физические явления.

Медведя называют Хозяином тайги. Этому есть несколько подтверждений. На первый взгляд спокойный и меланхоличный медведь таит в себе огромную опасность. В один миг из доброго увальня он может превратиться в стальную машину с сокрушительной силой. Равнодушная маска головы в мгновение ока преобразуется в свирепую мимику с беспощадными клыками. Ударом могучей лапы косолапый легко перебивает хребет сохатому, маралу, оленю или себе подобному родственнику, более слабому медведю. В природе у этого зверя каннибализм не имеет границ. Он прогоняет со своей территории или убивает, а потом поедает своего брата, сестру, сына или дочь. Законы тайги выполняются с точностью до наоборот: либо ты, либо тебя! Третьего здесь не дано.

В медвежьем царстве нет места слабому и беззащитному. Из вновь рожденного потомства редко выживает один медвежонок. Большая часть зверей погибает от клыков и когтей взрослых самцов в период отторжения пестунов из семьи. На занятых другими территориях медвежонок не находит себе места для существования и рано или поздно в поединке находит себе смерть. Таким создала Природа образ жизни таежного зверя.

Трудно представить себе дальнейшее существование белогрудого, сына убитой медведицы. Скорее всего, его ждала вышеописанная ситуация. Этой осенью или ранней весной он мог бы попасть в лапы грозного собрата, и никто бы не заметил его безвременного исчезновения в мире Вечности. Как не заметили смерть сотен тысяч или даже миллионов таких же медвежат, как он, ставших обычной трапезой на границе чужой территории. Может, только случай или стремление к жизни продлят ему годы до глубокой старости. Но для этого надо стараться!

Суровые законы тайги не пощадили малыша. В тяжелое время года он остался без матери. У него не было в зиму теплой, уютной, мягкой берлоги. Он находился на границе чужих медвежьих территорий, был беззащитен. Со всех сторон его окружали коварные враги.

Все последнее время после трагедии белогрудый жил рядом с людьми, неподалеку от прииска. Стойкий запах матери (медвежьей шкуры) витал в воздухе. Течение воздуха, ветер доносили до его ноздрей живые воспоминания прошлого, томительное ожидание настоящего, трепетное представление будущего. Он помнил, как ему было хорошо в семье. Большая, теплая берлога теперь принадлежала другому зверю. Детеныш был изгоем в этом суровом, бескрайнем мире. Нетрудно предположить, что ждет его завтра, когда выпадет глубокий снег, ударят крепкие морозы.

Возможно, звереныш понимал это. Никому не нужный, брошенный, раненый, он бродил по округе, ожидая неизвестно чего. Одиночество давило. Бесконечная, тупая боль в левом суставе доставляла постоянное беспокойство. После того, как он неудачно прыгнул со скалы от бородатого врага, левая нога болталась из стороны в сторону, лапа вывернулась наружу. Превозмогая себя, медвежонок передвигался с большим трудом на трех лапах и то на небольшое расстояние. Единственная помощь — богатый урожай кедрового ореха — помогал вести сытую жизнь. Большие шишки с питательными зернами лежали всюду. Ветер срывал с кедров оставшиеся плоды, дополняя на земле обильную падалку. Медвежонку стоило небольших усилий перескочить несколько метров от дерева к дереву, чтобы снова наполнить желудок. Однако это не могло продолжаться долго.

Обильный снегопад не застал сироту врасплох, так как косолапый почувствовал его за несколько дней. Осели, притаились на местах звери и птицы. У копытных закончилась свадебная пора. Пернатые забились в укромные места и расщелины. В ночь перед снегопадом медведи продвинулись к своим берлогам. Только белогрудому некуда было деваться.

Все время после смерти матери медвежонок находился на северной стороне хребта, неподалеку от прииска. С высоты он отлично слышал людей. Он начал привыкать к человеческой речи, стукам топора, резким ударам железа. Всепроникающая цивилизация действовала на звереныша теперь не больше, чем грохот водопада в горном ущелье.

Излюбленным местом пребывания следопыта сейчас служили три огромные, разлапистые ели. Своим местом расположения они создали ему временный, уютный дом. Густые, разлапистые ветки защищали от воды и ветра сверху и сбоку. Толстый слой опавшей хвои согревал от земли прелой теплотой от гниения. Маленький ручей неподалеку от елей, могучие кедры-великаны давали воду и корм. Медвежонку не стоило уходить далеко от своего логова, чтобы утолить жажду и поесть. Он двигался мало, глубокой ночью до раннего рассвета. Границы его территории ограничивались ближайшей россыпью вверху и горбатым прилавком внизу. Темное время суток и ограниченный мир хранили покой раненого зверя. Несмотря на страшные потрясения, он имел достаточный слой жировых запасов. Он был готов спокойно провести суровую зиму где-то под корнями огромного кедра. Однако не мог найти достойного пристанища в недалекой округе.

За сотни, тысячи, миллионы лет суровой жизни в тайге у медведя выработался идеальный инстинкт самосохранения. Зверь носит богатую шубу, имеет сокрушительные клыки, искусно владеет цепкими когтями. О могучей силе хозяина тайги знает любой, кто так или иначе с ним сталкивался. Складу ума, хитрости, скрытному образу жизни обитателя можно удивляться ежедневно. Его предусмотрительность поражает воображение любого человека. Добродушный с полным желудком и злой в суровую годину косолапый непредсказуем. Он всегда избегает встреч с человеком в спокойном состоянии и агрессивен в защите своих интересов. Прелюбопытный характер по отношению к разумному существу — человеку — не имеет границ. Оставаясь невидимым за тенью густых кустарников и стволов деревьев, топтыга может часами наблюдать за действиями двуногого. А потом повторять их с точностью до движения. Проживая рядом с медведем, человек тайги знает только поверхностные черты характера зверя. Невдомек, как лохматая медведица, предчувствуя суровую годину, никогда не родит двух или трех медвежат, зная, что не сможет их прокормить. И наоборот, ожидая щедрый урожай кедрового ореха, выведет весной из берлоги наибольшее количество потомства.

Подготавливаясь к холодам, белогрудый тщательно осмотрел ближайшую округу. Врожденное чувство поисков будущего жилья не давало ему покоя. Место должно быть сухим, просторным, непродуваемым. Его не должны топить внутренние воды во время первой весенней оттепели. Оно должна находиться в глухой чаще, буреломе, подальше от посторонних глаз.

Выискивая достойное место для своего зимнего жилья, медвежонок исходил обширную территорию, от глубокой долины до вершины хребта. Но найти что-то подходящее так и не смог. Здесь, на северной стороне горы, почва была сырой, напитанной влагой. Где бы ни пробовал белогрудый свои силы, всюду находил воду, натыкался когтями на камни или чувствовал ветер. На вершине хребта проходила граница территории другого, черного медведя. Пересечь ее звереныш не мог по понятным причинам. Внизу, в долине, жили люди. Уйти на поиски новых, свободных территорий детеныша не пускала призывная сила инстинкта единения с матерью. Временами ветер доносил до его ноздрей запах ее шкуры.

Неизвестно, как долго зверь мог жить под сводами трех елей. Условия для существования продлевали время. Большую часть суток он лежал в своем укрытии, выбираясь на волю перед рассветом, чтобы поесть и попить. Боль в суставе постепенно затихала. Однако лапа оставалась вывернутой наружу, начала сохнуть. Медвежонок сильно хромал, не мог взобраться на дерево, неуверенно, с трудом копал землю. Однако движения когтей и быстрота реакции конечности не изменяли приказам головного мозга. Со временем белогрудый стал приступать на левую ногу. Боль постепенно отступала, притупилась. Бессонные ночи и мучения прошли. Новая жизнь несла свои краски и ожидания. Звереныш все еще верил, что к нему вернутся добрая мать-медведица с сестрой.

Мягкие, пушистые снежинки не испугали белогрудого медвежонка, но зверь понимал, что перемена погоды не сулит ничего хорошего. В дополнение к этому большее волнение ему доставили звуки и запахи, долетавшие из таежного поселка. Голоса людей, лай собак, ржание лошадей, мычание коровы отдавали тревогой. Они говорили о скором путешествии людей, где был запах шкуры матери.

Белогрудый медвежонок не ошибся. За суетой и переполохом наступила тишина. Как ни старался звереныш услышать привычные звуки, в тяжелом шорохе падавших снежинок, завывании ветра, треске промерзших стволах деревьев отсутствовали всяческие наветы человека. Исчез едкий, рваный дым костров, тонкий, ни с чем не сравнимый запах матери.

Медвежонок нервничал. Передвижение людей вызвало растерянность и беспокойство: как быть дальше? Все время, пока он был здесь, под сводами трех разлапистых елей, он жил ожиданием. Теперь ждать было некого и нечего. Запах матери-медведицы исчез. Вместе с ними исчезли надежды на защиту и покровительство, спокойную зиму в уютной берлоге, сытую, беззаботную жизнь. Вместо этого перед зверенышем предстали беды, разрешить которые в своем возрасте ему было тяжело. Глубокий снег, холод, суровая зима, отсутствие крова, опасность быть убитым своими сородичами, но, главное, одиночество сковали страхом перед будущим. От ужаса перед неизвестностью детеныш перешел к действиям, которые могли хоть как-то приблизить его к матери.

Дождавшись сумерек, утопая в глубоком снегу, отчаянный белогрудый осторожно побрел в сторону покинутого людьми прииска. То, что он ожидал там застать, подтвердило его предположения. Таежный поселок был пуст. Заваленные под крыши снегом избушки были мертвы без человека. В холодных глинобитных трубах еще томился острый запах сгоревшего огня. В притонах знакомо пахло пометом животных. Стволы деревьев имели терпкие метки собак и рук человека. В стороне пустовали жерди, где висела шкура матери.

Медвежонок долго изучал пустой поселок с некоторого расстояния, обошел его стороной по кругу. Он боялся подойти к домам. Слишком остры и тяжелы для него были пугающие запахи врагов. Полный круг рассказал ему о настоящем положении дел. Звереныш пересек тропу, по которой ушли люди, домашние животные и унесли на своих плечах мать и сестру. Не надо было много ума, чтобы догадаться, в каком направлении на хребет поднимались двуногие. Изысканное умение распутывания следов передалось ему от далеких предков.

Глубокой ночью косолапый пошел по тропе за караваном. Сначала это были робкие попытки проследить шествие со стороны. Какое-то расстояние, задыхаясь и чихая от враждебных запахов, детеныш прыгал от дерева к дереву параллельно следам. Потом понял, что идти по тропе проще и быстрее.

Передвижение по канаве не составляло труда. Снег не успел засыпать и растворить следы. Сотни острых запахов человека, собак, домашних животных не могли затмить тонкий навет присутствия матери. Она была где-то тут, вместе с остальными. Микрочастицы волос с ее шкуры, мелкие капельки застывшего пота, ниспадавшие со снежинками на тропу, говорили о том, что мать здесь, присутствует с человеком, каким-то образом движется и не уходит в сторону. Малыш чувствовал главного врага. Чуткие ноздри звереныша ловили ни с чем несравнимый навет телогрейки Наташи, ее запах, присутствовавший тогда во время трагедии. Этот запах запомнился сироте на всю оставшуюся жизнь.

Поднявшись по следам каравана на хребет, медвежонок долго стоял, прислушиваясь к звукам глубокой ночи. Шквальный, порывистый ветер угрожающе стонал умирающим зверем, скрипел шелкопрядом под корой дерева. Разгулявшаяся метель бросала на голову белогрудому лопаты прессованного снега, рвала на загривке шерсть, холодила смертью. Тропа людей, проследовавших здесь вечером, была полностью заметена, завалена плотным слоем зимнего покрывала. Оставаться здесь, на перевале, до утра было небезопасно. Любой зверь в тайге для отдыха ищет затишье, где легкое, крутящее течение воздуха будет приносить посторонние запахи. Таким местом могла быть глубокая долина, куда ушли люди. Убедившись в отсутствии опасности, медвежонок последовал за ними. Глубоким, природным инстинктом он понимал, что очень скоро идущие впереди остановятся на отдых. Ему тоже предстояло выбрать достойное, безопасное расстояние от толпы и собак. Все время, что медвежонок следовал по тропе, он подвергался смертельной опасности. Стоило кому-то из охотников с собаками по какой-то причине повернуть назад, и его участь будет решена.

Спуск в долину по тропе оказался еще проще, чем подъем. Спокойно ориентируясь в полной темноте по запаху, неторопливо, короткими прыжками, глубоко утопая в снегу, белогрудый прошел крутой участок. Часто останавливаясь при каждом неожиданном звуке, звереныш догнал караван на изломе горы. Бросок резкого ветра принес знакомый, острый запах дыма: где-то впереди была стоянка людей. Двигаться дальше нельзя. Его могли услышать, почувствовать собаки. Понимая это, животное свернуло с тропы в сторону. Природное чутье зверя предопределило действия. Ему требовалось подойти к лагерю с подветренной стороны как можно дальше, чтобы слышать и чувствовать человека, и в то же время оставаться вне зоны внимания.

Десятки, сотни метров в глубоком снегу детеныш прыгал от дерева к дереву. Большой радиус передвижения, которым он обозначил свой путь, ограничивался запахом дыма. Здесь не было слышно движения и голосов людей. Притихший ветер приносил его ноздрям рваные клочки запаха собак и домашних животных. Он не чувствовал мать и сестру, но знал, что они где-то тоже находятся там, на стане людей. Это расстояние было безопасно для него. Отсюда его не услышат, не почувствуют враги. Остаток ночи он может провести спокойно.

Лохматый шпион остановился еще раз. Ему стоило подыскать уютное место под деревом, где он спокойно проведет время до утра. Густая шуба согреет его. Толстый слой жира под шкурой не даст холодному воздуху остудить тело. Разгрести снег лапами до слежавшейся хвои не составит труда. Возможно, вон тот кедр, что стоит за маленьким ручейком, послужит ему временным кровом, а упавшие под деревом шишки обеспечат вкусный завтрак.

В том, что перед ним стоит кедр, звереныш не сомневался. Любое дерево или куст он мог различить в полной темноте по запаху. Однако новый, другой запах человека, принес опасность.

Он остановился каменным изваянием, плохо доверяя своему чутью. Как можно дальше вытягивая вперед нос, медвежонок крутил головой. Его тело замерло согнутой к земле рябиной. Сильные лапы были готовы к молниеносному прыжку. Белогрудый был готов броситься прочь, но что-то удерживало его. До избранного дерева было не более пяти прыжков. Ему стоило перескочить через ручей, и он оказался бы под сводами разлапистых ветвей дерева. Там он предполагал устроить себе отдых, но неожиданная находка изменила его планы.

Ожидая хитрости и коварства со стороны человека, зверь долго стоял на одном месте, точно предопределяя степень опасности. Со временем отсутствие звуков и движений успокаивало звереныша. Обоняние дополняло твердое убеждение о состоянии врага: человек и лошадь были мертвы. Об этом подсказывал стойкий трупный запах разложения. Это дало сигнал к действию. Еще какие-то мгновения выжидая, он наконец-то шагнул вперед и предстал перед своей находкой.

Он был не первый, кто побывал здесь. Кислый запах мышей, помета воронов, следов соболя и колонка дополняли представление о настоящем. Хищники и падальщики давно превратили место открытой могилы в шикарный пир. Даже глубокий снег не мог засыпать их следы и норы. А едва уловимый писк грызунов и сейчас слышался где-то там, внутри вздувшегося живота лошади.

Конь и человек лежали под открытым небом, чуть в стороне от дерева, на пригорке. Вероятно, смерть обоих была внезапной. Верный слуга человека лежал с вытянутыми копытами и запрокинутой головой. Одна нога человека была придавлена туловищем мерина. Раскинутые руки всадника дополняли картину внезапной трагедии: он не ожидал, что конь упадет и придавит ему конечность. Однако все это для медвежонка было неважно. Дикому, таежному зверю нет разницы, каким образом, как и за что был убит вместе с конем Тимофей Калягин. Для него было очевидно другое: к местонахождению мертвого человека причастен тот бородатый враг, из-за которого он упал со скалы и повредил себе лапу. Об этом подсказывали едва уловимые микрочастицы запаха на одежде и брошенных вещах убитого две недели назад Тимофея.

Покрова

Задорными переливами ласкает слух заливистая гармоника! Далеко по горам летит веселая старательская песня. Грубые, мужские голоса перемешиваются с высокотональными перехватами женщин, мечутся из одного конца поселка в другой. Поднимая народ на общий праздник, гуляка-гармонист проходит под окнами небольших домов. Ненадолго остановившись, вызвав к себе еще одного золотоискателя, залихватский тамада следует дальше. Очень скоро рядом с ним собирается одетая в праздничные наряд].! толпа. Мужики одеты в ярко-красные шаровары. На ногах дорогие кожаные сапоги. Теплые овечьи полушубки обшиты каракулем или шкуркой черного соболя. Грудь нараспашку. На шее — плотно застегнутая белая рубаха-косоворотка. Несмотря на легкий мороз, на голове высокий, с лакированным козырьком картуз. На лицах мужиков аккуратно постриженная, округлая борода. Взгляд строгий, степенный, как у заправского купца: «Эй! Посторонись, челядь! Важный человек по дороге шагает! Одно слово — бергало (старатель-золотопромышленник)! Кто не уважает бергало? А ну, подходи под кулак! Сейчас фамилию пропишу!».

Рядом с промышленниками, ухватив мужа под руку с левой стороны, шагают жены. Не у каждой на ногах модные сапожки, кто-то обут в валенки. Но у любой из них плюшевые, под цвет бурого медведя, душегрейки, из-под которых торчат яркие длиннополые платья. На головах пестрые, в цветах, платки. Поверх платков растянуты блескучие стеклянные бусы. Чем длиннее бусы, тем они дороже. Необычный цвет стекла накладывает на лица модниц печать некоторого превосходства над подругами: «Вот я какая! Пять раз бусы вокруг шеи закрутила! А посмотрите, какой цвет! Ни у кого такого бирюзового хрусталя нет! Вон как я мужем любима! Какие он мне дорогие подарки дарит, денег не жалеет! А ну, кто может похвастать таким работящим супругом?!».

Вокруг супружеских пар бегают, играются дети. Самых маленьких отцы несут на руках. Кто постарше — мешаются под ногами. Родители нестрого покрикивают на шалунов, отгоняя прочь, чтобы не мешали пройти. Но ребятишки их мало слушаются, на радостях несутся, размахивая долгополыми, с длинными рукавами, снятыми с плеча старшего брата или сестры телогрейками. Мохнатые заячьи шапки постоянно заваливаются на глаза. В старые заношенные чуни (обувь) постоянно попадает снег. Детская радость уместна. Любой из них сегодня будет кушать конфеты, пряники, леденцы, пить чай с сахаром. Не каждый день детям тайги перепадают сладости!

Постепенно сбиваясь в толпу, люди неторопливо идут по узкой деревенской улочке к старательской конторе. Навстречу им с другого конца Кузьмовки движется такая же, быстро нарастающая толпа семей старателей во главе с другим гармонистом. Поддерживая настроение праздничного дня, лают все приисковые псы сразу. Не давая забыть о себе, мычат коровы, всхрапывают в пригонах лошади. Старательский поселок празднует торжество Покрова Пресвятой Богородицы!

Легкий морозец кусает пальцы музыкантам, жарко целует свекольные щеки румяных девушек, старается заглянуть под женские юбки, сворачивает в трубочки уши бородатых старателей. Позади старших шагают молодые. Незамужние девчата и холостые парни разбились на отдельные группы, стараются казаться независимыми друг от друга. Однако у них плохо получается быть равнодушными к противоположному полу. С обеих сторон летят шутки, слышатся смех, ответные уколы в чей-то адрес. Молодежь прекрасно знает друг о друге все: кто кого собирается сватать, кто любит, кто изменяет, кто с кем сегодня будет танцевать на вечерке, а кому от ревности наставят синяки. Жизнь продолжается!

Степенно вышагивая, люди сближаются. Конечная цель триумфального шествия недалека. Вот он, невысокий пригорок посреди старательского поселка. Небольшая, полукруглая площадь, на краю которой разместились главные строения таежной цивилизации. Посредине, лицом на солнце, с высоким крыльцом на площадь стоит дом купца-золотопромышленника Подсосова. Крепкий, кедровый, с толстыми накатами и показательным мезонином на крыше пятистенок размером десять на десять метров построен давно. Зарезервировав земельный отвод на добычу золота по ключу Кумыс Каралык[2], Подсосов приказал строить для себя избу. Дом был построен нанятыми рабочими в самый короткий срок, за одно лето, но золотопромышленник здесь так и не появился ни разу. Вероятно, система других, более богатых содержанием золота золотых приисков по руслам рек Чибижек (Саранковая речка) и Шинда привлекали Подсосова больше. В отсутствие настоящего хозяина подсосовский дом служил старательской конторой, приказной избой, гостиницей для проезжающих и просто местом, где долгой, суровой зимой старатели прииска могли собраться для каких-то разговоров.

Рядом с домом, справа, вытянулась приземистая, достаточно объемная для разного товара лавка. Слева, с двумя ступеньками при входе, небольшое питейное заведение. Понятно, что лавка и питейное заведение тоже принадлежали хозяину, но так как сам купец доживал свои последние дни где-то в далеком Томске, «маленьким царьком, хозяином местной тайги» себя считал ставленник Подсосова, приказчик Михаил Стелькин. Сам Стелькин жил в уездном городе Минусинске, но на прииске бывал часто: «побаловаться охотой, навести ревизию на приисках да поздравить бергало с окончанием очередного старательского сезона». Сегодня был именно такой день. С незапамятных времен Покрова Пресвятой Богородицы всегда считались концом приисковых работ, великим праздником людей тайги, промышлявших благородный металл. А значит, Мишка Стелькин был тут как тут, при параде, в чистых, дорогих одеждах, гладко выбритый и готовый к подсчету барышей. Знает хитрый Мишка, что наскучавшийся по вниманию и общению старатель, проживший с медведями полгода, всегда добр и щедр на заработанный потом и кровью рубль. А потому под шумок от имени Подсосова полны у Мишки склады и амбары всяческим товаром (подчас, залежалым), холодятся в погребах бочонки с водкой, а по комнатам, в гостиной, таятся до поры-времени гулящие девки.

Задуманный оборот Мишки Стелькина не ограничивается одним местом. По пойме реки Чибижек у купца Подсосова имеется еще двадцать семь золотых приисков. Для Святого праздника там организованы еще пять подобных лавок и питейных заведений. Расчет приказчика понятен только ему и приближенным к делу людям. Сегодня они организовали ярмарку здесь, на Кузьмовке, а завтра поедут в другие места. И результат коммерческих дел будет однозначен. С каждого заведения в такие дни Мишка имеет хороший барыш, чтобы потом, в оставшееся время года, безбедно лежа на пуховой кровати своего двухэтажного особняка в городе Минусинске, плевать в потолок.

Окружение временного хозяина вызывает в глазах дикого, забитого, богобоязненного народа глубокое уважение. Верховым обозом приказчик доставляет в тайгу по конным тропам товар на сорока лошадях. Из приближенных — два обученных грамоте человека, помогающих вести бумажное делопроизводство. Караваны с товаром перегоняются под усиленной охраной полутора десятков наемных стрелков, готовых применить оружие от одного взгляда начальника.

Имеет в своем окружении Мишка Стелькин и духовную поддержку. Каждый год Минусинская православная церковь рекомендует с караванами священнослужителей. Сегодня эту роль выполняет дьякон Петр. На это счет у церкви есть свои соображения: отправить Петра в тайгу в наказание за страстное нарушение одной из семи заповедей. Дьякон Петр — большой любитель безмерного употребления алкогольных напитков. По окончании Духовной семинарии, полтора десятка лет назад, он был направлен в Сибирь уже как ярый сторонник Бахуса. Служители Спасского собора, конечно, этого не знали, приняли Петра с добротой, видели в нем истинно духовного брата по Вере в Господа Нашего и сына Его Иисуса Христа. Однако у нового служителя в голове были свои соображения. Страстно веруя в Бога, дьякон Петр часто и надолго уединялся в прохладные подвалы собора, требуя «не беспокоить его без надобности». Наивные братья долго не подозревали об истинной причине происходившего. И были неприятно удивлены, когда через полгода обнаружили пустыми три пятидесятилитровых бочонка из-под вина для причастия прихожан. Может, и отлучили бы служители в тот же день дьякона Петра от церкви, прогнали с позором на все четыре стороны, да спас его хороший голос. Ни у кого из служителей Спасского собора такого тонкого, высокого голоса не было. Как начнет Петр воскресную молитву читать, старушки на колени падают: какое чудо да благость! Будто сам Христос в двери храма вошел!

Остался дьякон Петр служителем церкви. На двери подвала братья во кресте повесили огромный амбарный замок, переселили грешника в дальнюю келью. А в наказание за нарушение отправили в отдаленные районы тайги Божье слово нести да крепость церкви утверждать. Думали священнослужители: исправится ослушник, покормит комаров, намозолит ноги, одумается, вернется назад тихим и покорным. Однако не тут-то было. Оказалась далекая крепость дьякону Петру благим раем. Где бы он ни пребывал, везде ему был достойный кров и уют, сытный стол да хмельная чарка. Богобоязненные, верующие люди с уважением и радостью встречали представителя Бога, от одного взгляда исполняли любые желания и прихоти. Понятно, что подобное отношение очень нравилось дьякону Петру. В церкви он был простым служителем, а здесь никто иной, как отец Петр. Вернулся из крепости дьякон довольный, с опухшим лицом. Все думали, что изменился грешник, «уразумел свое деяние». Но были надолго шокированы, когда последний в следующий поход напросился сам.

С тех пор и пошло. Пятнадцать лет дьякон Петр ездит с торговыми караванами по глухим, медвежьим уголкам, проповедуя людям слово Божье, одновременно вволю дополняя плоть свою пристрастием к алкоголю и чревоугодием. Однако об обязанностях своих не забывает, службу несет исправно. По служебной лестнице Петр так и не продвинулся ни на шаг, оставаясь в вечных дьяконах. Но на жизнь свою не сетует, даже скучает, когда зимой, в период суровых холодов и снегов, ему приходится пребывать в храме Божьем, а не путешествовать верхом на лошади по таежным приискам.

В ближайшей округе все хорошо знали богослужителя. Люди молвили о нем всегда только доброе слово, ждали его появления заблаговременно, придерживая в запасниках определенное количество горячительной жидкости. В караване сторонники Мишки Стелькина «за простоту подхода к любому делу и неприхотливость к кочевой жизни» за глаза называли его ласково: «Наш Петруша». Зная скромный, необидчивый, нежадный характер дьякона, приближенные и товарищи по седлу при случае подшучивали над ним по какому-то поводу. На что представитель слова Божьего в ответ с улыбкой крестил обидчика и с благостью отпускал ему грех.

В этот день Святых Покровов Пресвятой Богородицы отец Петр не изменил своему постоянству, пребывал в указанном месте в добром здравии и прекрасном расположении духа. Добравшись с караваном до прииска поздним вечером, несмотря на глубокую усталость, представитель церкви не замедлил проследовать к дому старого доброго знакомого деда Ворогова, у которого останавливался всегда, когда здесь бывал. Старый пасечник на время встречи с представителем духовного света всегда имел отменную медовуху, был рад приходу дорогого гостя, который всякий раз отпускал ему возможные грехи и освящал немудреное хозяйство.

По хлопотному состоянию и бордовому, под цвет сока малины, лицу было понятно, что праздничное утро для отца Петра началось удачно. Усугубив добрый штоф медового настоя во благо процветания приусадебного хозяйства деда Ворогова, представитель церкви степенно стоял в мезонине дома купца Подсосова. Важно оправляя длиннополую рясу, отец Петр терпеливо ожидал приближения людского шествия к маленькой площади. Во избежание несвоевременного расстройства вестибулярного аппарата в голове сибирского соловья с боку под руку его поддерживал Мишка Стелькин. Под балконом у крыльца, при параде, ровным строем замерли помощники и стрелки. На некотором расстоянии от крыльца, чтобы лучше видеть отца Петра, в уважительном поклоне склонило головы престарелое население старательского прииска. Добродушные старушки и верующие старцы то и дело осеняли себя крестами, шептали молитвы, покрикивали на неразумных ребятишек, снующих под ногами. Когда веселые толпы старателей приблизились на расстояние поучительного ворчания, пожилые люди дружно обратили строгие взгляды к идущим, угрожая, взмахнули сухими кулачками:

— Замолчь, гуляки! Ишь, расхохотались! Первым делом службу стоять надо, а потом праздник прославлять!

Разом умолкла музыка. Гармонисты, разминая замерзшие пальцы, убрали инструменты под полы полушубков. Будто по команде умолкли шутки и смех. На суровые лица старателей легла должная дань уважения. Богобоязненные люди тайги предались глубокому, благодушному настроению Единой Веры. Женщины тут же сменили пестрые платки на черные. Бородатые мужики сняли головные уборы.

Разрозненные группы образовали единую, плотную толпу. Смолкли скрипучие шаги. Слилось горячее дыхание. Вытянулись в карауле служивые люди. Игривые дети прижались к родителям. В ожидании священнодействия народ обратил все внимание на мезонин.

Ожидая полной тишины, Петр какое-то время сурово смотрел сверху вниз на страждущих. С достоинством, оценивая главную минуту, он переживал триумф своего назначения. Где-то там, в далеком, уездном Минусинске, он был простым дьячком. Здесь же его почитали как Бога. И было в этом почтении торжественное облегчение. Пусть там, в стенах святой церкви, его признавали не больше чем грешником во хмелю. Здесь же он чувствовал себя первым человеком.

Пришло время. Свершилась главная минута. Глубоко вздохнув полной грудью, дьякон Петр стал читать Заутреню. Поразительно тонкий, высокий голос взлетел к вершинам высоких гор. Мерзлая тайга, пробудившись от необычного звука, ответила скорым эхом. Заснеженная долина выстрелила волнующим душу наветом.

Побелели и тут же покраснели лица старателей. Духовная благодать наполнила их сердца. Каждому показалось, что призывный голос взлетел до небес и опустился на землю с Божьей Матерью. Томительная нега наполнила сознание верующих. Вот она, та минута, ради которой стоило жить, существовать, работать, бороться с суровыми условиями сибирской природы! Думать, представлять, ждать, верить в духовные силы! Страдать, молиться, терпеливо грезить мечтой о том, что он не забыт в этом глухом, диком краю силами свыше! И никто из них сейчас не помнит, как злой зверь загубил единственную кормилицу — коровушку. Как семья голодала зимой до черемши. Кто из мужиков не вернулся из тайги. Как теперь существовать многодетной семье без отца-кормильца. Почему на далеких, баснословно богатых золотых приисках человек живет без хлеба, спит на деревянных нарах и ходит в залатанной, перештопанной одежде и рваных чунях.

Канули в прошлое слезы о неизбежной бедности. Растворились матовой дымкой ежедневные трудности противостояния с холодом, голодом, борьбой со снегом, водой. Неизвестно, как сократилось бесконечное расстояние между миром цивилизации и дикой, глухой тайгой. Оттаяло сердце, согрелась душа, просветлел разум: вот оно, счастье земное! Нет, не забыты люди Богом! Помнит Святой Дух о детях своих! Значит, ради этого стоило терпеть, страдать и надеяться! Все было не зря! Во благо этого стоило жить!

Долго длилась служба. По-осеннему холодное солнце осветило гору напротив. Взбудораженные от незнакомого голоса дьякона Петра приисковые собаки осипли от хриплого лая. Престарелые люди устали от частых, низких поклонов. Крепкие на руку бородатые старатели все реже прилагали пальцы ко лбу. Испуганные непривычным торжеством дети разбежались по закоулкам на игрища. А дьякону Петру все нипочем! За одной молитвой следует другая, вспоминая и прославляя Святых Духов. Может, прочитал бы на память дьякон Петр весь Молитвослов от начала до конца, да Мишка Стелькин устал стоять рядом, ткнул дьякона в бок кулаком, зашептал на ухо:

— Будя! Разошелся… В церкви столько не ноют!

Петр оборвал песнопение на полуслове, перекрестил троекратно все стороны света, благословил собравшихся, призвал братьев и сестер к Единой Вере во Христа. На том и закончилась первоначальная часть церемонии.

Переставляя плохо слушающиеся ноги, в сопровождении Мишки сошел дьякон по крутой лестнице в дом, а потом на крыльцо. Народ ринулся целовать руку избраннику Господнему и отдать последние сбережения во благо процветания церкви:

— Не побрезгуй, батюшка! Прими от раба Божьего на освящение храма Господнего!

Дьякон Петр не брезговал. Подавая правую руку для поцелуя и благословения, левой собирал в суму золотой песочек, желтые самородки, серебряные кольца, сережки, царские червонцы. Было непонятно, откуда у прихожан подобные сбережения. Однако раздумывать было некогда, да и незачем. Если человек дает от сердца, значит все во благо!

Мишка Стелькин рядом стоит, хитрым взглядом все подмечает. Вон, бабка Прозариха самородок на полпальца дала. Прищурил Мишка глаза в гневе: откуда? Значит, у нее в запасниках еще золото на черный день имеется: «Хитра, старая карга! Все плачет, что есть да обуть нечего… А какой куш отвалила во искупление грехов! Лучше бы в лавку принесла. Нет, в следующий раз не дам в долг крупы и материи. Пусть хоть с голоду помирает!». И так с каждым, кто, не таясь, подает последние сбережения дьякону.

По окончании службы наступила вторая, не менее ответственная часть собрания. Столпились бородатые старатели у крыльца казенного дома. Ждут, когда начнут фамилии выкрикивать.

Вот двери широко распахнулись. В проходе появилась взъерошенная голова вестового:

— Панов Григорий, заходи!

В толпе старателей пронесся волнующий душу шепот: началось! Уважительно расступившись, мужики пропустили старшего прииска вперед:

— Давай, Григорий Феоктистович! В добрый час!

— Мешок прихватил? А у него карманы большие… — послышались вслед обязательные шутки, после чего многие полезли в карманы за трубочками.

Оправив пышную бороду, обив сапоги от снега, Григорий снял с головы картуз, распахнул дверь, вошел в дом, первым делом перекрестился на образа в углу. Перед ним в большом зале — длинный стол. За столом Мишка Стелькин. Справа от него писарь, слева расторопные вестовые.

По бокам, у стен избы, внимательно наблюдая за процессом, на лавках сидят служивые люди — казаки. Финансовый процесс — дело государственной важности! Верные присяге, Царю и Отечеству казаки имеют строгое предписание губернатора: «В случае непредвиденных обстоятельств в защиту финансовых интересов стрелять без предупреждения!». Доверенная отряду огромная сумма денег — не мешок с овсом. Каждый из них до росписи головой несет ответственность за золото и старательский расчет.

— Проходи, Григорий Феоктистович! — вставая из-за стола, с тонкой улыбкой на губах протянул руку Мишка Стелькин. — Присаживайся! — указал на стул перед столом и заискивающее: — С удачным промыслом вас, уважаемый Григорий Феоктистович!

Мужчина поправил полы полушубка, сел на указанное место, привычно закинул ногу на ногу. Знает уважаемый старатель себе цену! Сейчас он — не меньше, как министр золотопромышленности Сибири. Не будь его и сотен таких же старателей, людей тайги, быть Мишке где-нибудь конюхом в обозе. Понимает Григорий, что завтра Мишка будет разговаривать с ним по-другому, свысока, по-хозяйски. А сегодня — его день! Во все времена миром правят только деньги. У кого они есть, имеет влияние. Так хоть один раз в году стоит почувствовать себя человеком!

Стараясь задобрить бергало разговором, Мишка льстиво расспрашивает его о делах, будущих планах, просит совета. Хочет коварная росомаха выведать у старателя о настоящем положении дел насисимских приисках. Золото, что привезла старательская артель из тайги, имеет завидную стоимость и высокую пробу. Поэтому хочет прибрать хитрец золотые жилы к своим рукам.

Однако Григорий не дегтем мазан. Он в ответе за мужиков и их семьи. Не даст коварной росомахе положительный ответ. Он хорошо помнит прошлую подлость Мишки, как тот подмял под себя недалекие чибижекские прииски, а обманутых бергало разогнал по далеким, диким уголкам тайги.

Чувствует мужик: не получается разговора с Григорием. Глаза горят злостью: «Эх, напоить бы тебя, тварь, развязать язык, как это бывает!». Да только не пьет Григорий вино на людях, умеет хранить тайну в бороде. Слишком дорого, ценой человеческих жизней, лишения, голода, холода досталась большая тайна старательской артели. Значит, и знать ее проходимцам да хапугам не следует.

Еще какое-то время пообщавшись с Григорием, «хозяин» сдался, но затаил зло: «Может, удастся кого-нибудь другого напоить… Эх, стойкий ты кремень, Григорий Феоктистович. Однако запомню я этот день!».

— Что же, знать, сейчас будем расчет вести, — продолжая играть словами, наконец-то сдался Мишка и обратился к писарю: — Сколько там за сезон намыто?

Писарь негромко назвал положенную работнику сумму, дрожащими руками протянул бумагу и перо для подписи. Старатель, не раздумывая, поставил в указанном месте букву П и крестик. Так было всегда, много лет, с тех пор, как малым юнцом он впервые расписался за добытое золото. Неграмотный Григорий. Не довелось ему изучить алфавит много лет назад. Теперь, вероятно, уже и не придется.

Принял писарь бумагу назад, качнул головой: все в порядке! Мишка достал из-за стола плотный мешок, считая, стал выкладывать перед Григорием пачки денег. У писаря при виде горки желанных бумажек волосы от жадности зашевелились, а у Мишки ладони потом покрылись.

Давит делопроизводителей жаба: «Эх, прибрать бы прииск к своим рукам! Тогда можно свое небольшое дело в уездном городе открыть». Но как?! Чтобы заработать такие суммы, надо в земле ковыряться, трудом горбатиться. А сейчас как-то обмануть нельзя. Вон они, независимые лица, рядом сидят. Стоит кому-то из старателей возмутиться какому-то подвоху, Мишка Стелькин покроется потом от страха.

Казаки внимательно смотрят за расчетом. Золотоскупка — дело государственной важности, долга, чести, достоинства. Для этого мероприятия отобраны бойцы с чистой совестью. Подкупить кого-то из них невозможно. Десятник Карабаев в ответе за каждого из своих подчиненных, лично набирал в отряд достойных, сильных, отважных молодцов. Отличные стрелки, лихие наездники прошли долгую школу охранного дела. Любой из них ночью из карабина гасит пламя свечи на расстоянии пятидесяти шагов. На скаку разрубает шашкой помидор размером с кулак. И никогда не возьмет из перевозимой казны грамм золота или завалявшийся рубль.

Карабаевцы. Так зовут отряд казаков из десяти человек. В этом слове дань уважения, степень восхищения и неподдельный страх. Все, что связано с карабаевцами, опутано паутиной таинственности. Никто не знает, как и когда они передвигаются по таежным тропам. Но всегда знают, что порученное дело будет исполнено точно и в срок.

Пять дней назад казаки приняли от Мишки Стелькина старательское золото. А сегодня рано утром, как ни в чем не бывало, доставили из уездного города деньги. Так было на протяжении последних десяти лет. За все это время на карабаевцев не было нападения. А со стороны старателей ни одного упрека. В народе о карабаевцах ходят удивительные слухи и байки. Несколько лет назад на Амыльских приисках казаки едва не забили до смерти нагайками управляющего за то, что последний подсунул старателю при расчете фальшивую десятку. В другой раз в тайге казаки услышали крик женщины, которую пытались насиловать захожие бродяги. Говорят, тела несчастных висельников потом долго раскачивались на кедрах у тропы.

Боятся карабаевцев делопроизводители, как черт ладана. Боится Мишка Стелькин десятника Карабаева, как пятка огня. Прошли времена, когда при взвешивании золота на весах под чашку можно было незаметно прилепить магнит. А при выплате денег подвыпившему бергало ловко скрутить в пальцах достойную купюру. Как ни пытался приказчик стать десятнику другом и товарищем, всегда видел перед лицом своим огромный, увесистый кулак. Поэтому и крестится в страхе Мишка, когда неизвестно откуда бесшумно, будто на крыльях, у крыльца дома Подсосова появляются десять строгих, статных всадников: «Спаси, сохрани, пронеси душу мою грешную! Принесла нелегкая!».

Недолго приставал с расспросами к Григорию Панову Мишка Стелькин. Когда понял, что разговора о сисимских приисках не будет, подавленно спросил:

— А что делать с долей погибшего Тимофея Калягина?

— Не погибшего, а пропавшего, — сухо осадил его Григорий и, вставая, добавил: — Деньги отдай жене.

Вышел Григорий Феоктистович на улицу, довольно похлопал себя по карману, подмигнул товарищам:

— Неплохо ныне получилось!

За спиной раздался писклявый голос вестового:

— Следующий! Казанцев Павел, заходи!

Гуляй, старатель

Получит старатель деньги — на крыльце его ждет жена. Крепко ухватив мужа за руку, супруга тянет его в сторону: отдай деньги или пошли домой! Причина тому — Закон людей тайги. Как получил старатель барыш за золото, надо обязательно посетить питейное заведение, выпить чарку-другую вина, обсудить с товарищами прошедший сезон. Крепка старательская рука, как кремень, да слаб язык истосковавшейся души. Наскучавшись в тайге, сердце бергало требует праздника. Полгода с кайлой да лопатой делают человека молчуном: когда работаешь — не до разговоров! А когда наступят Покрова, вот где воля! Окончание работ — перелом житейских проблем. Чувствует мужик в кармане заработанные деньги, знает, что завтра не надо спускаться в шурф. Значит, можно расслабиться день, другой, третий.

Не каждый золотарь может и умеет держать себя в границах трезвости. Есть такие мужики, что в питейном заведении пропадают неделю и больше. А некоторые в короткий срок спускают всю сезонную зарплату. Пьянство среди людей тайги — бич и горе целого народа. Не знает подвыпившая душа работяги меры. Одурманенное алкоголем сознание, как разум ребенка: попроси — отдаст все. Добрая рука, словно взмах сеятеля, кидает деньги направо и налево. И изменить здесь что-то невозможно.

Караулят жены мужей своих у порога конторы. Практичный ум женщины смотрит на мир ясными, чистыми глазами. Старательская зарплата в Покрова — единственный доход семьи на целый год. Если не забрать у мужика деньги сейчас, завтра их может не быть. Подобных случаев бессчетное количество. Как потом жить зиму на одной соленой черемше?

Едва муж выходит из двери, жена тут как тут:

— А ну, дорогой, пойдем в сторону!

Трезвый старатель понимает, что от него хотят, соглашается, отдает деньги супруге. Однако не забывает положить в карман на утеху души заначку. Умная женщина соглашается с условием: когда-то надо кормильцу расслабиться. Другая, глупая да зряшная баба, опозорит мужа, обыщет карманы, залезет в сапоги да под картуз, заберет все деньги до копейки: «Нечего деньги на ветер пускать! Лучше детям леденцы купи!».

Сконфуженный муж соглашается, первым делом заходит в лавку, покупает своим и другим ребятишкам авоську сладостей и только потом бежит в знакомую дверь. Душа горит желанием! Сердце порхает рябчиком! Мужик рад, что баба не нашла две десятки, что он успел, спрятал их в нижнее белье, когда был в конторе.

А в выгребухе уже шумно! Испив достойную чарку вина, старатели раскраснелись, ведут неторопливую, но громкую беседу. За стойкой заведения суетятся лавочники. Один разливает по чаркам спиртное. Второй отвешивает на весах немудреную снедь. Выбор закуски небогат, но дефицитен. В небольшом, плоском — для удобной транспортировки на спине лошади — бочонке — ржавая селедка. На полках консервные банки с китайской тушенкой, ветчиной, какими-то просроченными деликатесами. На вешалах кольца копченой колбасы, в жестяном жбане ржаные сухари. Питейное заведение — не роскошь для гурманов. Подвыпивший старатель не смотрит на продукт: что есть, тем и закусывает. Это в лавке за углом богатый выбор товара. Там есть материя, одежда, сыпучие продукты. Поэтому когда-то кто-то из мужиков дал меткое прозвище питейному заведению — выгребуха, что означало «выгрести из карманов деньги».

Приисковая выгребуха — достаточно просторное помещение. В нем может одновременно пребывать до пятидесяти человек. Прочные, сделанные из толстых кедровых досок, столы и лавки крепки, как стены. Двери выгребухи в два раза толще обычных. Одна из них открывается на улицу, другая врублена в стену дома, чтобы лавочникам вовремя убежать. Посуда для застолья исключительно железная. На окнах кованые решетки. Все предусмотрено для кулачных боев, которые здесь случаются достаточно часто.

Силен телом и духом человек тайги! Ноги крепки, как бревна. Руки жилисты, как пружины капкана. Трезвый старатель всегда ведет себя в рамках достойного приличия. Но как попадет в кровь спиртное да вспомнятся прошлые обиды — держись! В обычном человеке просыпается медведь, способный сокрушить все, что попадется на его пути. Вот тогда в драке лопаются сухими лучинками столы и лавки. Шуршат фольгой железные кружки. От удара кулака вылетают с петель прочные двери, а лавочники бегут крысами в дом, запирая запасной вход на оглоблю. Бывали случаи, кулачный бой оканчивался кровопролитием. Однако в выгребухе на это мало кто обращает внимания. Карабаевцы в чужие дела не вмешиваются, у них другие обязанности. В тайге нет «ни Насти, ни власти». Старатели — народ тяжелый, сами разберутся. А что до Закона, так на тот случай тайга все спишет.

Гудит выгребуха! Гуляют работяги. На то имеют полное право. Один раз в год сезон заканчивается. Лавочники за стойкой суетятся, вино-закусь гостям подают. Трезвым положенную дозу чистого спирта отмеряют. Захмелевшим наливают из другой, разбавленной водой емкости. Копченая колбаса да консервы разложены кучами на столах. Люди не видят разницы между чужим и своим. Если стоишь рядом, значит, должен поддержать компанию, выпить чарку водки за успех прошедшего сезона. А не хочешь пить, так вон из выгребухи — долой!

Уважаемые промысловики, испив положенную порцию вина, расходятся компаниями по домам. Заранее договорившись, небольшие группы по семь — десять человек степенно выходят из питейного заведения, заходят в лавку с другой стороны дома, набирают спирта, продуктов и идут в чей-то дом продолжать праздник. В выгребухе остаются захмелевшие мужики, «одинокие волки» и холостяки, ожидающие появления гулящих девок. Вот старыми мехами хрюкнула гармошка. Кто-то заказал плясовую. Другие поддержали, вскочили с мест, раздвинули столы, освободили середину. Лихой гармонист взорвал кнопки, и началось! Сначала пара, потом еще несколько мужиков образовали круг, затопали каблуками, подбадривающее закричали, засвистели в такт ритму. Стены дрожат, полы трещат, воздух рвется! Лавочники в угол отскочили: не дай бог кто из старателей в пляске невзначай кулаком в лоб прилепит. Из подсобки неторопливо выглянул Мишка Стелькин, довольно усмехнулся, качнул головой: пора девок выпускать.

Прошло немного времени. Дверь, ведущая в дом, неторопливо открылась. Из нее, плавно покачивая бедрами, вышли четыре молодухи легкого поведения. Изрядно затасканные по таежным приискам, изъеденные ранними морщинами лица, прокуренные зубы и по-хамски выставленные напоказ обвисшие груди все равно вызывали у мужиков вожделение. Перед ними были женщины, пусть последнего сорта. Но они могли удовлетворить звериное желание мужчины. Увидев их, старатели взорвались довольными голосами, пропустили представительниц прекрасного пола в круг. Девки приняли приглашение, пустились в пляс, одаривая каждого мужика выстрелом волнующих глаз. Каждая из них, умело представляя себя как объект повышенного внимания, зажигала старателя: «Вот я какая, красивая и недоступная! А ну, попробуй, возьми меня!». И мужики зажигались. Каждый из них, одичавший в тайге без ласки, был готов отдать Мишке сторублевую бумажку за один час в комнате дома купца Подсосова.

Мишка Стелькин довольно ухмылялся: процесс пошел! За эту неделю он должен собрать большой куш, вывернуть загулявшим старателям карманы до копейки. Там, в уездном городе, ему надо достроить двухэтажный дом, открыть в городе еще одну лавку, прикупить десять лошадей. Четыре десятка коней для доставки товара на старательские прииски уже себя не оправдывают. Разум грезит большим размахом: «Эх, узнать бы, где находится сисимский прииск! Вот тогда можно развернуться в полную силу».

Довольно потирая влажные ладони, Мишка повернулся, пошел назад, в дом. На нижнем этаже никого нет. Служащие и помощники на рабочих местах — в выгребухе и торговой лавке. Получив подписанные расчетные листы, карабаевцы уехали назад: служба прежде всего! В соседней комнате за печкой спит Петруша. Мишка осторожно прошел к нему, чтобы растолкать. Тот игнорировал его настойчивость протяжным храпом: сказывалась тяжелая ночь у деда Ворогова. Под кроватью — тяжелая сума с христианскими подаяниями. Мишка поднял ее, дважды сунул в нее свою хищную руку, переложил две горсти того, что попалось, себе в карман, остальное поставил на место. «Что попалось» имело большой вес. Это заставило мужика покраснеть от жадности. Здесь были небольшие самородки, кольца, сережки, какая-то цепочка.

— Да прости меня, Господи! — троекратно перекрестил себя Мишка перед образами и поспешно вышел из комнаты.

Заклятие Власа Бердюгина

Домой возвращались шумной компанией. Во главе процессии — Григорий Панов. Рядом верные спутники в работе и по жизни: дед Павел Казанцев, Иван Шафранов, Василий Веретенников, Иван Мамаев, Григорий Усольцев, еще человек пять старателей сисимской артели.

Шли неторопливо, свободно, вольно, с чувством гордости за хорошую работу. Недаром прошел старательский сезон! В карманах шуршат достойные купюры. Есть чем отдать долг, прокормить семью до следующего расчета, прикупить одежду женам, детям, самому приобрести еще одни новые сапоги. Понятно, что заработка не хватит на достойную жизнь в уездном городе в уютном, теплом, сосновом доме. Так или иначе весь следующий год, а за ним второй, третий, пятый, вероятно, и десятый пройдут здесь, на приисках. Однако каждый тешится самообманом, что на будущий сезон все будет еще лучше, чем нынче. Вон, у других артельщиков расчета едва хватило покрыть долг. Так стоит ли думать и горевать о завтрашнем дне, когда душа поет в хмельном вине?

Идут старатели по узкой улице приискового поселка. В руках — сумы с разными яствами. На шеях показательно висит колбаса кольцами. Из карманов торчат запечатанные сургучом бутылки. Все должны знать: вон мы какие, не дегтем мазаны! Пусть все видят, что значит настоящий фартовый старатель-бергало!

Перед крылечком старой, ветхой избенки, оперевшись сухим, сгорбленным телом на посох, стоит бабка Ветлужанка. Сколько ей лет, она и сама не помнит. Как давно она живет здесь, никто не знает. Кончились славные дни старушки. Канули в Лету былые воспоминания о душезахватывающих самородках, которые она отмывала своими руками много лет назад. Где здоровье старой старательницы? Где те самородки, которые сейчас могли обеспечить ей достаточную старость? Нет ничего у нее, кроме картошки да сухарей. Как нет никого из семьи, кто мог бы ей помочь в уважаемых годах. Муж умер двадцать лет назад. Одного сына задавило в глубоком шурфе. Дочь утонула весной в реке. Третьего сына в тайге помял медведь, сделал калекой. Не выправился он, так и умер на третий год от боли и бессилия. Еще два сына давно потерялись в тайге. Одна бабка осталась. Рядом сидит слепая от старости собака, а на маленьком, размером с ладонь окошке, греется на солнышке седая кошка.

Подошли мужики к Ветлужанке, дружно поздоровались, справились о здоровье. Старушка рада вниманию. Ей хочется поговорить, узнать как дела там, в тайге, на знакомых россыпях. Хотела бы бабка сходить туда сама, да ноги не ходят. Жестокая подагра сковала суставы в ногах. Сухие пальцы не разгибаются из кулачков. Залатанная душегрейка не греет высохшее тело.

Окружили мужики старую хозяйку. Одни сочувствующее обнимают: такими же будем. Другие интересуются бытовыми проблемами. Третьи колбасу на шею вешают.

Плачет бабка. Крупные слезы текут на уголки улыбающихся губ. Ноги дрожат от волнения. Лопочет Ветлужанка беззубым ртом: «Дров нет, холодно в избушке!».

— Наготовим, бабка, тебе дров! Дай два дня прогуляться! — дружно обещают мужики, а сами суют ей всякую снедь.

— А что, бабка, кружка у тебя есть? — спросил кто-то.

— Есть, сынки, есть! — суетится Ветлужаниха, приглашая гостей к себе.

Ввалились старатели гурьбой в избушку — стоять негде. Пол земляной. У оконца стол размером с лоток. Садиться некуда, одна растрескавшаяся табуретка и две чурки по углам. Вдоль стены — деревянные нары. Старушка проворно достала три жестяные кружки, чашку — все, что было из посуды. В деревянном ведре три ковша воды. Не ходит старая жительница на ручей за водой, топит снег на глинобитной печке. Далеко до воды идти, тяжело назад ведро нести. Хорошо, что соседи помогают. Тем и жива.

Налили мужики по кружкам спирт, развели, дали бабуле выпить, сами усугубили немного. Старушка заговорила, слезы высохли, из-под платка посыпались седые волосы.

Недолго задержались старатели у Ветлужанихи: жены дома ждут, стол накрыт! Каждый, нагибаясь при выходе, сказал доброе напутственное слово, а в душах холонил скорбь: эх, жизнь…

Последним выходил Григорий Панов. На прощание снял с себя овчинный полушубок, накинул Ветлужанке на плечи:

— Носи, бабуля! Дарю!

Сидит бабка на растрескавшейся табуретке одна. На столе продукты, початая бутылка спирта, полушубок на плечах. Налила в кружку, выпила, не разводя. Едва не задохнувшись, закусила селедкой. Рядом собака и кошка. Обратила бабка на домочадцев внимание, разломила палку колбасы, дала обоим вволю. А сама ласково рукой полушубок теребит, добрые слова мурлычет. Праздник на душе и в сердце. Хорошо бабке!

Шагают старатели дальше. Каждому, кто ни встретится, выпить да закусить дают. Детям малым леденцы да конфеты щедрой рукой раздают.

Навстречу им Лукерья Косолапова. Выглядит чисто, нарядно, разрумянилась, глаза бегают:

— Видели моего рохлю?

— Так где-то с парнями был, придет скоро, — был ей ответ.

— Уж я ему все кудри расчешу! Пропьет все деньги! — нарочито взмахнула кулачком Лушка и побежала к купеческому дому.

— Что это с ней? — удивились мужики.

Все знали, что деньги у Тишки Лушка отобрала сразу, едва тот вышел из конторы. А что задержался тот с парнями — придет, никуда не денется. На том разговоры и кончились.

Завернули мужики на выселки, к Михаилу Самойлову. Крепкий, кедровый дом медвежатника стоит на отшибе, у самой тайги. Темнохвойный лес за огородом начинается. Не любят Самойловы, когда за ними посторонние глаза наблюдают: куда пошел да что принес. Плохая примета: удачи не будет.

Постучали старатели в двери. Им открыл хозяин. Вовремя бабка Петричиха медвежатника в травяную ванну положила. Ходит Михаил по избе уже без посторонней помощи, с посохом. А было время, когда говорил, что встать на ноги больше не сможет… Диво и только! Честь и хвала знахарке!

Михаил мужиков к столу пригласил, разговоры завели о тайге и золотых жилках. Григорий Панов о сынах у Михаила осведомился, дело предложил:

— А что, не желают ли Артем да Степан на будущий сезон в артели работать? Возьмем их с большим удовольствием!

— Что с меня спрашиваете? Придут с охоты, сам с ними разговаривай! У них своя голова на плечах. Только, думаю, зря все. Артемка со Степкой по моей тропке пошли, больше медведя промышлять сподобились. По нынешним временам медвежья шкура дороже того золота. Стоит два чучела набить, городские купцы нарасхват берут! Да и дома, однако, дел невпроворот, сами понимаете, хозяйство рук требует.

— Это так, — согласились старатели. — Ну, а сам-то как? Может, после снега с нами, на сисимские прииска?

— До весны еще дожить надо, как здоровье покажет! — уклончиво ответил медвежатник, указывая на посох. — Сначала надо на ноги подняться!

— Ты уже и так на трех ногах, — шутливо воскликнул дед Павел. — Еще одну ногу добавить, будешь рысаком бегать!

Мужики дружно засмеялись. Михаил Самойлов выставил белозубую улыбку из бороды:

— Нет уж, четыре ноги мне не надо! Я как-нибудь на своих двух!

На улице залаяли собаки, дружно, злобно, напористо. Михаил посмотрел в окошко, удивленно вскинул брови:

— Однако, верховые по улице. Кто бы это мог быть? Случаем, не карабаевцы?!

— Ну, нет! — прилипая ко второму окну, оборвал хозяина дома дед Павел. — Карабаевцы как деньги раздали, сразу уехали. А енти, вон, с другой стороны, из тайги едут. Что за оказия? Уж не Влас Бердюгин в гости жалует?

Все друг за другом вышли из избы на улицу. Мужикам хотелось знать, что за кавалерия на прииск пожаловала. Не часто такое бывает. Может, опять какие-нибудь вести из города или на приисках что-то случилось. Хорошие или плохие новости?

Отряд из пяти всадников свернул к дому Михаила Самойлова. Нет, это точно не карабаевцы. У карабаевцев осанка, что пламя свечи: спина ровная, голова поднятая. Выдерживая равновесие, казак своим телом спине лошади подыгрывает, ловит каждый ее шаг, сливается с ней. Так ехать по таежной тропе легче. Всадник не устает, и конь ступает мягче. Так они ездить умеют с пеленок. Говорят, что в крови казака живет память предков, вольных воинов, слуг Отечества. Обычный мужик, человек тайги, как карабаевец, ехать не может. Казака от мужика отличить можно сразу, по сгорбившейся спине и склонившейся на грудь голове. При таком положении тела на спине лошади нарушается центр тяжести: наездник заваливается или падает вперед. Поэтому лошадь быстро устает или, как посмеиваются казаки, «хрипит под мешком…». Под каким мешком, остается только догадываться.

Подъехали верховые к Самойловским воротам:

— Здесь медвежатник живет?

По голосам старатели сразу узнали бородачей: да это же те самые казенные люди, кто к ним на сисимский прииск приезжали незадолго до окончания сезона! Вот он, Федор Посохов, кто ружье давал для охраны золота. Другой, земской поручик, прочитавший указ уездного губернатора. Третий… Пригляделся Григорий Панов внимательно, развел руками:

— Влас Бердюгин! Собственной персоной!

— Обещал тебе в прошлом году, что на будущий год на Покрова приеду! — сухо рявкая, как марал, улыбаясь, приветствовал Григория тот и, спешившись, протянул старателю крепкую, жилистую руку. — Вот и приехал! Здорово ночевали!

Стали мужики спрашивать: откуда, куда, по каким причинам едут гости. Те скупо улыбались хозяевам. Рассказывать на голодный желудок о своих путешествиях им не хотелось. Григорий понял настроение прибывших, пригласил всех к себе:

— Айда ко мне! Моя Анна давно к обеду звала!

Недолго сговариваясь, все пошли к дому Панова Григория, который стоял неподалеку. Вошли в большую кухню. Собравшихся было больше, чем мог вместить семейный стол. Поэтому многие расположились на лавке у стены: «Пусть гости едят! А мы уж тут, в сторонке, чарку примем!».

Гости на аппетит не жаловались, ели все, что подавали женщины. Хозяйка дома Анна Семеновна руководила процессом, показывала, что поставить на стол в первую очередь, что добавить, подложить, подогреть, подлить или когда убрать пустые чашки. Ее помощницы — сватья, золовка, кума, сестра, невестка, коих в подобных ситуациях набирается больше, чем это надо, толкаясь у печи, беспрекословно исполняли ее поручения.

Григорий Панов не торопился. Пусть сначала путники поедят, насытятся, выпьют, развяжут языки, а потом можно разговоры вести. Понятно, что всем хочется знать, далеко ли всадники держали путь, как тяжело им приходилось в тайге и какую цель они преследовали. Так всегда бывает, когда таежник встречается с единым по духу и мыслям человеком. Однако богатый опытом старатель придерживается надлежащего закона: нельзя давить на товарища пустыми расспросами. Захочет — сам расскажет. А нет, значит, на то есть особые причины. Возможно, здесь кроется какая-то тайна, которую нельзя говорить под страхом смерти. Или разговор будет нести неприятную новость для новых ушей.

Кушают гости. Почитают уважением состоявшийся праздник, возносят тосты за хозяев дома или окончание сложного пути. А путь всадники проехали немалый. Это видно по высохшим лицам, впалым щекам, закопченной дымом костра одежде. Не счесть бессчетное количество ночевок у костра. Лошади исхудали, ребра пересчитать можно. Видно, не один перевал кони перевалили.

Старатели терпеливо ждут, когда гости наедятся, между собой ведут незначительную беседу. Помимо этого женские сплетни прослушали: «Лушка-то в лавке с приказным егозит, шушукается… А уж вырядилась: никогда такого не было! Тимофей в лавку заходил, пытался ее домой увести. Так она его распушила в прах, на людях на смех поставила. Жалко Тишку, надо же, такая попалась». Слушают мужики, в бороды усмехаются, но в чужую жизнь никто не вмешивается: нельзя! О проделках Лукерьи по отношению к мужу можно говорить бесконечно. Невелик старательский поселок, все как на ладони. Как она над Тишкой надсмехается, не только бог знает. Однако права мудрость людей тайги: каждый в своей жизни так или иначе находит то, что ищет. Непонятно, чего добивается Лушка, зряшная баба. Значит, когда-то добьется, найдет то, что ищет. Вот только будет ли ее находка положительным результатом, неизвестно. Здесь, понятно, видна слабость характера Тимофея.

Приструнить бы жену, поставить на место. Да не может Тишка повысить голос на Лушку, сжать напоказ кулак. Тем она и пользуется.

В двери вошел Иван Панов, принес из кладовки карабин, показал Федору Посохову:

— Вот! Ружье, что давали… Все в целости, сохранности. Только два патрона сожгли.

— Поставь в угол, — равнодушно бросил в ответ Федор, полностью доверяя Ивану. Он даже не спросил, почему использовали патроны: значит, так было надо.

Влас Бердюгин повернул голову, подозвал Ивана:

— Ты, что ли, был в ту ночь на реке Колбе?

— Ну, я. А как ты узнал?

— По голосу да по плечам, — усмехнулся Влас, протягивая руку для приветствия. — Ну и как, нашел дорогу в Чибижек?

— Нашел.

— Привез бабку?

— Привез, успел!