Серебряный пояс Топилин Владимир

Лушка

Ночевали наши артельщики у Мишки Стелькина. Ставленник купца Подсосова встретил гостей с распростертыми руками, широко распахнул высокие ворота, впустил людей тайги в ограду, дал место лошадям в конюшне, открыл амбар:

— Сколько ореху привезли? Тридцать пудов?! Что так мало? Надо было еще коней попросить у мужиков. Орех ныне в цене. Я могу разом, оптом у вас взять по три рубля за пуд. Что, мало? Ну, вы, мужики, меня разорить хотите!..

Суетится Мишка, бегает вокруг шишкарей — ни дать, ни взять, сама забота. Вот вам и банька с дороги! Покушать — пожалуйста! Однако в дом людей тайги не пустил: «Нельзя! Хозяин ругаться будет!». А только где он, хозяин? Двадцать лет дед Павел в Кузьмовке живет, раз в два года в Минусинске бывает, а золотопромышленника Подсосова ни разу не видел. Не знают лица купца все работники большого, двухэтажного особняка. Более того, ходят слухи, что хозяйство двора, постройки, большая лавка и товарный склад принадлежат самому Мишке Стелькину. Если верить разговорам, значит, золотоскупка на прииске, питейное заведение и магазин тоже Мишкины. Непонятно мужикам: зачем он скрывает ото всех, что он главный в этом доме?

Твердая рука Стелькина чувствуется во всем. Там, на прииске, он скупает золото, продает товар на своих условиях. Здесь, в городе, оптом приобретает у людей тайги орех, рыбу, мясо, соболей по заниженным цепам. Кто бы ни прибыл из тайги, Мишка привечает всех, дает ночлег, еду, место для лошадей. Видит Стелькин свою выгоду: не будет простой работяга на рынке продавать стаканами орех. От глотка хорошего вина человек тайги становится добрым. Он сам пересыплет кедровый урожай в Мишкин ларь по той цене, которую назначит Стелькин. Понимают люди, что обманывает их Мишка, однако делать нечего. Может, стоило искать на рынке другого купца, который мог взять орех дороже, но на это требуется время, которого у старателей нет. А деньги за оптовую продажу Мишка дает сразу, в полном расчете, никуда ходить не надо.

Со стороны посмотреть — благодетель Мишка, каких свет не видел! Сам ворота у конюшни открыл, мешки с орехом помог разгрузить, в постоялом доме стол накрыл, щедрое угощение выставил. Мужикам по стаканам водки налил, женщинам — крепленого вина.

— Ешьте, мужики, с дороги! Ночуйте, сколько вздумается! Какие дела сделать надо, говорите, не бойтесь. Помогу, чем могу, — стреляя хитрыми глазами, говорил Стелькин, определяя нужный момент. — Мы же с вами одной, таежной крови! Вы мне помогаете, я — вам.

Покушали старатели, духом поднялись. Наталья и Мария, жена Григория Усольцева, лицами покраснели, разговорились с дворовыми женщинами о бытовых делах, жизни, ценах. Мишка Стелькин налил еще по одной. Все выпили. Хозяин понял, что нужный момент наступил. Знает Мишка, если орех не скупить сейчас, завтра мужики увидят на рынке настоящую цену.

— Что, дед Павел? По какой цене собираешься продавать товар?

— Так, не знаю еще пока. Сделай милость, объясни нам, какую цену за пуд дают? — солово осматривая своих спутников, ответил старший.

— Цена ныне более высокая, чем в прошлом году, — торжественно поднимая голос, качнул головой хозяин. — В прошлом сезоне за пуд два с полтиной давали. Сейчас на рынке три рубля двадцать копеек. Я предлагаю три рубля за пуд. Согласны?

Мужики притихли, соображают, сколько это будет за сорок пудов чистого ореха. На пятьдесят копеек больше с каждого пуда — немалые деньги! Как ни крути, на рынке больше не дадут. Да еще надо найти кого-то, кто согласится купить орех больше, чем за три рубля. А тут деньги, вот они, сами в руки просятся.

Недолго соображали старатели, согласились:

— Продаем оптом по три рубля за пуд!

Ударили по рукам. Не допив вино, все вышли на улицу, прошли в амбар, взвесили на весах мешки и тут же получили деньги. Все остались довольны. Старатели — от суммы: будет с чем завтра в губернское управление идти, Мишка Стелькин — от навара: опять удалось надуть простодырых чунарей! Мужики пошли назад, за стол. Хозяин, сославшись на усталость, ушел в дом, подсчитывать оборот с будущей продажи ореха. Зачем ему теперь общаться со старателями? Дело сделано. Надо как-то их быстрее назад, домой, в тайгу выпроваживать. Скоро другие шишкари в ворота постучат.

Утром наши герои ушли на рынок за покупками. Мишка Стелькин даже в ограду не вышел, сославшись на головные боли. Однако через приказчика дал понять, чтобы к вечеру гостей духу не было: «Работы много, а они моих рабочих к вину притягивают». Промысловикам не надо объяснять, где дорога домой. Передали хозяину, что к вечеру уедут, а ночевать будут у свояка в Большой Ине.

По предварительному сговору вся компания от дома Мишки Стелькина вышла вместе. Однако за вторым кварталом, удалившись подальше от окон «благодетеля», старатели разошлись. Дед Павел Казанцев, Иван Панов и Гришка Усольцев свернули к управлению за земельным отводом. Иван Мамаев, Наталья и Мария направились на рынок. О том, что произошло в Управлении землепользования, мы уже знаем. Что было на базаре, стоит рассказать.

Ходят наши герои по базару. Женская доля — нить да подолья. Наталья и Мария исполняют просьбы соседей: кому нитки, иголки, пряжу, платки или посуду приобрести. Иван Мамаев по мужицкой части глазами бегает: хомуты, уздечки для коней, сыромятину да кожу высматривает. Все трое договорились держаться вместе, однако получилось, как всегда. Разошлись в толпе наши герои в разные стороны, не заметили. Наталья и Мария по одежде да бытовому хозяйству, Иван затерялся в скорняжных прилавках.

Передвигаются подруги вдоль прилавков, определяются в ценах. Все хочется купить: платки пестрые, шали пуховые, сковородки чугунные, ложки деревянные. Детям — одежду теплую. Один прилавок прошли, другой. С первого круга товар не покупают, надо прицениться, узнать, где дешевле, потом деньги выкладывать. Вот уже прошли рынок от начала до конца, и вдруг… К ним женщина подбежала, тонко закричала, крепкими руками наших женщин схватила в объятия:

— Ой ли! Наташа! Маша! Вы ли это?!

Обе опешили, на мгновение схватили карманы, как бы деньги не вытащили в суматохе. Но потом обмякли, узнали подругу:

— Лукерья! Лушка! Косолапова… Вот же надо так свидеться!

Радости неожиданной встречи не было предела! Прошел год после того, как Лукерья убежала от Тимофея с новым возлюбленным, лавочником Васькой Стрельниковым, в город. После этого подруги не виделись.

Их общение вылилось в бурю эмоций. Смех, чувственные слезы радости, бесконечные вопросы, скоропалительные ответы, казалось, не имели конца. Лушка что-то спрашивала, но тут же, не дождавшись ответа, говорила о чем-то другом. Наталья и Мария, в свою очередь, желали узнать о жизни Лукерьи, на что последняя отвечала пространно, с долей грусти в голосе:

— У меня все хорошо! Живу в большом, двухэтажном доме… Кровать пуховая, наряды, кушанья, одежда и все такое. Отлично живу, ни на что не жалуюсь! А вы-то как? У вас какие новости?

Наталья и Мария вкратце объяснили события последних месяцев: свадьбу Натальи и Ивана, общую жизнь в приисковом поселке, праздники и будни, и все другое, что интересовало любопытную Лукерью. После новостей баба спросила о главном, что было написано в ее глазах:

— Как там мой рохля?

— Тимофей? — переглянулись Наташа и Маша. — Тоже хорошо, жив-здоров! В конце лета отцом стал.

— Каким отцом? — с округлившимися глазами переспросила Лукерья.

— Сын родился.

— Сын? У Тимохи?! — все еще не верила та и тихо прошептала. — От кого?

— Так от Любы Ямской…

— От Любки?! — вмиг изменившимся голосом, с сузившимися в гневе глазами прошипела подруга. — Как это?

— Теперь они муж и жена.

— Вон значит как! И давно?

— Однако, с Рождества.

Было видно, что Лушку добрая перемена в жизни бывшего мужа не обрадовала. Она никак не ожидала, что Тимофей, «такой сякой залатанный», сможет без нее начать счастливую жизнь. Лукерья не сомневалась, что Тишка потерянный человек, без нее пропадет, всегда будет жить бобылем, погибнет или в лучшем случае сопьется. Кипучий гнев окутал сознание недальновидной женщины. Она не знала, что сказать в последующую минуту. Баба всегда считала виноватым во всех проступках мужа-дурака, жалела себя, что связала свою жизнь с ним. Глупая и сейчас не замечала своей вины, хотя сама сбежала из тайги в город «на вольные хлеба». Поэтому вместо того, чтобы сейчас успокоиться и пожелать Тимофею счастья, взорвалась яростной атакой:

— Вон, значит, как! — змеей зашипела Лукерья. — Не успела жена за порог, а мужик другую приволок! Хорошо-то как! Я, значит, тут, в городе. А он с молодухой тешится! Вон, знать, какая у него любовь ко мне была!

Негодованию Лушки не было предела. Для Натальи и Марии поведение подруги было непонятно.

— Ты же сама от Тимофея сбежала с хахалем! — вступилась за мужика Мария.

— Сбежала? — переспросила Лушка и тут же себя оправдала: — А может, я его проверить хотела?!

— Как проверить? А хозяйство… Вещи, что вместе нажили… Деньги за сезон забрала, ни копейки в зиму не дала…

— Я ему корову оставила и новый комод! — топает ногами в ярости Лушка и пригрозила кулаками в небо. — Ну, уж я до него доберусь! Вот уж я им обоим космы-то повыдеру! Ах, Любка! Ах, сучка!.. Мужа увела…

На них стали обращать внимание. Одни показывали на них пальцами, другие смеялись, третьи поддерживали:

— Правильно, Лушка! Так его! Костери, пока язык не стерся! Ты же спать ночь не будешь, если с кем не поругаешься!

Вероятно, зряшную девку на рынке знали многие.

Наталье и Марии стало стыдно за поведение подруги. Они постарались утихомирить ее, спросили о другом:

— Ты здесь тоже за покупками? — спросила Наталья у подруги и увидела, как вопрос смутил ее.

— Да я тут так, случайно… Ефросинья попросила торговать…

— Ты?! Торговать на рынке? — удивились Наталья и Мария. — Ты же говорила, что у Василия магазин свой!

— Да, свой! — поспешила замять разговор Лукерья. — Так… У нас своих работников хватает. А здесь я так… Просто, самой захотелось, вот и помогаю людям!

— А что продаешь?

— …Семечки вон, в мешке, — подавленно ответила та и прошла к своему месту.

— Семечки? — растерялись Наталья и Мария, вставая рядом.

— А что тут такого? Хороший заработок, — стараясь казаться равнодушной, успокаивая себя, ответила Лушка. — В день до двух рублей прибыли получается.

— Ой уж, ври больше! — вступилась в разговор соседка справа. — В лучшем случае дают тебе по пятьдесят копеек, и тому довольна.

— А тебя спрашивают? — подбоченилась Лушка перед соседкой и взвизгнула. — Не твое дело! Продаешь себе серу, вот и занимайся своим делом! А в чужие дела не лезь!

Сгорая от стыда и всеобщего внимания, подружки быстро ушли в другие ряды, однако еще долго слышали пронзительный голос Лукерьи, походивший на тонкое взвизгивание поросенка. Затерявшись в толпе, они услышали короткий разговор двух женщин за прилавком.

— Кто это там визжит кошкой? — спросила одна у другой.

— А… — равнодушно махнула ладошкой другая. — Знамо, кто. Это та Лушка, что у лавошника Стрельникова в прислуге живет. Опять, видно, хозяин отправил с глаз долой семечками торговать.

В это же время на другом конце базарной площади Иван Мамаев наткнулся на мужика, продававшего берестяной кружкой кедровый орех. За малым интересом Иван и мужик нашли общий язык. Разговорились. Мужик оказался таким же таежником, старателем с Амыльских золотых приисков. Какое-то время Иван и Степан (так звали мужика) обсуждали расценки на золото. Потом дело дошло до кедрового ореха.

— В какую цену купцы берут за пуд? — поинтересовался Иван.

— Это смотря где и в каком месте, — ответил Степан.

— Три рубля хорошая цена?

— Э-э-э, брат! Отстал ты! В прошлом сезоне купец Рукавишников за пуд три с полтиной давал. А ныне расценки куда боле!

— Что, хочешь сказать… Три с полтиной дешево? — чувствуя, как к лицу приливает горячая кровь, потухшим голосом спросил Иван.

— В этом году у любого купца по четыре с полтиной смело проси! — важно заверил Степан. — А как на щедрого скупщика попадешь, так все пять рублев дадут! А ты по какой цене продал?

— Я-то? — стараясь не казаться в глазах собеседника простофилей, замешкался Иван и быстро соврал: — Так по три с полтиной и сдал оптом…

— Ну… Это, ты, брат, продешевил! По три с полтиной в прошлый сезон брали. Надули тебя, брат! Как есть надули!

К дому приказчика Мишки Стелькина все собрались в одно время. Наталья и Мария на рынке столько разного товара набрали, что Ивану Мамаеву пришлось за ними на телеге ехать.

Соединившись во дворе, мужики единогласно решили: домой подаваться надо! Все стали собираться в дорогу. Иван Панов с Гришкой Усольцевым коней запрягают. Дед Павел в тревоге за овчинный тулуп торопится город покинуть. Однако настроение у всех бодрое: все задуманные дела сделаны. Лишь Иван Мамаев хмурый, сгорбившийся, как сухой сапог. Мужики спрашивают, в чем дело? Тот отмалчивается: потом расскажу!

На крыльцо вышел Мишка Стелькин, спросил:

— Собираетесь? Куда же на ночь глядя?

— Ничего! — подбадривая себя и всех, ответил дед Павел. — Сапоги дорогу знают! У коней копыта востры! Как-нибудь до Большой Ини доберемся. А там у нас свояк, Шурка Заструхин.

— А то ночуйте! Вон, небо хмарится. Место есть, — равнодушно продолжал хозяин без особого энтузиазма, но получит окончательный, отрицательный ответ.

Знать бы Мишке, что сейчас лежит в потайном кармане старика! Заговорил бы не так, может, в ноги бросился бы.

Выехали наши герои из ворот. На четырех подводах аккуратно уложен купленный товар. На первой телеге Гришка Усольцев с Марией едет. Вторым конем дед Павел управляет. Следом за ним Иван Мамаев. Замыкают небольшой караван Иван и Наталья Пановы.

Одну улицу проехали, другую, третью. Дорога из города прямо ведет, но Гришка Усольцев направо свернул:

— По делу надо заехать в одно место!

— Какое там дело? Шествовать в путь надо, вон, сзади тучи догоняют, снег будет. А ну, как ночь на Тараске прихватит? — противятся мужики, однако Гришка не слышит, правит коня в нужном ему направлении.

Дед Павел и Иван Мамаев остановились:

— Поезжай один, мы потихоньку вперед двинемся. Догонишь!

Иван Панов промолчал, поехал за Гришкой. Не в его правилах оставлять товарища одного в городе!

Разъехались.

Желание Григория всем знакомо. В свое время он прошел русско-японскую войну, даже имел небольшое, касательное ранение пулей в живот. О своих подвигах Гришка рассказывал мало, не любил вспоминать кровь. А вот любимое искусство пальцы не забыли! Был у Гришки товарищ боевой, играл на гармошке. Два года вместе служили. За это время Григорий пристрастился к двухрядке, проявил слух, выучился музыке, стал играть. Да так заливисто, забористо, что ноги сами в пляс пускаются. Захватывающие частушки с губ просятся. Привез Гришка с войны гармошку в родные края. Однако время порвало меха, сточило кнопки, съело нотный порядок. Отремонтировать гармошку невозможно, лучше купить другую. В этом и заключалось желание гармониста. Когда еще представится случай быть в Минусинске, и будут ли деньги?

Случилось так, что, определяя общие дела, Григорий не смог попасть на рынок. Заказать Ивану Мамаеву купить двухрядку — нет смысла. У Ивана нет слуха, на празднике пляшет невпопад, в гармониках не разбирается. Наталья и жена Мария в музыкальном деле тоже плохо соображают: что с женщины возьмешь? И все же не забыл Григорий слова Мишки Стелькина. Тот подсказал, по какому адресу в городе можно гармонь приобрести. Гришка этот адрес не забыл.

Свернули Гришка с Иваном за угол, подъехали к пятому дому справа. Слышит Григорий: за высоким тесовым забором музыка невпопад играет. Не обманул Мишка, указал правильный дом.

Остановили мужики коней, передали в руки женам вожжи, сами подошли к воротам, постучали. За заплотом умолкла гармоника, зашлепали по деревянному настилу крепкие ноги, загремел железный засов, приоткрылись тяжелые ворота. В проходе стоит здоровенный, краснолицый детина. Пахнул на мужиков застоявшимся вином:

— Чего надо?

— Ты на гармошке играешь? — спросил Гришка.

— Нет, не я, — ответил тот. — Это шуряк мой, Прошка. Вон, к завалинке прилип.

— А как гармонь зовется? Случаем, не «Вятка»?

— Спросил меня! — округлил глаза парень. — Откель я знаю? Я кнопки не тыкаю. Мое дело плясать. Вот уж чего не могу боле — все пятки в занозах! Как только заиграет шуряк, усидеть не могу, ноги сами в присядь тянут. Сил нет, а прыгать охота! А что, деньги у вас есть на вино? Так давай к нам, вместе плясать будем. А потом, если желание имеется, на кулаках разомнемся!

— Да нет, — с опаской посматривая на руки детины, ответил Гришка. — Нам бы гармонику посмотреть.

— Что же, это можно! За погляд деньги не берем, — распахивая настежь ворота, добродушно ответил парень, приглашая Гришку и Ивана за собой. — Заходи!

Прошли мужики в ограду. Гришка покраснел, руки задрожали, сердце застучало. На лавке возле дома мужик сидит. А в руках — гармошка. Не новая, но достойная глаза музыканта: черная, лакированная, «Вятка». Кнопки костяные. Меха из тонкой кожи.

Подошел Гришка к мужику, спросил:

— Дай попробовать!

Тот, не задумываясь, отдал Гришке инструмент, а сам потянулся за полной кружкой:

— Пробуй!

Накинул Гришка ремень двухрядки на плечо, умело пробежался пальцами по кнопкам. Заиграл «Коробочку», да так, что воробьи с соседнего амбара порхнули. Иван заулыбался. Детина руки раскинул, ноги кренделями выгнул, подпрыгивает. Хозяин гармошки в удивлении вскочил, как цыган вверх ладони поднял, хлопает и губами в такт музыке цокает.

Отыграл Гришка мелодию, не раздумывая, на частушки перешел. Детина заревел медведем:

— Хватит! Ноги болят! Остановиться не могу… Я же юродивый! Мне бы на кулаках, тогда — другое дело!

Оборвал Гришка мелодию, как литовкой взмахнул:

— Продайте!

— Кого? — удивился детина.

— «Вятку!».

Хозяин гармошки не успел рот открыть, а танцор уже согласился:

— Скоко дашь?

— Десять рублей, — выставил пальцы Гришка.

— Двадцать! — взвинтил цену детина.

— Двенадцать, и точка! — обрезал Григорий.

— По рукам! — согласился юродивый, выкатив глаза от неожиданной удачи.

Звонко хлопнули грубые ладони. Парень, вероятно соображая, прогадал или нет, стал царапать затылок пятерней. Иван бережно отсчитал деньги. Гришка заботливо укладывал бесценную покупку в мешок. Мужик на завалинке наконец-то сообразил:

— Моя гармошка!

— Молчи, шуряк! — принимая деньги в свои руки, оборвал его детина. — Пойду сегодня на мост за церковь, три штуки тебе таких же принесу! Даже лучше. — И, обратившись к Ивану: — Вам, случаем, еще чего надо?

— Нет, — покачал головой Иван. — Вроде, все сподобили.

— Ой, ли?! — настаивал детина. — На всю жизнь не напасешь! Смотрите, а то у меня много чего имеется. Вон, в сарайке, граммофона с трубой новая. Самовар большой есть на три ведра. Сапоги яловые пять пар, пинжак с карманами сафьяновый. Картузов много, и все разные. Вы, я вижу, мужики не местные. Откель будете?

— Старатели мы, с приисков, — ответил Гришка.

— Ну! Золото привезли? — оживился детина.

— Нет, орехом торговали.

— Знать, с деньгами едете…

— Да нет, — вздохнул Гришка. — Вроде ореху много было, сдали неплохо, а куда деньги ушли, непонятно. Бабы, вон, товару разного набрали. Себе, детям. Вот, на гармошку последние двенадцать рублей отсчитал. Осталось немного, лошадям овса купить хоть на какое-то время.

— Ну-ну, — усмехнулся детина. — Смотрите, мобуть, куцак надо? Есть и куцак. Хороший куцак! Из настоящего винтаря резаный. Как раз под полу, и не видно. И патроны имеются. За двадцать целковых отдам. И три обоймы в придачу. Берите! Вам пригодится.

— Дорого уж, — переглянулись мужики. — Да и не надо нам куцак: кого стрелять? Вот бы полный ствол, да и то не сейчас. Может, в другой раз, когда деньги будут.

— Ну-ну, — с хитрой улыбкой покачал головой юродивый. — Смотрите там… Привет передавайте Обуху.

— Какому такому Обуху?

— А там, на «Тараске», узнаете… Он вам как раз сегодня должен встретиться.

— От кого передать-то? — насторожились Гришка и Иван.

— От Оглобли и передайте. Оглобля — это я! Он знает такого. Не раз вместе вино гуляли.

Детина проводил мужиков до ворот, попрощался крепким рукопожатием:

— Хорошие вы мужики! Не хотел бы я, чтобы вы сегодня в ночь ехали. Мобуть, желаете у меня ночевать?

— Да нет, спасибо… — отказались Иван и Гришка. — У нас вперед две подводы поехали, догонять надо.

— Вон как? — равнодушно ответил тот и почесал пальцами за ухом. — Ну, тогда, может, и пронесет. Совет вам даю: по темноте на горе не задерживайтесь.

— Почему так? — спросили мужики, но ответа не дождались.

Детина хлопнул воротами и закрыл железный засов.

Калач

Длинная гора Тараска похожа на необъятное брюхо зажиревшего поросенка. Многочисленные увалы скрывают линию горизонта и пологую вершину. Утомляющий тянигус не имеет конца. Высота пологого перевала определяется грязным покрывалом первого снега. Внизу, сзади — у подножия — поздняя осень. Впереди, вверху — ближе к вершине — молодая зима.

Заезженная дорога похожа на густой кисель: грязь, лужи. Глина лепится на колеса телег. Лошади бьются из сил, вязнут по колено в слипшейся жиже, с храпом тянут в гору тяжелые телеги. Мужики несильно хлопают вожжами взмыленные спины коней, подталкивают поклажи на крутых пригорках, выворачивают колеса вагами из зяби до очередного застоя. Затем какое-то расстояние едут умеренным шагом, пока уставшие лошади не увязнут в следующей луже.

Иван Мамаев едет первым. За ним понукает своего Савраску дед Павел. Опытный старатель то и дело хлопает себя по груди, проверяя бумажник. Каждый раз, убедившись, что деньги и бумаги здесь, старик расплывается в улыбке: на месте земельный отвод!

Третьим выстроился Григорий Усольцев с Марией. Замыкают караван Иван и Наталья Пановы. Иван Мамаев то и дело бранится на молодых, что те так долго задержались в городе. Иван и Гришка противоречат: «Надо было остаться ночевать у Мишки Стелькина. Завтра утром по морозцу было бы легче». Дед Павел молчит. Он один знает, что за ночь перевал может завалить снегом так, что потом два дня не проедешь.

Наконец-то, помогая друг другу, все поднялись на гору. Матовое солнце скрылось далеко сзади в густом дыму городских труб. Вечерние сумерки залили благодатную минусинскую котловину фиолетовой тушью. Еще час, и лукавая ночь заберет бренный мир в обманчивые объятия. Торопись, путник! Не останавливайся в дороге. Промедление смерти подобно! Ослабнешь на минуту, в уставшую душу начнут вкрадываться мысли об отдыхе. Пронизывающий хиус раскрепостит разгоряченное тело. Сознание заполонит безразличие, после которого наступит вечный сон. Мужики это знают.

Все устали. Каждому хочется есть, но останавливаться нельзя. Чтобы хоть как-то прогнать голод, женщины на ходу развязали котомку, достали большой калач хлеба, кое-как разломили его на части, поделили на всех. Иван взял из рук Натальи свою долю, попробовал откусить: не получилось. Хлеб мерзлый, зубы ломит. Иван затолкал калач за пазуху, чтобы тот немного отогрелся.

О табаке лучше не вспоминать. Некогда. Сейчас не время набивать трубочки. Разгоряченные лошади не должны задерживаться ни на минуту. Только движение вперед приблизит всех к намеченной цели. Теперь, главное, преодолеть крутой овраг — Волчий лог. А там, под гору, будет легче. Добраться до деревни можно будет и в темноте.

Тараска — боль и мучение для всех путников. Затяжной подъем забирает силы людей и лошадей. На вершине горы вешние воды вымыли плоть земли, разделили Тараску надвое глубоким, крутым рвом. Чтобы объехать это место стороной, надо время. Преодолеть напрямую — около двухсот саженей. Чтобы спуститься в лог, следует застопорить задние колеса телеги, а потом, дружно помогая сзади, вытолкать повозку наверх.

Однако затяжной перевал и капризы природы — не единственная преграда людям. Ходят слухи: лютуют здесь разбойники.

Останавливают путников, грабят возвращающихся с городского рынка мужиков. «Выворачивают карманы» зажиревшим купцам, отбирают деньги, товар, лучших лошадей. Строптивых бьют. Непокорным рубят головы. Не один золотарь отдал тут свою жизнь за горсть благородного металла. Сколько здесь было убито людей, ведает только Черное озеро в логу. Может, отсюда и пошла горькая присказка: «Камень на шею, и концы в воду». Кто знает… Никто не помнит, с каких пор называют дурную гору именем знаменитого, местного разбойника Тараса. А Волчий лог «в честь» его свирепых помощников.

К Волчьему логу наши путники подъехали затемно. Первым под горку спустился Иван Мамаев. За ним, застопорив колеса, съехал дед Павел. Потом Григорий с Марией. Наступила очередь Ивана Панова.

Выждал Иван время, когда товарищи снизу крикнут, застопорил колеса телеги, направил коня под гору. Наталья сзади спешит. Темно. Конь скалится и хрипит, нащупывая дорогу ногами. Телега гремит на ухабах. Увязанный товар на повозке подпрыгивает.

Кое-как спустился Иван вниз. Видит, впереди черное пятно. Подъехал ближе, Гришка стоит у своей телеги. Рядом с ним какие-то люди суетятся. Слышны глухие удары да резкие окрики. Бьют товарища «волки». Понял Иван, что попали они в руки разбойников.

Не успел парень коня остановить, сбоку подбежал здоровенный детина, остановился рядом, кулаком с кастетом играет, широко усмехается:

— Что, дядя? Выворачивай карманы! Показывай, что у тебя там припрятано. Вон, за пазухой, видать, кошелек набитый! Не знаешь разве, что в Волчьем ложке за проезд платить надо?

Видит Иван: дело худо. Все разом перед глазами замелькало. Наталья плачет. Конь хрипит. Товарищи впереди от частых ударов стонут. Вспомнил Иван слова Оглобли, кому на Тараске привет передать надо. Понял, что перед ним Обух стоит или кто-то из его дружков. Да только разговаривать с ними бесполезно: слишком уверенны их намерения. Чувствует Иван, что сейчас он лишится последних сбережений. А значит, грозит голодная зима.

А бандит не шутит, за отворот полушубка схватил, к себе тянет. Другой кулак с кастетом поднимается: вот-вот ударит.

От безысходности положения, плохо соображая, что делает, Иван быстро сунул руку за пазуху, выхватил калач, направил его на бандита:

— Руки вверх! Сейчас всех перестреляю!

Такого поворота событий налетчики явно не ожидали. Не привыкли они, чтобы обозники им отпор давали. «Волки» всегда брали нахрапом, наглостью, силой и никогда не видели направленное на них оружие.

Резкий голос Ивана поверг их в шок. Более того, поверив, что в них сейчас будут стрелять, разбойники испугались. Первым, не разобравшись в темноте, что в руке держит Иван, побежал верзила с кастетом. За ним, бросив под ноги Гришки награбленные ценности, бросились остальные пять «волков». Недолго в ночи слышались их поспешные, удаляющиеся шаги. Наши герои не стали ждать их возвращения. Быстро собрав свое добро, мужики выгнали лошадей из оврага и поспешили прочь от опасного места. Дед Павел не забыл похлопать себя по груди, проверяя документы: «Тутака!».

У Гришки под левым глазом здоровенный, цвета незрелой кедровой шишки, синяк. У Ивана Мамаева на косице вырван клок кожи. Плоский нос деда Павла похож на клюв озерной утки турпана. Несмотря на побои, Гришка оживлен и весел:

— Нехай с ним, заживет, как на собаке! Главное, деньги целы да покупки при нас.

Который раз, прикладывая к разбитому носу широкую ладонь, дед Павел со смехом рассказывает окружающим, как Иван бандитов калачом испугал. Под конец эпизода рассказчик пытается изобразить лица перепуганных разбойников, когда последние бросились бежать в тайгу сломя голову.

Свояк Петр Заструхин всякий раз в удивлении поднимает брови, дивится небывалому случаю, молчит. Он знает, что на Тараске орудует хорошо организованная банда, промышляющая на грабежах обозников. Это они всегда оставляют пустые кошельки у проезжающих да «метки» на лицах несговорчивых мужиков. Петр догадывается, что налетами и разбоем занимается кто-то из своих, деревенских. Может, это соседи или «старатели легкой наживы» из ближайших деревень. Только как доказать разбой? За руку не поймал. Да и ловить никто не будет. Бандиты — народ отчаянный. За понюшку табаку голову топором враз отрубить могут и фамилию не спросят. Здесь силы большие нужны: полиция, казаки или армия. А что простой крестьянин сделать сможет?

Наталья с Ивана глаз не спускает: гордится мужем! Она то и дело пускает слезу, ласково обнимает Ивана за широкие плечи, нежно шепчет на ухо милые слова:

— Ах, Ваня! Какой же ты у меня храбрый, бандитов не испугался!

Иван улыбается Наталье в ответ, клонит голову от губ жены:

— Да что там… пустое.

Однако по его лицу видно, что он сам претерпел большое потрясение: хорошо, что все так обошлось!

В доме свояка Петра накрыт длинный стол. За столом большая компания. Кажется, что на огонек собралось полдеревни. Многим хочется услышать про калач. Мужики хвалят смельчака, пожимают Ивану руку, каждый желает выпить с ним по стопке крепкого самогона.

Захмелели наши путники. Не столько от угощения, как от славы. Взял Гришка в руки гармонь, растянул меха:

— Знай наших! Мы мужики — таежники! Золото горстями отмеряем! На медведя с рогатиной ходим! Что нам какие-то супостаты?

Заиграл Гришка плясовую. Да так, что стекла на окнах зазвенели. Вскочил народ из-за стола, круг образовался. Мужики перед женщинами ногами отбивают, гусями вприсядку ходят. Женщины ответно вокруг себя веретешками крутятся, со всех сторон стать показывают. Среди всех заметил Гришка одну молодку лет двадцати пяти: стройная, как осина на отвале! Румяная, как заря на восходе солнца! Напряженная, как талина на ветру! Платье новое, сафьяновое, игривую фигуру обтягивает. В ушах сережки кольцами, как у цыганки. На каждом пальце по перстню золотому. Молодуха подле Гришки ногами топотит, каблучками из пола щепу выколачивает. Рысьими глазами на музыканта стреляет. Невзначай гармониста раскинутым платком по лицу касается.

Закипела кровь у Гришки. Загляделся гармонист на молодуху. Эх, кабы не Мария, утопил красавицу в своих объятиях. Скрипя зубами, еще больше своей лакированной «Вятке» жару поддал. От песни на частушки без границ перекидывается. Пальцы по костяным клавишам мелькают, да меха радугой разворачиваются. А Мария неглупая женщина. Она видит, как между молодухой и мужем невидимая нить образуется. Вскипела жена ревностью, решила отомстить сопернице, но вида не подала.

В перерыве между пляской свояк Петр подсел к Гришке, спросил:

— Ты где гармошку приобрел?

— В городе сегодня у одного парня сторговал. А что?

— Да вроде как инструмент знакомый. Мужик один ночевать останавливался. В Минусинск на рынок ехал. Обещал назад быть через три дня, но так и не возвернулся. Два года с той поры прошло, а я его так и не видел. Может, обиделся на меня, днем проехал. Или еще какие причины…

Вот уже ночь на дворе, гости стали расходиться. Хмельной Гришка глаз с молодухи не сводит. Та — будто зазывает за собой. Лукаво подмигнула Гришке и за дверь, в сени, а там — в чулан. Гришка не стал долго задерживаться, отстранил гармошку, залпом выпил полкружки самогона, поискал глазами Марию, не нашел. Все как на руку! Встал, покачиваясь, медленно пошел на выход, вроде как на двор. А сам в сенях в боковую дверь, в чулан нырнул. Девка его уже там ждет! В темноте бросилась ему на шею, утопила в поцелуях. Не дает ничего сказать и сама ничего не говорит. Медовыми губами рот Гришке закрыла. Нет сил оторваться от головокружительной медуницы. Эх, прости, дорогая Мария…

Закричал первый петух. В пригоне захрустели овсом лошади. Где-то далеко, на выселках, забрехала собака. Ей вторила другая, третья. Сколько прошло времени, пока дворовые псы в деревне сделали перекличку, Гришка не знает. Не может он оторваться от горячего женского тела. А силы так и не убывают.

Посветлело в темном чулане. Не потому, что рассвет подступает, а от сияющего лица довольной девицы. Отстранился Григорий от женщины: пора собираться! Не дай бог, жена Мария в чулан войдет. Приподнял Гришка голову, посмотрел в черные глаза… Да так и грохнулся из-под теплого тулупа с сундука на пол.

— Не ушибся, дорогой? — со смехом спросила женушка, а когда увидела, что с мужем все в порядке, хитро прищурила глава. — Что с тобой, Гришенька? На себя не похож. Давно у нас с тобой такого не было!

Гришка глазами моргает, ничего понять не может. Торопился к молодухе, а ночь провел со своей женой на метровом сундуке. И места хватило, и мороз нипочем! И откуда силы брались? Чтобы хоть как-то сгладить конфуз, Гришка вскочил, стал быстро одеваться:

— Некогда нам… В дорогу пора!

Мария, насмехаясь, мужу не перечит:

— Правда, Гришенька, пора! Сколько можно…

Вышел Гришка во двор. Там уже мужики коней запрягают. Иван Мамаев скосил тяжелый взгляд на восток, хмуро выдохнул:

— Что-то лихотиться мне здесь. На сердце тревожно. Давайте, мужики, пока не рассвело, поедем отседова.

Дед Павел согласно кивнул головой, стал суетиться около своего Савраски. Иван Панов начал веревкой перетягивать железо, чтобы не гремело в дороге.

Дверь избы скрипнула. На крыльцо вышел свояк Петр, махнул рукой Гришке:

— Подь сюда ненадолго, хомут покажу.

Оба зашли в амбар вроде как за хомутом. Однако улучив момент, когда они остались одни, Петр протянул Гришке свернутую тряпку:

— Вы вчера на радостях да при вине языки без меры развязали. Хвалились много. На вот, возьми за пазуху. Это тебе не калач. Ты человек служивый, бывалый, разберешься, как обращаться надо.

Развернул Гришка тряпицу, а в ней — револьвер. Тяжелый, вороненый, настоящий. Ребристый барабан зелеными патронами набит. Еще десятка два заряда тут же, в тряпице, россыпью лежат.

— Откуда?

— Не твое дело.