Чёрная кровь Сахалина. Каторжанин Башибузук Александр

Глава 12

За стойкой трактира стоял грузный мужик в алой шелковой рубахе и жилетке. Обширная красная морда, хитрющие маленькие глазки, расчесанные на пробор волосы, стриженая борода, весь такой холеный и на измученного пленника японских оккупантов никак не похожий.

Но удивил меня не он. И даже не японские офицеры за столом с какими-то девицами с прожженными и пропитыми мордами. А удивило то, что за тем же столом в той же компании сидели… Сидели русские. Кто – в гражданском платье, но большинство – в мундирах: чиновничьих, полицейских, судебного ведомства, а пара хмырей так вообще в армейской форме. Эти тоже на узников не смахивали, даже совсем наоборот – имели вполне довольный вид и по-дружески общались с косоглазыми, чокались с ними и неспешно закусывали.

– Вот же гады… – Сдержаться не получилось. – Ну да ладно…

В свое время я зачитывался романом одного замечательного писателя о каторге Сахалина, так вот, он рассказывал, что многие чиновники из администрации острова быстро нашли общий язык с японцами. Теперь я наблюдал это воочию…

«Да ну… – усилием воли прогнал сумбурные мысли. – Опять началось… Не время пророчествовать…»

Быстро проинструктировал личный состав, шагнул на крыльцо, выдохнул и потянул на себя дверь.

В полутемном коридоре у двери в главный зал стояли еще два солдата. Оба разом вытаращили на меня глаза, но за винтовки взяться не успели. Веерный двойной мах с упором на правую ногу, смачный хруст – и у первого отлетел кусок черепа, а он сам беззвучно опустился на пол. Второй интуитивно успел отстраниться, но клинок томагавка пробороздил ему физиономию – от надбровной дуги через нос к самой челюсти. Лицо раскрылось, как консервная банка, японец схватился за разваленную морду и рухнул на колени.

– Сейчас я вам устрою братание… – Я алчно ухмыльнулся, выхватил пистолет из кобуры и пинком снес с петель двустворчатую дверь.

В лицо резко ударило спертым сигаретным дымом, дешевым парфюмом и почему-то – запахом кислой капусты.

Сидевшие за столом недоуменно уставились на меня и солдат, ввалившихся следом в зал. Один из японцев вскочил и потянул из кобуры револьвер. Сухо треснул маузер, и он рухнул прямо на стол, со звоном роняя посуду на пол.

Остальные офицеры так и остались сидеть. Девицы сначала завизжали, но тут же заткнулись.

– Серьга, живо наверх, проверить второй этаж… – тихо приказал я унтеру, а потом сухо рявкнул: – Руки на стол, кто пикнет – лично глотку перережу.

Японцы дисциплинированно молчали, настороженно пялясь на меня узкими глазами. Но тут один из русских, тощий козлобородый брюнет с нервным породистым лицом, вдруг гневно хлопнул ладонью по столу и заорал фальцетом:

– Ма-а-алчать! Что вы себе позволяете? Боевые действия окончены! Вы нарушаете приказ генерал-губернатора Ляпунова о полной капитуляции!

Кабатчик под шумок попытался слинять через боковую дверцу, но схлопотал по морде прикладом от одного из ополченцев и, тихо скуля, забился под стойку.

Я поощрительно улыбнулся, после чего подошел к брюнету, ухватил его за воротник черного чиновничьего сюртука и прямо через стол притянул к себе.

– Что ты сказал, гад?

– Вы… вы… приказ… нарушать… – замямлил чиновник, постукивая зубами и отчаянно заикаясь.

– Назовись, живо.

– Коллежский а-асессор… М-маслов…

– Ты слышал, что я сказал, коллежский асессор Маслов?

– Н-нет, – просипел чиновник, но тут же признался: – Д-да…

– Ну вот, а я думал, ты глухой… – Я вытащил его из-за стола, отволок в угол, одним движением перерезал глотку от уха до уха, после чего небрежно оттолкнул от себя.

Жалобно хрюкнув, Маслов упал на колени, зажал ладонью гортань и медленно повалился на бок. В зале мерзко завоняло дерьмом и кровью, девицы истошно взвыли, но через мгновение опять замолчали. Один из русских, бородатый тучный мужик в полковничьем мундире, начал громко икать. Второй беззвучно открывал и закрывал рот, словно рыба на берегу. Остальные подавленно молчали. Японцы внешне все еще оставались бесстрастными.

– Разоружить – и всех мордой в пол, – спокойно приказал я. – Наших – тоже.

– Так-так… – В зале появился Стерлигов, обвел русских тяжелым взглядом и иронично протянул: – Кого я вижу? Господин Зальца, вы ли это? О! Господин Домницкий? Мнится мне, что здесь попахивает изменой…

– Все они ваши, Борис Львович… – шепнул я ему. – Но немного позже.

Неожиданно наверху послышались шум и топот, а через несколько минут солдаты сволокли вниз двух связанных порванными простынями японцев в исподнем, одного помоложе и второго, сухого и подтянутого, гораздо старше, с узкими щегольскими усиками на лице с резкими азиатскими чертами. У этого голова была сильно разбита, а на нательной рубахе расплывалось большое пятно крови.

– Мальца нашего срубил… – Серьга тряханул пожилого за шиворот и показал мне саблю с богатым эфесом. – Совсем срубил. Сунулся Фролка поперек батьки… Еще Алехина посек, но не сильно. Ну мы его в штыки и приклады взяли. Больше никого наверху нет, кроме бабы одной. Ее сгоряча тоже приложили, валяется.

Я зло стиснул зубы. Вот и первые потери. Жалко парнишку, но уже ничего не поделаешь, остается только поквитаться с лихвой.

– Хорошо, теперь займись наблюдением за улицей. Кто появится, сразу доклад. – Отдав приказ унтеру, я шагнул к японцам. – Кто понимает русский язык?

Ни один из офицеров не ответил, но все русские красноречиво разом посмотрели на японцев.

А полный чиновник в мундире судебного ведомства услужливо подсказал:

– Двое, вон тот… молодой, в очках, и тот, худой… лейтенант вроде…

– Поднять. – Я показал на лейтенанта, дождался, пока его поставят на ноги, после чего задал вопрос: – Представьтесь…

Тот нехотя ответил:

– Лейтенант Мацуи Таэда.

Я глянул ему в глаза и лениво процедил:

– Правила простые. Отказ отвечать – долгая мучительная смерть, согласие – жизнь.

Тот криво усмехнулся и коротко, в тон мне, ответил:

– Первое.

– Как угодно… – Я приобнял его левой рукой, правой всадил нож в пах, рванул кверху, вспарывая живот, и оттолкнул в сторону.

Сипло втягивая в себя воздух, японец повалился на пол. Я жестом приказал ополченцам оттащить его подальше и показал на прапорщика в очках в тонкой золотой оправе:

– Теперь этого.

Японец покосился на судорожно сучившего ногами лейтенанта. По его красивому лицу с почти европейскими чертами крупными каплями скатывался пот.

– Условия понятны? – вежливо поинтересовался я у него. – Ответите на мои вопросы, и вас не расстреляют.

Прапорщик бросил красноречивый взгляд на остальных офицеров. Я все понял и приказал отвести его в подсобку.

– Итак, для начала меня интересует, сколько в Тымове постов и патрулей, их маршруты, а также количество и расположение японских солдат в поселке. Поспешите, у меня нет времени.

Прапорщик кивнул и зачастил почти без акцента:

– Я только переводчик, но все, что знаю, обязательно скажу. В Тымове осталось меньше роты солдат, это около восьмидесяти человек, при двух орудиях и пулемете, они расположены в казармах охраны каторжной тюрьмы. Посты – на въезде и выезде из поселка, патрулей… две… нет, три группы по три человека, сменяются они в тюрьме… маршруты оттуда начинаются, но как… как они следуют, я не знаю, честно, здесь всем командует сёса Ояма… то есть майор Ояма, только он решает. Он там, со всеми… но, боюсь, он тоже откажется отвечать. Ояма – самурай, как у вас говорят, белая кость. А я не разделяю взглядов старого сословия, я против этой войны… меня просто призвали… да, я люблю ваш народ, привык уже, учился в Санкт-Петербурге, в университете, на философском факультете…

– Похвально, прапорщик. – Я ободряюще кивнул японцу. – Что здесь делают русские?

– Мы их везли из Александровского поста в Корсаков, чтобы отправить в Японию… – сообщил японец. – Они давно сотрудничают с нами… – а потом добавил: – Наверху был тюса Огава, это значит подполковник, со своим адъютантом, он представитель Генерального штаба Японии. Огава – тоже самурай, очень высокомерный, он даже отказался сидеть за столом с вашими… с вашими предателями. Женщины – частью местные, частью из Александровска… простите… они шлюхи. Местных жителей и пленных… ну, тех, кто остался в живых… заперли в тюрьме…

Договорить прапорщик не успел, за дверью послышался звук торопливых шагов, после чего в подсобке появился Серьга.

– Патруль, четыре человека… – быстро доложил унтер. – Идут сюда… быстро идут.

– Прапорщик. – Я хлопнул японца по плечу. – У вас есть еще одна возможность помочь. После этого я отпущу вас. Не беспокойтесь, никто ничего не узнает. Надо встретить патруль…

На лице прапорщика особого желания содействовать не отразилось, но через секунду промедления он все-таки кивнул.

– Пусть зайдут в трактир… – шепнул я ему в прихожей. – Давай, встречай…

И подтолкнул к выходу, а сам прижался спиной к стене слева от двери. Напротив притаились Серьга и солдат с «цветочной» фамилией Ромашкин – приземистый крепыш с сильно побитой оспой физиономией.

Прапорщик шагнул за порог и остановился. Через пару минут послышался чей-то взволнованный голос. Прапорщик ему ответил и вернулся в трактир, за ним ввалились пара солдат во главе с ефрейтором.

Все случилось мгновенно. Приклад «Мосинки» Серьги с хрустом врезался в висок ефрейтора, Ромашкин коротко пырнул штыком второго японца, а я рубанул по башке третьего. И только потом сообразил, что в патруле было четверо солдат.

Сунулся во двор, но навстречу стеганул выстрел – пуля свистнула над головой и с резким стуком врезалась в притолоку.

– Черт… – Я быстро отпрянул за косяк, а когда выглянул, увидел, что оставшийся в живых японец со всех ног улепетывает в сторону острога.

Серьга вскинул винтовку, гулко бабахнуло – солдат споткнулся и кубарем полетел на землю, но тут же поднялся и, подволакивая ногу, побежал дальше.

Унтер мудрено ругнулся и вторым выстрелом влепил японцу пулю в спину.

– Кровь Господня… – Я вытащил ракетницу, взвел курок и выпустил ракету в черное небо. – Серьга, теперь все к острогу, а здесь оставь одного для присмотра за пленными. Живо, живо…

Дальше последовал сумасшедший бег по темным улицам. Я особо не обольщался положением – почти сотне солдат мы могли очень мало чего противопоставить, оставалось надеяться, что они спросонья не разберутся, сколько на них напало врагов, и попробуют обороняться в казарме. А дальше подойдет Собакин со своими, и станет полегче.

И нам в очередной раз повезло: японцы подняли тревогу только тогда, когда мы добежали до забора каторжной тюрьмы. Из бревенчатого барака начали выскакивать полураздетые солдаты. Мы открыли огонь на ходу – особого урона японцам не нанесли, упало всего два человека, но остальные живо заскочили назад, в казарму.

Зазвенели стекла в окнах, застучали ответные выстрелы. Теперь кто-то болезненно вскрикнул уже с нашей стороны.

– Не высовываться… – заорал я, нырнул за штабель бревен и скомандовал: – Не жалеем патронов, чаще, палим пачками…

Из-за одного из бревенчатых бараков, где содержались каторжники, неожиданно выскочили несколько японцев. Я ругнулся и свалил одного из «Арисаки», но остальные успели юркнуть назад.

Следующие полчаса прошли в ожесточенной, но почти бесполезной перестрелке. Японцы густо отстреливались из окон и изредка делали попытки вырваться из казарм и бараков. Но, к счастью, не очень настойчиво и почти безрезультатно – их быстро удавалось загнать обратно. Я побаивался, что оставшиеся в поселке солдаты ударят нам в спину, но они не давали о себе знать – или затаились, или сразу рванули в сторону Дербинского.

Я решил потянуть время, чтобы дождаться отряда Собакина, приказал прекратить огонь и заорал:

– С вами говорит генерал… Двинский! Сдавайтесь, и я гарантирую вам жизнь! Из России на Сахалин прибыло две дивизии казаков, ваша армия уже разбита! Сдавайтесь – и будете жить!!!

Особой надежды на то, что среди солдат найдется знаток русского языка, не было, но отозвались почти сразу. Правда, совсем не так, как я ожидал.

– Пошра попа, генерара… – насмешливо проорал кто-то из японцев.

– Что она сказала? – озадачился Тайто, занявший позицию рядом со мной.

– В задницу меня послал.

– Совсем дурака… – Айн осуждающе покачал головой. – Вешать за нога будем? Или палить всех?

Я вместо ответа только сплюнул. Для того чтобы вешать, надо еще выковырять этих уродов. Поджечь казарму тоже не удастся – она из бревен в сажень обхватом, замучаешься под обстрелом солому подтаскивать. У нас из-за пальбы и так скоро патроны закончатся. А если косоглазые опомнятся и ринутся в атаку скопом, придется совсем туго.

Неожиданно я увидел возле забора выстроенные в ряд двуколки, в которых опознал передки с зарядными ящиками к орудиям. Сами орудия стояли чуть поодаль. Короткоствольные, на больших колесах и без щитков. В академии нас крепко гоняли по оружию вероятного противника, и память живо подсказала, что это семидесятипятимиллиметровые горно-вьючные орудия системы того же Нарияки Арисака, почти точная копия крупповских пушек, только гораздо хуже по боевым качествам.

Там же стояло еще одно орудие, меньше размером и закрытое чехлом. В нем я опознал какой-то пулемет на колесном станке.

– А если… – Я зло хмыкнул. – А почему бы и нет…

Пока думал, за спиной, в поселке, застучали винтовки, как японские, так и наши трехлинейки, а еще через десяток минут послышался приближающийся топот – к нам неслись ополченцы и солдаты, а впереди всех галопировал сам Собакин.

– Я здесь, – заорал я и помахал ему рукой.

Подпоручик на ходу рухнул на землю. Быстро работая ногами и руками, подполз ко мне и запыхавшимся голосом доложил:

– Было легкое сопротивление. Я разделил отряд на две части, одних отправил прочесывать поселок, а сам с остальными – к вам. Лука перекрыл тракт на Дербинское. Что будем делать?

– Что делать… – Я задумался, а потом приказал унтеру отправить часть людей к одному из бараков, чтобы отвлечь японцев и усилить стрельбу, а сам бросил Собакину и айну: – За мной, ползком…

И первым пополз под забором в сторону орудий. Несколько человек рванули к бараку, один из них упал, но остальные благополучно добежали, и японцы сосредоточились на них, лишь изредка постреливая в сторону ворот.

Орудия стояли под углом к казарме, выпадая из поля зрения японцев, а единственное окно, выходившее на эту сторону, было забито досками, так что при некотором везении можно было предположить: когда нас заметят, уже будет поздно.

Особого удовольствия от прогулки ползком по густым зарослям крапивы, вдобавок густо покрытой пылью, я не получил. Вся открытые части тела горели адским огнем, а в нос словно насыпали перца.

Наконец добравшись до орудий, приподнялся над лафетом, огляделся и скомандовал отчаянно чихавшим подпоручику и айну:

– Давай унитары, тащите сразу несколько, – а сам принялся резать ножом завязки на чехле.

Так… вертикальная наводка, а это – горизонтальная…

Почему-то штурвальчики отказывались крутиться. Через минуту, наконец сообразив, в чем дело, я снял их со стопора. Масляно лязгнул затвор. Короткий ствол медленно стал поворачиваться в сторону ближайшего окна. Времени разбираться с прицельными приспособлениями не было, поэтому наводил через ствол. Расстояние ничтожное, куда прицелюсь, туда и попаду.

До казармы всего двадцать – двадцать пять метров, если снаряд попадет в стену, осколками накроет уже нас, а не японцев. Правда, шансов на то, что успеет взвестись взрыватель, очень мало. Впрочем, все равно…

– Ну? – Я вызверился в сторону помощников.

– Готово! Вроде фугас… – Подпоручик ловко загнал в казенник длинный узкий снаряд, а потом зло выругался: – Колпачок на взрывателе не скрутил…

– И черт с ним! – Я с лязгом захлопнул затвор.

В это самый момент в обшитое стальными полосами деревянное колесо весело саданула пуля. Вторая лязгнула о станину. Японцы наконец нас заметили.

Я нырнул за лафет и уже в падении дернул за спусковой шнур. Пушка подскочила, словно ее ужалила оса, и выплюнула длинный сноп огня. Оглушительно бабахнуло, все вокруг заволокло сизым вонючим дымом, сквозь который расплывчато высветились чадные языки пламени, весело выплеснувшиеся из окон казармы.

Бабахнуло знатно, меня даже слегка контузило, в ушах назойливо зазвенело, и почему-то наглухо забило нос.

Я ошарашенно потряс головой, шлепнул себя ладонью по уху и злорадно заорал:

– Снаряд! Я вам сейчас устрою веселую жизнь, петухи узкоглазые! Снаряд, сказал!!!

Глава 13

Уж не знаю почему, я далеко не специалист в артиллерийском деле, но снаряды взрывались. Причем уже внутри помещения. После пятого казарма разом вспыхнула. Японцы уже давно перестали отстреливаться, но сдаваться не спешили.

Ну что же, пусть горят, а я еще подбавлю огоньку. Пламя очищает…

– Накатывай! – осипшим голосом скомандовал я.

Чертова пушчонка после каждого выстрела отлетала назад на добрый десяток метров.

Собакин и Тайто ухватились за станины и потащили орудие назад. Снаряд удобно устроился в казеннике, лязгнул затвор.

– Пли!!! – скомандовал я сам себе и дернул за шнур.

Грохота выстрела не слышал, так как почти оглох на оба уха. Из окон опять выплеснули клубы пламени.

– Стойкие, гады… – сплюнул Собакин. – Жалко, винтовки сгорят…

С его последним словом из казармы гурьбой вывалились японские солдаты и с воплями понеслись в атаку.

Треснул нестройный залп, почти половину японцев снесло, но остальные все-таки добежали к нашим позициям. Над тюрьмой понеслись хрипы, мат, вой умирающих и раненых. Солдаты и ополченцы схлестнулись с косоглазыми в рукопашной.

Я спохватился и рванул к воротам, успел на ходу несколько раз пальнуть из маузера, но, когда добежал, все уже закончилось – японцев вырезали. Ни одному не удалось прорваться. Но… но без убитых и раненых с нашей стороны не обошлось.

– Черт… – Я заметил, как из-под убитого солдата пытается выбраться Стерлигов, и, ухватив за поясной ремень, стянул с него труп. – Вы как?

– Живой… – Капитан болезненно сморщился, потрогав рассеченную скулу. – Шустрые…

– Но легкие… – прохрипел Серьга, высмаркивая кровь из расквашенного носа. – Ишь, гады…

Я провел взглядом по покрытому трупами тюремному двору и еще раз зло чертыхнулся.

– Подпоручик, немедленно организуйте зачистку Тымова и выставьте посты на дорогах к Рыковскому и Дербинскому. Затем отправьте гонца к нашим, пусть выдвигаются в поселок. И о раненых позаботьтесь. А сейчас выделите несколько бойцов в мое распоряжение. Борис Львович, прошу за мной.

И направился к бараку, в котором были расположены карцеры.

Заскрежетал засов на первой камере. Пронзительно скрипнула железная дверь. В лицо словно молотом ударил дико спертый воздух.

– Господи… – в темноте кто-то счастливо ахнул. – Наши…

– Наши, наши, слава тебе, Господи!!! – подхватил нестройный хор разных голосов.

– Фонарь… – рявкнул я и, разглядев, что в одиночку японцы засунули по меньшей мере десять человек, в бешенстве выругался.

– Не богохульствуй, сын мой… – строго прикрикнул щуплый человечек в драной поповской рясе, с кряхтеньем вставая с пола.

– А тебя, отче, за что же? – Серьга удивленно развел руками.

– Дык батюшка Валериан добровольно… – немедленно доложили из камеры. – Грит, со всеми своими разом на Голгофу пойду…

– Замолкни! – Священник погрозил сухим кулачком разговорчивому заключенному, а потом, безошибочно опознав во мне главного, строго, почти приказным тоном попросил: – Распорядись, сын мой, водицы людям поднести да еды какой-нибудь…

Камера разом взорвалась жалобными выкриками:

– Водички…

– Хоть губы смочить, потрескались ить…

– Хлебца бы…

– Мочи уже нет…

– Вона Ванька уже отошел…

– И Захарка…

Стерлигов в первый раз за наше знакомство выругался.

– Это неслыханно! Вешать изуверов пачками! На кол тварей…

– На кол – это очень хорошая мысль, Борис Львович, я обдумаю это момент, – серьезно пообещал я капитану, а потом приказал Серьге: – Начинай выводить всех во двор. Воды вдоволь, но кормить пока даже не вздумай. И держи их вместе, не давай разбредаться. Открывай следующую…

Переходя от камеры к камере, я только сильней стискивал зубы, ругательства уже давно закончились. Женщины, дети, старики… Японцы хладнокровно морили местных голодом и жаждой, счет мертвым шел уже на десятки. Половина из них подверглась страшным пыткам и издевательствам. По словам оставшихся в живых, около трети жителей Тымова вообще перекололи штыками в тайге. Каторжников, вернувшихся в тюрьму, уничтожили вместе с гражданскими, каким-то чудом уцелело всего несколько человек. А чуть позже за бараками мы нашли слегка присыпанную землей братскую могилу, где лежали обезглавленные ополченцы и их семьи.

За убитых детей вы позавидуете мертвым. Это я вам обещаю, граф Божьей милостью… Опять оборвало на половине воспоминания. Да и черт с ним, слово штабс-ротмистра Любича тоже тверже камня.

В одном из бараков обнаружилось около десяти солдат, столько же казаков и, вовсе уж неожиданно для меня, трое матросов с крейсера «Новик» во главе с мичманом Сергеем Викторовичем Максаковым. Но к этим пленным японцы отнеслись более-менее гуманно, во всяком случае, голодом не морили.

– Как вы попали в плен, мичман? – поинтересовался я у моряка.

– Мы сняли несколько орудий с крейсера, – нервно морщась, сообщил мичман. – Установили их на берегу. Вели огонь по японцам до тех пор, пока закончились снаряды, затем команда отступила, а я отправился с докладом в Корсаков. Там меня и взяли в плен.

– Японцы? Они уже были там?

– Нет… – Мичман неожиданно покраснел. – Не японцы, а окружной начальник барон Зальца. Он как раз и передал меня японцам. Те зачем-то возили меня по Сахалину, уговаривали написать обращение к русским морякам, обещали большие деньги, кормили, даже женщин… – Максаков запнулся, – подсовывали да наших сволочей… ну, предателей, уговаривать подсылали. А когда наотрез отказался… пообещали расстрелять. Но не успели.

– Зальца? – Фамилия показалась мне знакомой.

– Барон Зальца, – напомнил Стерлигов. – Он уже у нас в плену. Вместе с остальными предателями.

– У вас? – Кулаки моряка сжались.

– У вас появилась возможность поквитаться со своим обидчиком, Сергей Викторович. – Я ободряюще улыбнулся мичману. – Ваша воинская специальность?

– Артиллерист.

– Ну что же, пока принимайте под командование обе трофейные пушки.

На лице Максакова проявилась растерянность.

– А в Россию вернуться? Я же моряк…

– Пока не получится, – мягко оборвал я его. – Дальше – посмотрим. Не переживайте, ваш боевой путь на суше будет отражен вышестоящему начальству должным образом. Впрочем, можете попробовать переправиться в Россию самостоятельно, я не возражаю.

– Нет! Я с вами! – быстро заявил мичман.

Стерлигов ухмыльнулся в густые усы, но вовремя прикрылся кулаком.

– Вот и отлично. – Я ободряюще хлопнул Максакова по плечу. – Сейчас вас обеспечат оружием и всем необходимым, после чего можете приступать к службе, а расчеты наберете и обучите сами.

Освобожденные из плена солдаты, скажу прямо, не пылали особым желанием воевать дальше, но и не отказались. Казаки и моряки – те вызвались сами. Боеспособные гражданские – тоже, даже женщины. Что особо и неудивительно, после таких-то принятых от японцев мук.

Таким образом, наш отряд увеличился сразу на семьдесят человек. Правда, истощенных узников еще предстояло привести в порядок и откормить, но я особо не переживал по этому поводу. Откормим, никуда не денутся, главное – живы.

Пока осматривал тюрьму, Лука привел семь пленных японских солдат, частью – из уцелевших патрулей, частью – квартировавших в поселке. Они пытались просочиться из Тымова в сторону Дербинского. Еще троих сородичей они тащили на руках в совершенно жутком состоянии, словно их переехал паровоз.

Лука со смущением пояснил:

– Чутка японов мы постреляли, когда они тикали, а те, кого не побили, сдалися, значится. А потом удумали бузу учинить, кинулись тишком, чтобы сбежать. Ну… – Великан смущенно потупился. – Я и приложил маленько.

– Чем, бревном?

– Зачем бревном, Християныч? – Мудищев пожал плечами и показал мне кулак размером со средний арбуз.

– Молодец, выношу личную благодарность! – Я торжественно пожал Луке руку. – Пока будь при мне, а там посмотрим.

Великан торжествующе покосился на Тайто. Мол, смотри, как меня хвалят. Но айн особо не впечатлился и принялся бурно рассказывать Луке, как пулял из пушки по казарме.

Ну что тут скажешь? Сущие дети!

После доклада о потерях настроение вообще ушло на дно. Погибло вместе с Фролом пятеро бойцов, еще четверо были в тяжелом состоянии, а сравнительно легко раненных вообще насчитали человек двадцать. Да, понятно, что по соотношению с японцами – это мизер, но бойцов у меня пока всего раз-два и обчелся. Каждый – на вес золота.

К этому времени к поселку сплавился остальной караван. Баб я сразу обязал ставить жиденькое варево, чтобы накормить освобожденных узников, ну а Майя, по своему обыкновению, начала с того, что потребовала помещение под операционную и горячую воду.

Со мной она вела себя очень сдержанно, можно даже сказать – сухо. На ее лице читалось, что именно я виноват в таком количестве раненых и убитых. Да уж… хотя… в чем-то она права.

Но Мадина, прежде чем сестра ее уволокла с собой помогать, с совершенно загадочным видом успела сунуть мне клочок бумаги. Там было написано торопливым, но разборчивым почерком:

«Она очень переживала за тебя, даже плакала и тайком молилась Уастырджи (по-вашему – Святой Георгий), чтобы уберег тебя. А мне грозила ухи оборвать, если тебе расскажу. Не говори ей, пожалуйста, куда я без ухов?..»

Я едва не расхохотался и торжественно вслух пообещал:

– Действительно, без ухов – никуда. Обещаю, не проговорюсь!

– Уши? – очень некстати рядом нарисовался Стерлигов. – Вы собрались резать кому-то уши, Александр Христианович? Я давно хотел по этому поводу поговорить с вами.

– Слушаю вас, Борис Львович. – Я решил не объясняться с капитаном по поводу чьих-либо ушей.