Чёрная кровь Сахалина. Каторжанин Башибузук Александр

Глава 10

Перед тем как я заснул, ко мне снова наведалась делегация местных жителей. Опять слезно просили отдать им японцев, падали на колени и всячески умоляли. Я плюнул и согласился, даже не спросив, что они с ними будут делать. Да плевать, пусть хоть спалят. Опять же, это я обещал косоглазым их не убивать, а деревенские уж никак не штабс-ротмистр Любич. Н-да… что-то последнее время во мне стало частенько проявляться какое-то средневековое иезуитство. Хотя… хотя к вывихам своего подсознания я уже стал привыкать.

А уже утром меня попросили пройти на околицу деревни. Законно подозревая, что приглашают на казнь, я прихватил с собой еще старшего лейтенанта Ясухиро Кабо. В назидательных целях и для пущего устрашения. Пусть обгадится, самурай чертов.

На самом краю поля стоял добротный сарай, срубленный из бревен и крытый дранкой. Японских солдат загнали туда, после чего мужики стали подпирать брусьями дверь. Остальные жители деревни стояли полукругом неподалеку от сарая. Одетые в черное, мрачные и спокойные люди молчали.

– Что они собираются делать с моими солдатами? – забеспокоился лейтенант. – И почему они в черном?

– Сегодня будут похороны тех жителей, которых убили вы лично и по вашему приказу, – вежливо объяснил я японцу. – Черный цвет у нас – знак траура. Зачем запирают солдат, я пока не знаю, но подозреваю, что будет тризна, это значит поминки. В древних русских традициях ее справляют кровью врагов. В том числе – еще до похорон, чтобы родичи ушли отмщенными.

– Это какое-то варварство… – ошарашенно буркнул японец. – Насколько я знаю, вы обещали не убивать солдат перед тем, как они сдались.

– Я и не буду убивать… – спокойно ответил я. – Это сделают жители деревни. А вам, лейтенант, я предлагаю пойти к своим солдатам, чтобы умереть вместе с ними, как подобает настоящему офицеру. Так вы сможете смыть позор, которым с головы до ног успели покрыть себя.

К этому времени деревенские понесли вязанки хвороста и соломы к сараю, в строгом порядке, без толкотни и суеты, все до единого, даже старики и дети. Аккуратно складывали под стенами и возвращались на свои места.

– Что… что они делают?! – заорал лейтенант, испуганно уставившись на меня. – Но как… зачем? Они же собираются сжечь их! Прекратите это…

– Вы сами приказали сжечь старушку, господин лейтенант. Не так ли? Почему вы отказываете местным жителям в таком же праве?

– Но она же напала на нас! – воскликнул японец.

– А вы напали на них… – Я с равнодушной ухмылкой пожал плечами. – Пока не поздно, еще раз предлагаю присоединиться к соотечественникам. Вы сможете воодушевить своих солдат перед лицом смерти.

Я специально ломал лейтенанта, хотя прекрасно знал, что он никогда не согласится добровольно умереть. Не та порода. Его же солдатики оказались гораздо мужественней этой мрази. Ни один не попросил пощады, не говоря уже о слезах и соплях. Тьфу!

Японец опустил взгляд и пробормотал:

– Они умрут во славу Японской империи! А я еще нужен его императорскому величеству Муцухито.

– Как знаете, как знаете…

Очень скоро сарай почти полностью завалили хворостом и сеном.

Бледный как смерть Собакин горячо зашептал мне:

– Они же сожгут их! Александр Христианович, это черт знает что! Немедленно прекратите это мракобесие!

– Не стоит беспокоиться о японцах, они умрут гораздо более легкой смертью, чем вы думаете, просто задохнутся, и гораздо быстрей, чем сгорят. А остановить… остановить уже не могу, Павел Иванович. Нам нужны ополченцы, ополченцам нужна месть за смерть родных и близких, а японцы должны знать, что на террор мы ответим тем же самым. Я действую на перспективу.

– Нет у нас никакой перспективы! – зло сплюнул подпоручик. – Нет! Что мы можем поделать против целой армии?

– Но вы все же продолжаете сражаться, не так ли?

– Только из упрямства и обиды за свою страну. И от отчаяния.

– Отличные мотивы, ничуть не хуже других. – Я одобрительно кивнул Собакину. – А перспективы у нас есть, и неплохие. Понятное дело, что Сахалин мы не отобьем без помощи России, которой, кстати, не последует. Но у каждой армии есть предел стойкости, выраженный в своих потерях. У японцев он высок, но не безграничен. Я обещаю, что мы еще доживем до того времени, когда они будут дрожать при каждом шорохе и бояться выходить в нужник из казарм. И тысячу раз подумают, прежде чем даже косо взглянуть на мирных русских жителей. Сделать это просто. Главное – оставить ложные сомнения и сбросить налет псевдоцивилизованности. Предки за нас все уже придумали. Они ничуть не сомневались, следуя принципу «кровь за кровь». И неплохо справлялись.

– Вы сумасшедший, Александр Христианович! – с оттенком восхищения прошептал Собакин. – Даже больше, чем я.

– Вы меня скоро догоните, Павел Иванович, обещаю.

Неожиданно жители начали молча расступаться. Из толпы вышла молодая девушка и медленно пошла к сараю. Белокурая, с распущенными волосами до пояса и в простеньком веночке из свежих полевых цветов, в одной рубахе, она грациозно ступала по земле и в свете восходящего солнца казалась лесной нимфой, окруженной волшебным сиянием. Вот только вместо букета цветов почему-то держала в правой руке грязно чадивший факел.

Шаг, другой, третий… Нимфа внезапно запнулась, остановилась и нерешительно оглянулась. Наваждение моментально исчезло. Вместо прекрасной феи на нас смотрела насмерть перепуганная девушка с жутко изуродованным лицом в сплошных черных синяках и кровоподтеках, опухшим и деформированным, кажущимся чудовищной и зловещей маской.

На мгновение повисло тяжелое молчание.

– Иди, доченька… – вдруг прошамкала согбенная старуха, тяжело опиравшаяся на клюку. – Иди, моя хорошая, ничего не бойся, подпали иродов…

Настя – а это была та девушка, что я нашел в избе с лейтенантом, – сильно вздрогнула, сгорбилась, словно ее хлестнули плетью по плечам, сделала к сараю еще пару шагов, а потом вдруг сорвалась на бег и с размаху зашвырнула факел в груду хвороста.

Воздух разрезал дикий вопль:

– Будьте вы прокляты-ы-ы!!!

Огонь занялся моментально, в воздух с глухим ревом взметнулся искрящийся столб пламени, заглушивший истошный визг в сарае.

– Не надо!!! – Лейтенант вдруг упал на колени предо мной. – Я знаю… знаю, вы меня тоже не помилуете… Не отдавайте меня этим варварам, я умоляю вас, пощади-и-ите…

Японец скорчился на земле и зашелся в истеричных рыданиях.

Я помедлил немного и тихо сказал:

– Успокойтесь, господин лейтенант, я не отдам вас никому. Я убью вас сам…

– Но вы… – взвыл лейтенант, – вы же обещали меня не убивать! Обещали, я точно помню. Да, да, обещали-и-и!

– Нет, господин лейтенант, вы ошибаетесь. Я обещал вас не расстреливать. И не расстреляю… – Я развернулся и пошел в деревню.

Старшего лейтенанта опять отправили под замок, потому что в деревне начались похороны. На маленьком погосте с почерневшими от времени крестами появилось еще семь могилок, шесть одиночных и одна общая – убитых в лесу жителей деревни уже успели растерзать дикие звери, поэтому их положили в братскую могилу.

Батюшки своего в деревне не было, но заупокойную панихиду неожиданно вызвался служить Лука. Как выяснилось, он в прошлом окончил семинарию, правда, отчего-то остался не рукоположенным в духовный чин. Или лишен оного за какой-то проступок. Я не особо допытывался, а сам Лука только коротко отговорился, что недостоин.

К делу Мудищев подошел серьезно, сначала поинтересовался у «обчества», как он сам выразился, не против ли оно, если службу проведет человек без духовного звания, и только после того, как оное «обчество» ответило горячим согласием, приступил к процессу. Отслужил на славу, истово и усердно, ревел так, что вороны повзлетали с деревьев.

Полухина я похоронил сам. Разровнял землю на могилке, присел рядом и вытащил из кармана пачку японских сигарет – неожиданно сильно захотелось закурить. Даже несмотря на то, что я никогда не курил. Или курил, но не я нынешний? Да плевать…

– Вы его знали, Александр Христианович? – Майя с Мадиной подошли ко мне и положили на могилку букетики полевых цветов.

– Да, Сережа – мой сослуживец. Мы дружили в свое время.

– Хотите выпить, помянуть его? – Майя достала из кармана пузырек со спиртом и маленькую чашечку, а Мадина развернула лоскут с порезанным копченым мясом и лепешкой. – Мама говорила: когда пьешь за умерших, они на том свете улыбаются. Мы все взяли с собой. А еще в вещах у нас есть пара бутылок французского вина и коньяк, тоже французский. Мы берегли на особый случай. Принести?

– Спасибо… – Я приобнял сестер. – Но нет, вино и коньяк пусть останутся действительно на самый особый случай. Мы их выпьем на ваших свадьбах.

Мадина пренебрежительно показала жестами, что она совсем не хочет выходить замуж, а Майя как-то странно на меня посмотрела и после долгой паузы сказала:

– Я не знаю, как это, когда за тобой… ухаживают. Я даже никогда не была на балах…

Я невольно улыбнулся.

– А хотите, мы сегодня вечером устроим танцы?

Ляпнул невпопад, но идея пришлась обеим сестрам по душе, младшая так вообще чуть не запрыгала от счастья.

Ну… война войной, но маленькие человеческие радости надо себе устраивать. Как говорил герцог Бургундии Карл Смелый, жизнь слишком коротка, чтобы забывать о развлечениях. Вот интересно, я с ним был лично знаком? Н-да… вполне может быть. Что-то такое неуловимо мелькает. А может, и с кем-нибудь из Людовиков, которые были королями Франции. Или самим д’Артаньяном… Хотя нет, этот персонаж позже нарисовался в истории.

Дальше мы помянули Полухина, после чего Майя убежала ухаживать за ранеными и забрала с собой сестру, вознамерившуюся было остаться со мной. Ну а я отправился на общественный сход, собранный для обсуждения необходимости переселения, где первым и выступил. Доступно и просто объяснил, что в Россию мы никого переправить не сможем, как ни вывернись, а если люди останутся, то после повторного появления японцев позавидуют мертвым. И предложил выход – переселиться в глушь, на север, и ждать там, когда вернется российская власть.

На удивление, народ быстро согласился. Погомонили, успели переругаться друг с другом, а потом дружно начали собираться. Бабы занялись хозяйством, а мужики ушли на берег ладить дополнительные плавсредства и, по моему распоряжению, оснащать имеющиеся лодки противопульными щитами из досок. Ну а дед Фомич осуществлял общее руководство.

На обед приготовили громадный котел щей, на общее пропитание, наваристых и вкусных, на говядине – пустили под нож единственную коровенку, пережившую нашествие косоглазых. Бабы оплакивали ее как близкую родственницу, но все прекрасно понимали, что забрать рогатую с собой не получится. Впрочем, кое-какую мелкую домашнюю живность с собой все-таки взять планировали.

А одновременно в деревне по моей просьбе сладили виселицу. Ничего особенного, два вкопанных в землю высоких неошкуренных бревна и перекладина. Ну и пеньковая веревка с петлей, как без нее. Вервие со скрипом оторвал от души Фомич, теперь в деревне каждая мелочь становилась на вес золота. Где другую возьмешь?

Старшего лейтенанта тащили волоком, сам он уже не мог идти – только жалобно выл, судорожно пытаясь цепляться ногами за землю. Черт, какие там пытки, японец сейчас испытывал гораздо более страшные муки.

Мне было противно на него смотреть, а еще – немного жалко. Не исключаю, что в бою он мог быть храбрым и толковым офицером, но сейчас перестал быть даже человеком. Такое случается: стоит чуть дать слабину, слишком захотеть жить, и начинается цепная реакция – человек цепляется за свою душонку изо всех сил. И подобное зачастую происходит с людьми, которые привыкли забирать чужие жизни без причины, просто из прихоти.

– Ну что, господин старший лейтенант. – Я присел рядом с японцем. – Пора платить по счетам. Вас уже заждались на том свете ваши кредиторы…

Японец ничего не ответил, он лежал на земле, сжавшись в комочек, и только жалобно всхлипывал.

Но и в этот раз с казнью пришлось повременить, потому что к деревне вышел капитан Борис Стерлигов и с ним – двадцать два солдата из гарнизона, находящегося в Корсакове.

Капитан, высокий и крепкий брюнет лет сорока, оказался военным юристом, дико педантичным и занудным служакой, но при этом вполне адекватным человеком. Он даже не пытался качать права, а совершенные нами подвиги тут же взялся задокументировать, чтобы потом передать по инстанции для награждения. Моя персона тоже не вызвала у него никакого отторжения. Он только насыпал кучу параграфов и пунктов разных законов, подтверждающих, что я теперь совершенно чист перед правосудием.

А потом обратил внимание на виселицу.

– Кого вешать собрались? – Капитан с интересом провел по нам с подпоручиком взглядом.

– Старшего лейтенанта японской армии Ясухиро Кабо за совершенные зверства в отношении мирного населения.

– А с его солдатами как поступили? Вы же говорили, что взяли их в плен.

– Спалили скопом в сарае… – вызывающе брякнул Собакин, но тут же спохватился и поспешно добавил: – Местные жители.

Честно говоря, я ждал, что Стерлигов тут же объявит нас военными преступниками, но тот только понимающе покивал головой.

– Самосуд… Да, русский народ в гневе бывает беспощаден… – Но тут же ткнул пальцем в потолок избы и заявил: – Но с этим… как его там, мы обязаны поступить по закону. Мне надо будет опросить местных жителей, я набросаю обвинительное заключение, после чего мерзавца уже можно будет повесить на законных основаниях. В военное время функции правосудия исполняет командир воинского подразделения согласно пункту…

Капитан опять разразился потоком законов, но я его вежливо прервал:

– А может, ну его? У нас своих забот хватает. Повиснет и без обвинительного заключения. Опять же, я приказал баньку истопить…

– Думаете? – Стерлигов поморщился. – Хотя… действительно. Оформлю все задним числом. Но вернемся к нашим делам. Я планировал добраться до побережья со своими людьми, чтобы попробовать переправиться на материк. В сложившихся условиях считаю продолжение боевых действий на острове полностью бесперспективным, но сдаваться тоже не собираюсь. Уверен, власти еще дадут должную правовую оценку преступной капитуляции генерал-губернатора Ляпунова. А вы? Вы как собираетесь поступить?

Тут опять взлез подпоручик и менторским тоном повторил капитану мою речь о пределе стойкости японской армии.

– Гм. – Стерлигов одобрительно кивнул. – Похвально, похвально, молодой человек. Но это какая-то партизанщина, вам не кажется? Хотя… в отечественную восемьсот двенадцатого года подобным образом…

В разговор вступил уже я и развернуто описал капитану все наши планы и диспозицию.

– Действительно, звучит вполне рационально. – Капитан опять кивнул. – Пожалуй… я остаюсь с вами.

Вот тут у меня в голове внезапно сложился странный план. Почему странный? Да потому, что он основывался на событиях из будущего, которые, как штабс-ротмистр Любич, я никак не мог знать.

– Думаю, Борис Львович, вам все-таки следует отправиться на материк, причем при первой же возможности.

– Почему? – Капитан внимательно на меня посмотрел.

– Для начала – сообщить властям, что на Сахалине еще активно сопротивляются русские воинские подразделения и боевые действия даже не думали заканчиваться. Это надо сделать для того, чтобы на предстоящих мирных переговорах Российской империи и Японии оккупация Сахалина не считалась свершившимся фактом, что усилит уже нашу позицию, а не японскую.

– Переговорах? Каких переговорах? – Собакин и Стерлигов недоуменно на меня уставились. – Вы о чем, Александр Христианович?

– Считайте это моими аналитическими выкладками, – быстро съехал я. – Несмотря на свои военные успехи, Япония практически выдохлась. И очень скоро при посредничестве третьих держав, возможно, Америки, запросит переговоры. Аннексию Сахалина она задумала как раз для того, чтобы усилить свои позиции на этих переговорах. И будет требовать оставить остров за собой как победившая сторона. Боюсь, наши могут уступить им, к примеру, в обмен на отмену контрибуционных выплат. Но мы своим сопротивлением спутаем им все карты. К тому же у меня есть фотоматериалы о зверствах японцев над мирным населением. Если их правильно вбросить в прессу, они тоже сыграют против косоглазых макак. Вот всем этим вам и предстоит заняться, Борис Львович. У меня имеются еще соображения, но я их изложу чуть позже.

– Макак? – Стерлигов приподнял очки и тут же понимающе воскликнул: – Ах да, конечно, макак! Ну что же, ваши выкладки звучат фантастически, но вполне логично и разумно.

– Спасибо… – Я почувствовал себя полностью выдохшимся.

Три тысячи чертей! Откуда я все это знаю? Звучит не только фантастически, а просто безумно. Но абсолютно уверен, что все это – полная правда. Даже знаю, где эти переговоры произойдут. В Портсмуте! И наши на них отдадут япошкам половину Сахалина, ровно по пятидесятую параллель. А Витте, будь он неладен, потом прилепят погоняло «граф Полусахалинский». Так я из будущего и прошлого? Господи…

Ответов, конечно, не нашел. Но найду обязательно, просто слишком уж часто начались выбросы информации из подсознания.

Мы еще немного пообщались, а потом пошли вешать японского старшего лейтенанта. Стерлигов толкнул перед жителями речь, в которой юридически обосновал казнь, ну а чурбак даже не пришлось выбивать из-под ног смертника, он сам с него случайно соскочил.

Умирал он долго и страшно, ну а я, глядя, как Ясухиро Кабо выделывает коленца ногами, неожиданно для себя продекламировал вслух стихи о том, как пляшут на веревке шуты.

Стерлигов с любопытством покосился на меня.

– Простенько, но симпатично, и очень подходит к случаю. Сами написали?

Пришлось соврать, что да. Ну а что я скажу? Что это стихи человека, который еще не родился? То, что он из будущего, я знал точно, вот только фамилию никак не мог вспомнить.

От разговора отвлек серебристый нежный смех. Сначала я не понял, кто смеется, казнь проходила в мертвой тишине, все молчали, но, когда глянул на лобное место, увидел Настю. Она медленно шла вкруг виселицы, раскинув руки, словно держа ладони своих призрачных подруг в хороводе, и заливисто, счастливо смеялась. Но постепенно детский смех сменился глумливым пошлым хихиканьем, а когда ее стали оттаскивать бабы, над деревней пронесся дикий хриплый хохот, похожий на воронье карканье.

Запланированный на вечер бал получился больше похожим на поминки. Слишком уж тяжелым и страшным вышел сегодняшний день. Майя испекла традиционные осетинские пироги, мы отдали дань мертвым, а потом в полной тишине я долго кружился в вальсе с сестрами.

А еще через сутки отправились в дорогу.

Глава 11

День отправки ознаменовался еще двумя смертями. Рано утром нашли в коровнике Настю, девушка висела в петле в тех же рубахе и веночке, в которых сжигала японцев. А уже когда собирались отчаливать, вдруг обнаружили, что куда-то запропастился Нил Фомич. После недолгих поисков нашли его в клетушке, где дед всегда обитал.

Старик лежал, вытянувшись по струнке, в домовине – долбленном из цельной колоды гробу, в чистом исподнем, на иссохшем лице застыла одновременно благостная и суровая улыбка, а в сложенных на груди руках он держал все еще теплившуюся восковую свечку.

Меня так тронула смерть Фомича, что я даже хотел перенести отправку на следующее утро, но потом, после спешных похорон, все-таки дал команду отчаливать. Куда, и так времени нет…

Последним на борт лодки заскочил здоровенный котяра размером почти с рысь – единственная домашняя животина, оставшаяся в деревне. Непонятно зачем, но японцы первым делом перестреляли всех собак и кошек. Кошак держался независимо, шипел, аки змея, но после доброго шмата лососины даже позволил мне погладить его по спине. Правда, для порядка прикусил руку, но не сильно.

А дальше… дальше начался ад.

Мне раньше казалось, что плыть по реке – это приятное и необременительное занятие. А что тут трудного? Иди себе по течению, глазей по сторонам и наслаждайся живописными пейзажами. Может, так и есть где-нибудь на Волге или на Днепре, но, черт побери, только не на сахалинских ручьях, лишь по какому-то недоразумению названных реками.

Живописных пейзажей хватало. Но остальное… Относительно спокойные участки щедро разбавляли стремнины с диким бурным течением, а их, в свою очередь, сменяли отмели, через которые нам приходилось сотни метров тянуть лодки, как заправским бурлакам, или вообще перетаскивать по суше, чтобы обойти пороги и завалы из топляков.

За двое суток мы прошли всего полтора десятка верст и почти полностью выбились из сил, но, к счастью, на оставшемся отрезке пути до Мало-Тымова Пиленга наконец угомонилась и получилось немного отдохнуть.

Вечером, когда оставалось всего полторы версты до поселка, караван причалил к берегу. Наспех обсушившись у костерка, мы похлебали ушицы из кеты, слегка сдобренной крупой, после чего я устроил военный совет.

К слову, мое лидерство в военных вопросах никто не собирался оспаривать. Собакин – тот вообще как-то сразу признал во мне своего кумира и даже начал во многом копировать, а капитан Стерлигов оказался достаточно умным для того, чтобы сразу понять: мешать не стоит. Про ополченцев я не говорю, да и кадровые солдаты качать права не собирались. Все они, как один, добровольно согласились воевать дальше, а это о многом говорит.

Как выразился унтер Семен Потапыч Серьга, основательный и красномордый мужик с бравыми усиками, словно у кайзера Вилли:

– Солдатская доля такая, вашбродь, помереть, когда прикажут, опять же за правое дело, святое, можно сказать, тока обидно будет, если без толку сгинем. Ты ужо постарайся, чтобы толк вышел, а мы подсобим чем сможем. Ты боженькой в темечко целованный, тебе и атаманствовать, а то, что каторжанин бывший, так я всякого навидался, уж поверь, иной варнак поболе человек, чем какая-нибудь морда при погонах.

А вообще, послужившие вволю солдатики со временем обретают интуитивное чутье, с кем из начальства можно голову сложить не за понюшку табаку, а с кем – еще пожить. В этом я убедился, еще когда шастал по Европе в банде рутьеров…

Опять выскочило… Боль Христова! Нет чтобы вывалить все и сразу, так выдает по чайной ложке. Рутьеры, рутьеры… Кто такие и какого черта они шастали по Европе, бог весть. Но не суть.

В наличии – шестьдесят два ствола, сорок два солдата, шестнадцать ополченцев, ну и я с Собакиным, Стерлиговым и Лукой. Хотя вру, пяток гражданских придется оставить с караваном, потому что в нем только бабы, старики и дети. Сгинем мы – сгинут и они, а так остается шанс дойти до места.

Ну и айны. Правда, в моей команде их осталось вполовину меньше: Тайто и еще трое. Остальные перестали выказывать особое желание воевать с косоглазыми. Староста успел развить контрпропаганду и опять загнал их под свое влияние. Вот же гад бородатый…

Итого получается шестьдесят бойцов – вполне достаточно для того, чтобы кошмарить японские гарнизоны.

С вооружением более-менее прилично – вместо берданок я выдал ополченцам «Арисаки». С патронами нормально – японских вдоволь, к мосинским трехлинейкам поменьше, но тоже хватает. Ну и пулемет, как главный и единственный резерв. Так сказать, последний довод королей. Или короля?

Диспозиция простая, как пять копеек, надо постараться тихо снять посты, если таковые имеются, а затем застать японцев врасплох неожиданной атакой. Желательно – с нескольких сторон.

До Тымова от Дербинского и Рыковского, где тоже расположены японские гарнизоны, идут сравнительно хорошие, по сахалинским меркам, дороги. Но от этих поселков до Тымова – добрых полтора десятка верст; если даже каким-то образом японцы умудрятся сообщить о нападении, помощь придет не раньше чем через десять – пятнадцать часов, к тому же ночью никто никуда не двинется, будут ждать утра.

То есть мы прекрасно успеем сделать свое дело и смыться по реке.

– Господа офицеры. – Я развернул карту. – Обсудим диспозицию. Павел Иванович, вы говорили, что в вашем отряде есть бывший приказчик из Тымова? Пригласите его к нам…

Через пару минут к костру прибежал совсем молодой парнишка, худенький, но жилистый, подвижный, со смышленой живой рожицей.

– Фрол я! – солидно представился он, пригладив вихры на голове. – И Фрола сын. Семеновы мы отродясь были. Чего изволите, ваши благородия?

– Из Тымова ты?

– Нет, ваше благородие, из Верхней Армудани, а в Мало-Тымове приказчиком служил у купца Карлюкова Ивана Фомича, значится. Оный из каторжников вышел, майданщиком был, а как на свободу выкупился, дело свое открыл и трактир.

– Хорошо, рассказывай, что да как в поселке, а лучше нарисуй. – Я вырвал из тетрадки лист и дал его парню вместе с карандашом.

– Дык… – Приказчик нерешительно пожал плечами. – Я вроде малевать не обучен. Может, написать чего? Грамоте как раз учен.

– Вот так… – Стерлигов взял карандаш и начертил на бумаге квадратик. – Схематично. Квадратик – это дом, реку и дорогу – разными линиями. Как будто сверху на поселок смотришь.

– А-а-а! – Парнишка просиял. – Это можно-с.

– И рассказывай, – добавил я. – Связь, то есть телефонные линии, к Дербинскому и Рыковскому есть?

– А как же, есть, но тока мы столбы повалили перед тем, как уходить… – Приказчик, высунув от усердия язык, шустрил карандашом по бумаге.

Уж не знаю, умел Фрол рисовать или нет, но схематичный чертеж у него вышел просто замечательный – под стать любому чертежнику.

– Значится, вот это острог… Я литеру «О» для верности начертал. А тут трактир… – гордо комментировал он, – значится, литера «Т», а дорога – «Д». Японы? Ну дык при остроге казарма есть, тама они, ну и в трактире, но тама начальство, кто постарше, значится, квартирует. Апартаменты знатные Иван Фомич себе отгрохал, с печкой-голландкой и паровыми трубами. А может, кто и по хатам людским сидит… здеся и здеся справные хаты, исправника и судебного, мудреное такое фамилие… Я все покажу, только меня не забудьте взять с собой. Не забудете, ваше благородие?

– Молодец! – похвалил я парнишку. – А теперь посиди молча рядышком.

По итогам совещания было решено заходить в Тымово двумя отрядами с разных сторон. Первый, который возглавлю я, – со стороны дороги на Рыковское, а второй, под командованием Собакина, ударит с реки, но только после того, как мы ввяжемся в схватку и отвлечем на себя японцев, чтобы те не помешали беспрепятственно десантироваться. В мой отряд вошла треть личного состава, в отряд Собакина – остальные. Ополченцев я распределил поровну в оба подразделения.

Стерлигов шел со мной, а Луку с «Гочкисом» я отрядил к подпоручику, чтобы они сразу после десантирования перерезали дорогу на Дербинское, на случай, если туда наладятся отступать японцы.

За прошедшее время я более-менее освоил французскую трещотку и попутно натаскал великана. Пулеметчиком, конечно, он не стал, но стрелять и перезаряжаться уже научился. Мог даже устранить осечку, то есть вышибить патрон из патронника затвором. А вот с практической стрельбой у нас вышло очень скромно, выпустили всего пару кассет. Впрочем, в бою учатся быстрее, а Лука – сообразительный малый.

Сразу после совещания принялись собираться. «Арисака», шестьдесят патронов к ней в подсумках, маузер с четырьмя обоймами, нож и индейский топор – свой набор оружия я менять не стал. Так и подмывало взять с собой шашку, но, слегка поразмыслив, я ее оставил. До Тымова еще пилить и пилить, а по лесу с саблей особо не побегаешь. Еще захватил сигнальный пистолет английского производства, что достался мне трофеем от старшего лейтенанта Ясухиро Кабо, да его же ручной офицерский фонарик. Гранат бы хоть пару штук, но таковых у японцев обнаружено не было. Да и в русскую армию они только-только начали поступать. Так что придется обойтись.

Ровно в десять вечера шесть лодок бесшумно отошли от берега. К счастью, река на этом участке вела себя смирно, да и луна на небе светила в полную силу, правда, риск напороться на камень или топляк все равно оставался нешуточным. Черт бы подрал эти сахалинские водные артерии! Но, как ни странно, вода действовала на меня умиротворяюще, как только отчалили, сразу нахлынуло очередное видение.

Красивый трехмачтовый старинный корабль, на мачте реет алое полотнище с серпом и молотом, на мостике стоит мужик в черном бархатном берете, черной вороненой кирасе и с длинным узким мечом с причудливой гардой. Бородка как у кардинала Ришелье, перья на берете развеваются, морда наглая, весь невообразимо брутальный. Пялится куда-то вперед в длиннющую старинную подзорную трубу.

Я наблюдал картинку как будто со стороны, даже видел название корабля, выведенное красивой готической вязью: «Виктория».

Кавалер на мостике вдруг опустил трубу и азартно заорал на старофранцузском:

– Все по местам, поднять брейд-вымпел! Абордажная партия, товсь!!! Живо, живо, желудки… – а потом вдруг подпустил на чистом русском: – А вот черт тебе на воротник, паучья морда…

«Я, что ли? – изумился я и сам же себе ответил: – Ну а кто еще? Кавалер образца века эдак четырнадцатого или пятнадцатого, а шпрехает на современном великом и могучем. То есть меня закинуло сначала в Средневековье, а оттуда – уже сюда? Но кем я был изначально? Что за паук? Почему на флаге серп и молот, а не герб какой? И как все это случилось? Вопросы, вопросы, одни вопросы…

Лодка вдруг чиркнула боком по притопленному валуну, я немедля вылетел в реальность и зашипел на гребцов:

– Утопить меня хотите? Запорю стервецов…

И поразился, насколько одинаково с расфуфыренным средневековым кавалером прозвучала тональность фразы.

К счастью, гребцы восприняли мое понукание как должное, а еще через пару десятков минут Фрол горячо зашептал, тыча рукой в скалу у берега:

– Тута, тута, вашбродь! Тута причаливать надоть. Отсюда проведу, а остальные схоронятся, заливчик есть…

Уже на берегу я сказал Собакину:

– Ну что, Павел Иванович, как услышите стрельбу, сплавляйтесь к поселку. Дополнительно я выпущу ракету.

– Сделаю, Александр Христианович… – Поручик четко кивнул и улыбнулся. – Вы только и нам оставьте косоглазых.

– Постараюсь… – Я хлопнул его по плечу и скомандовал: – Вперед, Фрол, головным будешь…

Дальше пошли по земле. Приказчик сразу вывел нас на хорошо натоптанную тропу, и плутать не пришлось. Хотя один из солдат сразу распорол себе скулу сучком. А через пару сотен метров вдруг сильно пахнуло мертвечиной. Человеческой мертвечиной, я этот запах ни с каким другим не спутаю. И тут же ветерок принес довольное глухое порыкивание, чавканье и хруст.

Я было взялся по инерции за трофейный фонарик, но Игнат, один из ополченцев из Усть-Лужья, придержал мою руку.

– Видать, японы поубивали в лесу местных, как у нас. Мишка харчуется, лучше обойтить, не мешать.

Пришлось шагать в обход, что заняло почти час.

Наконец Фрол остановился.

– Вот здесь, вашбродь. – Он ткнул рукой в темноту. – Тракт, значится. Ежели японы пост поставили, то только тута. А до села уже недалече, крыши видать…

– Всем схорониться, ты за старшего… – Я положил руку на плечо унтера Серьги. – Тайто, ты со своими за мной…