Чёрная кровь Сахалина. Каторжанин Башибузук Александр
После чего принялся измерять меня, скороговоркой бубня себе под нос:
– Что там Парыж? Разве там умеют шить, я вас спрашиваю? Эти прохиндеи умеют только выдумать! А лучше старого Мойши с Подола, что в Егупце, никто не шил! Разве только я, но Мойша сам учил меня! Так-с… что тут у нас… Ой-вей! Хай тому, кто вас так резанул, всю морду попрыщит. Надеюсь, он долго не прожил?
При этом он снял мерки даже с моих ступней, прокомментировав, что это для какого-то Шлемы, которого так некстати разбила подагра.
Закончив с замерами, он торжественно пообещал:
– Таки через три дня все будет готово!
– И даже без примерки?
– Молодой человек… – Портной скорбно покачал головой.
– Понял. – Я невольно улыбнулся. – Уж извините, ради бога…
Старикан вежливо кивнул, а потом покосился на дверь камеры и вдруг истово зашептал:
– Вы, часом, не встречали на Сахалине Яшку Раппопорта? Моего возраста, фершалом там служил. Братцем родным мне приходится этот паразит.
– Встречал.
– Господи! – Старик схватился за сердце. – Жив?
– Не только жив, но и здоров. Замечательный у вас брат. Воевал храбро и людей с того света вытаскивал. Сейчас в безопасном месте.
– Спасибо! – Портной рухнул на колени и прижался губами к моей руке. – Спасибо! Дай вам боженька здоровья! Господи…
– Ну что вы, что вы… – Я поднял старика. – Лишнее оно.
– Не лишнее! – строго возразил еврей. – Не лишнее!
Старикан настроился еще поговорить, но в камеру вошел какой-то унтер и живо его спровадил. А место портного занял дородный красномордый мужик в поддевке из дорогого сукна, широченных штанах и надраенных до блеска сапогах, общим видом смахивающий на типичного купца. Впрочем, он и оказался выборным от купеческого сословия Владивостока.
Он отвесил мне поясной поклон, потом крепко облапил и проревел басом:
– Уж извините, господин Любич, я по-простому, от души, от всего нашего сословия! Примите нашу благодарность за радение об отчизне!
И презентовал шикарнейшую соболью шубу, инкрустированный бриллиантами золотой брегет с памятной гравировкой и толстенную пачку ассигнаций общей суммой в двадцать тысяч рублей.
А напоследок купчина, таинственно понизив голос, пообещал:
– Не сумлевайтесь: ежели оные ироды что плохое с вами сотворить соберутся, камня на камне не оставим…
И пошло-поехало. Визитеры потянулись нескончаемым потоком. Выборные от интеллигенции, рабочих, врачей, учителей, студентов, гимназистов. От матросов, солдат, офицеров и даже женских обществ. Каждый искренне благодарил меня и оставлял какой-нибудь памятный подарок или просто деньги.
Черт… вот честно… все это было настолько приятно, что я едва не прослезился. Черт с ними, с властями. Только из-за народа стоит косоглазых окончательно поставить на место.
Ну а вишенкой на торте уже под вечер оказался визит двух смешливых молоденьких дамочек в несколько крикливых, но дорогих нарядах.
Миловидная пышечка-брюнетка и миниатюрная очаровательная блондинка с блудливыми зелеными глазами синхронно присели в книксене.
– Жизель…
– Марианна…
– Дамы?
Обе девицы прыснули, а потом Жизель игриво подсказала:
– Мы – благодарность от веселых заведений Владивостока. Можем начать благодарить сразу. Или сначала шампусика?..
Марианна вытащила из плетеной корзинки здоровенную бутыль французского шампанского и молча тряхнула ею.
Я едва не расхохотался и предложил:
– А совместить получится?
– Мы постараемся…
В общем, вечер удался. А утром, после шикарного завтрака, доставленного тем же официантом, все наконец прояснилось.
В камеру вошел старик в адмиральском мундире. Кряжистый, как столетний дуб, с породистым властным лицом, расчесанной надвое роскошной бородой и умными, но усталыми глазами.
В нем я сразу опознал адмирала Алексеева, императорского наместника на Дальнем Востоке, так как видел немало его портретов еще в бытность каторжником. Вдобавок Свиньин очень много рассказывал о своем шефе.
«Ничего себе визит… – удивился я. – Алексеев – фигура не из рядовых, хотя, насколько я знаю, его уже турнули с наместнического поста. Ну и как себя с ним вести? Для графа Божьей милостью Жана Арманьяка он вообще никто, а для штабс-ротмистра Любича – это уж вовсе величина…»
Встал больше по инерции, но адмирал поморщился и тихо заметил:
– Уж извините, Александр Христианович, но не вам, а мне приличествует перед вами тянуться. Но уж увольте старика… – Адмирал грузно присел на стул и показал мне на второй. – Присаживайтесь, поговорим без экивоков…
Я присел, но смолчал, давая возможность адмиралу заговорить первым.
Алексеев немного помолчал, а потом попросил:
– Расскажите мне, Александр Христианович, как там все случилось, на Сахалине. Признаюсь, до меня уже дошли показания ваших соратников, но хочется все узнать лично от вас – просто некоторые моменты звучат уж вовсе не реально. Как? Как у вас получилось?
– Ничего особенного, ваше превосходительство. Я просто исполнял свой долг, а точнее, все мы исполняли свой долг. Исполняли как должно. И немного везения.
Алексеев покачал головой и приказал:
– Рассказывайте! Я хочу знать все!
Пришлось кратко пересказать хронику боевых действий. О казнях японцев не умолчал, так как кто-нибудь из бойцов, которых уже обязательно допросили, мог проболтаться. Но то, что знал о мирном договоре, все-таки скрыл, а точнее, технично обошел в своем рассказе. О доказательствах зверств японцев тоже пока не стал говорить. Мало ли что, и они могут оказаться последним моим козырем.
Адмирал вел себя как мальчишка, которому пересказывают приключенческий роман. А если точнее, радовался каждому моему слову.
– Ух… уважили, Александр Христианович… – После того как я завершил рассказ, Алексеев смахнул слезинку со щеки, резко встал и крепко обнял меня. – Думал, все уже, окончательно посрамлена честь русского оружия, ан нет. Водка есть? Давай примем, больно уж повод подходящий…
Я выудил из груды подарков бутылку «Смирновской» и налил в чайные стаканы по половинке.
– Лей до краев! – заворчал адмирал. – Чай не половинкины сыны!
И, алчно двигая кадыком, в один прием выхлебал все до последней капли. Шумно втянул мясистым носом воздух, крякнул и подсевшим голосом сурово сказал:
– Ну а теперь поговорим о деле. Как вы уже, наверное, знаете, вас задержали по жалобе японцев. Там они много чего наплели: боевые действия после заключения мирного договора, негуманное отношение к пленным, нарушение кучи пунктов всяческих конвенций и прочее, и прочее. Первая нота была подана, еще когда вы находились на Сахалине, но почему-то отправлена была не в Санкт-Петербург, а сюда, во Владивосток, через британское консульство. Ее сразу передали в столицу, там ответили косоглазым, что на Сахалине русских войск нет и не может быть, а сюда прислали распоряжение проверить факты и, ежели подтвердятся, наказать причастных по всей строгости. Но, сами понимаете, провести проверку, пока вы там, было невозможно, поэтому все затянулось. А тут – на тебе, означенный разбойник со своими головорезами сам заявился. И наши головотяпы немедленно взялись за дело.
Алексеев красноречиво глянул на бутылку водки и очертил ногтем треть стакана. А после того, как выпил, продолжил рассказывать:
– Особо разбираться не стали. Приказано наказать – значит, накажем. Быстренько провели следствие, но по его результатам поняли, что ничего официально вам вменить нельзя – дело в суде с треском лопнет. К тому же никто не ожидал, что за вас вступится народ. Но приказ наказать надо было как-то выполнять, поэтому и решили вас умертвить, замаскировав все под самоубийство. Чтобы отписаться, что наказать нельзя, ибо оный супостат сам на себя руки наложил под грузом вины. Но тут одновременно произошло еще несколько событий.
Алексеев немного помолчал, выдерживая паузу.
– Ваш француз поднял на уши своих, которые, в свою очередь, дошли до самого государя. А японцы послали вторую ноту уже прямо в Петербург, где упомянули, что вы, вдобавок к своим прочим злодействам, умыкнули миноносец, потопили крейсер по пути и пароход вместе с пехотным батальоном. В Петербурге взялись за голову и срочно поручили мне лично разобраться, по существу. Н, увы, телеграмма пришла слишком поздно. То есть тогда, когда уже было принято решение устроить вам «самоубийство». На ваше счастье, капитан Свиньин нашел меня раньше, и я успел вмешаться еще до того, как мне было поручено официально взять дело в свои руки.
– Благодарю, ваше превосходительство.
– Пустое, Александр Христианович. – Алексеев отмахнулся. – А теперь перейдем к самому главному. Я уже обо всем доложил государю и даже успел получить ответ.
Я невольно напрягся и приготовился к очередной пакости на свою голову.
Алексеев зло нахмурился и через силу, словно заставляя себя, тихо сказал:
– Приказано изъять из официальных документов все упоминания о вашей войне на Сахалине. Всех участников разослать в разные части Российской империи и под строжайшую подписку запретить упоминать об известных событиях. А бывший штабс-ротмистр Любич Александр Христианович… – Алексеев сделал тяжелую долгую паузу. – Формально скоропостижно скончается еще до войны с Японией. То есть все будет обстоять так, словно ничего никогда и не происходило. Увы, государственные интересы не позволяют предать ваши героические действия должной публичной огласке. Думаю, вы сами понимаете почему.
– Понимаю… – спокойно ответил я. – Тогда мирный договор с Японией сразу станет недействительным. А его разрыв чреват серьезными политическими осложнениями для государства. Кстати, а японцы удовлетворятся таким разрешением инцидента?
– Уже удовлетворились. – Адмирал хмыкнул. – Особенно после того, как им намекнули о пересмотре договора и возвращении южной части Сахалина. А миноносец им вернут, правда, в процессе он неожиданно затонет. Уж я постараюсь… – Алексеев хохотнул.
– А люди во Владивостоке?
– Скоро успокоятся, – небрежно заметил адмирал.
– Это вы разрешили допускать представителей народа ко мне? Зачем? Это же может усугубить дело.
– Чтобы вы получили свою толику признательности, – спокойно ответил Алексеев. – Если уж государство не может по заслугам оценить своих героев, так пусть сам народ оценит.
– Хорошо. Но остается открытым еще один вопрос. Формально я умер, а в реальности?
– В реальности вам выправят новые документы на другую фамилию, после чего вы покинете Россию навсегда. – Адмирал опустил взгляд. – А в качестве финансовой компенсации приказано выделить тысячу рублей.
Я чуть не рассмеялся. Да мне люди в пятьдесят раз больше собрали. Ну спасибо, царь-батюшка. Да ладно, сочтемся еще.
– Когда меня отпустят?
– Послезавтра. И в тот же день вы отбудете из России. По желанию, в любую страну… – Адмирал встал, немного помедлил, после чего низко поклонился мне и тихо сказал: – А это – лично от меня, Александр Христианович.
И ушел.
После Алексеева в камере появился Свиньин в новенькой, с иголочки, форме. Но уже с погонами подполковника.
– Спасибо. – Я крепко обнял интенданта.
– Пустое. – Свиньин улыбнулся. – Это вам спасибо, Александр Христианович… – и шепнул мне на ухо: – Все у Майи Александровны. О фотографиях и документах я не рассказывал никому.
– Надо было деньги разделить на всех.
– А нет никого, – пожал плечами интендант. – Максаков убыл на Черноморский флот – уже лейтенантом, Стерлигов – подполковником в Москву, Собакин – поручиком в Туркестанский военный округ, а Петухов – тоже с повышением в звании – на Кавказ. А бойцы где – увы, не ведаю. Думаю, никого во Владивостоке уже нет. Но Лука с вашим айном остались при Майе Александровне и ее сестре.
– А вы?
– А я – в Санкт-Петербург. Пусть все останется у вас, Александр Христианович. Я уверен, вы распорядитесь средствами гораздо лучше и с большей пользой, чем мы.
– Распоряжусь… – искренне пообещал я. – Обязательно распоряжусь…
Эпилог
После того как интендант ушел, я лег на кровать и долго лежал с открытыми глазами, а потом неожиданно заснул. И снились мне… золото и серебро. Много золота и серебра в слитках и монетах. И доверху набитые драгоценностями сундуки…
Сон остался в памяти до мельчайших подробностей, но, проснувшись, я не придал ему никакого значения и, только плеснув себе водой в лицо, наконец понял, что видел.
Сокровища Арманьяков? Те, что спрятал мой отец, граф Божьей милостью Жан Пятый? И которые я нашел после того, как вернул себе законные владения? Господи, ну конечно же! До того как я попал в ту временную ветку, там все шло абсолютно одинаково с нашей реальной историей. А значит, все до сих пор там и лежит, потому что в реальности их никто не нашел, а мой перенос состоялся уже после того, как отец их спрятал!
Сколько там было? Примерно на полмиллиона турских ливров, если с драгоценностями. А в нынешних ценах? Получается около полутора миллионов, если не больше! Хватит раскрутиться. Ну что же, теперь я знаю, куда отправлюсь первым делом.
Все только начинается! Моя личная война с самураями еще не закончилась. Но, уж извините, теперь я буду воевать только за себя и только для себя. А с Сахалином попрощаются и Япония, и Россия. Себе заберу! Не сразу, конечно, но заберу обязательно!
Глоссарий
антабка – приспособление для крепления и передвижения ремня ручного огнестрельного оружия
бюксфлинт – тип двуствольного оружия, где стволы представлены разными калибрами: один – гладкий (для дроби), а второй – нарезной (для пули). Иногда бюксфлинт называют «двойник»
дестреза – испанская техника фехтования. В буквальном переводе «мастерство», однако в литературе чаще всего переводится как «истинное искусство»
жильцы московские – так называлось некоторое количество детей дворянских и боярских, детей стряпчих и стольников, которым надлежало всегда жить в Москве и быть готовыми к службе и войне. Жильцы считались охранным войском, но использовались для различных поручений, например, развозить государевы грамоты
кайкен – кинжал, носимый мужчинами и женщинами самурайского класса в Японии, разновидность танто. Кайкены использовались для самообороны в помещении, где длинные катаны и средней длины вакидзаси были менее удобны и эффективны, чем короткие кинжалы. Женщины носили их в поясе-оби для самозащиты или (редко) для самоубийства (дзигая). Можно было носить их и в парчовом мешочке с затягивающимся шнурком, позволявшим быстро достать кинжал. Кайкен входил в число свадебных подарков женщине
кижуч – рыба семейства лососевых
котта – европейская средневековая верхняя одежда с узкими рукавами, напоминающая тунику
кувыркала – одна из низших ступеней в каторжной иерархии
кухлянка – глухая меховая куртка из шкуры оленя
майданщик – подпольный торговец на российской каторге
молескин – плотная и прочная хлопчатобумажная ткань с начесом на внутренней поверхности и гладкой глянцевитой лицевой стороной
нонкомбатанты – входящие в состав вооруженных сил лица, функции которых сводятся лишь к обслуживанию и обеспечению боевой деятельности
оголовье – верхняя часть рукояти клинкового оружия
орден Золотого Руна – рыцарский орден, учрежденный Филиппом III Добрым, герцогом Бургундским, в 1430 г. в день своей свадьбы с принцессой Изабеллой Португальской. Династический орден, одна из самых древних и почетных наград Европы
платье-роб – средневековая разновидность одежды
рутьеры – бродячая наемная дружина
стек – тонкая палочка с ременной петлей на конце, применяемая в том числе как хлыст при верховой езде
схоластика – европейская средневековая философия, сконцентрированная вокруг университетов и представляющая собой синтез христианского (католического) богословия и логики Аристотеля
турский ливр – основная счетно-расчетная единица во Франции 1230 – 1803 гг. Имеет прозвище «монета, которой никогда не было». Трский ливр использовался как мера стоимости. Как монета ливр весом 8,024 г (7,69 г серебра) выпускался только один раз, в 1656 г.
хунхузы – члены организованных банд, действовавших в Северо-Восточном Китае (Маньчжурии), а также на прилегающих территориях российского Дальнего Востока, Кореи и Монголии во 2-й половине XIX – 1-й половине XX в.
цуба – гарда на японском холодном оружии
шоссы – предназначенная для мужчин разновидность колготок; зачастую имеют гульфик или специальную ластовицу. В Средние века – обычный предмет мужского гардероба
эннен – средневековый женский головной убор
эсгрима – обманные трюки (финты) в фехтовании
Читать бесплатно другие книги:
