Послеполуденная Изабель Кеннеди Дуглас
– Прекрасно. Тогда с этим все выяснили. Ты планируешь пойти на свое сборище в эти выходные?
– Какое тебе до этого дело?
– Когда ты уйдешь, я хотел бы побыть с Итаном.
– И исчезнуть с ним куда-нибудь? Ни за что.
– Ты же знаешь, что этого не произойдет.
– Ты юрист, Сэм. Тот, кому всегда нужно побеждать, всегда нужно быть правым. И теперь я знаю, что ты не остановишься, пока не получишь полную опеку над Итаном.
– Это не входит в мои намерения.
– Так я тебе и поверила.
– Я имею право видеться с сыном.
– Это ты так считаешь.
– Таков закон. Если только нет опасности для жизни ребенка. Как в том случае, когда родитель злоупотребляет психоактивными веществами.
– Увидимся в суде, адвокат.
– Могу я узнать имя и номер телефона твоего адвоката?
– Зачем? Чтобы позвонить ему и померяться членами?
Как предупреждал Горди, не поддавайся на провокации. Поэтому я просто достал из кармана и протянул ей блокнот и авторучку.
– Имя и номер телефона твоего адвоката, пожалуйста.
Наблюдая, как сжимаются ее губы, я понял, что она прикидывает, уместно ли будет грубо послать меня. Или, может быть, тоже задавалась вопросом, не пересечет ли она красную линию, запрещая мне видеться с Итаном, что со временем сыграет против нее. Я удержался, чтобы не сказать что-нибудь вроде: «Давай вести себя цивилизованно, Ребекка», потому что это могло спровоцировать ее на еще большее неповиновение. Поэтому я просто стоял и молчал… пока она не нацарапала имя и номер телефона.
– Спасибо, – сказал я. И ушел.
Той ночью в постели Фиби спросила меня:
– Мне предохраняться или нет?
– Ты все еще не встретилась с Итаном.
– У меня опасные дни через неделю. Сейчас можно и без диафрагмы.
Я колебался. Она это видела.
– Ты не уверен.
– Я хочу познакомить тебя с Итаном.
– Потому что не уверен.
– Потому что я хочу, чтобы ты познакомилась с Итаном.
– А еще потому, что страдаешь из-за кончины своего брака.
– Ты удивлена?
– К сожалению, нет.
– Поскольку все произошло около трех часов назад и поскольку до этого мы прожили десять лет, и теперь на карту поставлено благополучие ребенка… ребенка с «особенностями развития»… ненавижу это выражение…
– Хорошо, хорошо. Я знаю, что глубоко эгоцентрична. Думаю только о себе, как говорил мне каждый мужчина до тебя.
– Я этого не говорю. Я просто…
– Благоразумен. Потому что не знаешь, хочешь ли ребенка от меня. И кто может винить тебя за это, учитывая все, что на тебя сейчас навалилось. И учитывая то, что я искренне боюсь брать на себя ответственность за глухого ребенка. Не потому, что сомневаюсь, смогу ли с этим справиться. Я знаю, что справлюсь. Но меня пугает то, как много усилий это потребует с моей стороны и как это может повлиять на опыт воспитания моего собственного ребенка. Так что пока я могу обещать только одно: конечно, я встречусь с Итаном, и все, что я сказала тебе на днях о желании иметь с тобой ребенка, остается в силе. Но…
Молчание. Долгое. Затем Фиби встала с кровати, подошла к комоду, открыла верхний ящик и достала пластмассовый футляр, в котором хранила диафрагму и тюбик со спермицидным желе. Она исчезла в ванной и вернулась через пять минут со словами:
– Теперь я в порядке и безопасна для тебя.
На следующий день Горди позвонил на квартиру Фиби поздним утром (с ее разрешения я дал ему номер ее телефона). Она только что ушла на субботний бранч с продюсером. Горди сообщил тревожную новость. По словам адвоката Ребекки, его клиентка всерьез заупрямилась и отказывается предоставить мне доступ к сыну.
– Она, с позволения сказать, чокнутая на грани шизофрении. Даже ее собственный адвокат, которого я знаю по предыдущему делу, пытался ее вразумить. Но она убеждена, что если допустит тебя к Итану, ты украдешь его и сбежишь.
– Куда? В Гватемалу?
– Да, что-то вроде этого. Дай мне несколько дней, чтобы закончить этот раунд кулачных боев, и мы добьемся для тебя встреч с сыном.
Сейчас мне определенно нужен был дружеский совет. Я позвонил Дэвиду. Он был дома, фоном в трубке гремел фри-джаз. Я объяснил, что у меня небольшой кризис.
Он назвал место на Юнион-сквер, где мы могли бы встретиться за поздним завтраком через тридцать минут.
Дэвид всегда был великолепным слушателем. И к тому же быстро соображал и все просчитывал. Он сразу сказал, что готов поставить на то, что Ребекка встретила такого же алкаша в своем анонимном кружке. «Парня, скорее всего, не такого образованного и классного, как она, но смекнувшего, что ей нужен гуру и защитник, потому и подсуетился с романтикой, чтобы помочь ей ободрать тебя как липку и поиметь выгоду из вашего развода». А насчет Фиби он заметил: «Да, она чудо как хороша, но биологический императив в ней сидит. Другое дело, хочешь ли ты его выполнить и увязнуть еще глубже? Может, да, может, и нет. Может, ты пойдешь двумя дорогами. Но знай, как только ты подпишешься на это, будешь привязан к двум детям с двумя разными женщинами на десятилетия вперед. За Итаном ты будешь ухаживать до конца своих дней. Если у тебя появится ребенок от Фиби, ты оплатишь последний чек алиментов, когда тебе исполнится шестьдесят один год. Вам решать, сэр. Фиби, конечно, прикольная. Но лет через пять ты вдруг подумаешь: я нахожусь в самом глухом тупике, какой только можно себе представить… и, как все подобные тюрьмы, эта будет построена твоими руками».
Мой клиент Джефф Сворбек оказался в куда более глубоком тупике: в Калифорнии федералы обвиняли его делового партнера Дэна Монтгомери в использовании незаконно присвоенных средств для создания трастового фонда в пользу своих детей и детей Джеффа. Мой клиент, безусловно, знал о трасте и пополнял его как механизм минимизации налогов, но не догадывался о том, что Монтгомери использовал незаконно собранные средства для учреждения фонда. Теперь было возбуждено уголовное дело, и окружной прокурор Калифорнии был уверен, что Джефф участвовал в растрате, и угрожал ему тюремным заключением. Мне ничего не оставалось, кроме как отправиться в Лос-Анджелес. Мой секретарь организовала все перелеты и размещение в гостинице. В течение двух долгих дней в Городе ангелов я встречался с прокурорами, которые предложили моему клиенту сделку: признание вины и тюремный срок всего в десять лет. Я предоставил им целую кавалькаду доказательств того, что Джефф – невиновная сторона. Окружной прокурор настаивал на том, что, учреждая траст совместно со своим деловым партнером, он должен был знать, откуда приходят деньги. Рука руку моет. В ходе двух раундов жестких переговоров я добился от окружного прокурора согласия на то, что в обмен на выступление Джеффа государственным свидетелем против его делового партнера с моего клиента будут сняты все обвинения.
Дело было закрыто. Я вернулся в отель. Позвонил клиенту и сообщил, что, пока он проявляет благоразумие и сотрудничает с властями, тюрьма ему не грозит. Джефф согласился сделать все, о чем просит окружной прокурор, и горячо поблагодарил меня. Я подошел к минибару и открыл бутылку красного вина. Выпил до дна. Мельком увидел себя в огромном зеркале пятизвездочного гостиничного номера. И тут же мысленно перенесся в тот полузвездочный отель в Париже, где двадцатидвухлетний парень разглядывал свое слегка небритое лицо в треснувшем зеркале и думал: добро пожаловать в la vie de bohme117. В то время как теперь я существовал в конкретных, зачастую грязных, скупых реалиях взрослой жизни. И в ней не было ни толики поэзии.
Позже тем вечером я рассказал Фиби об этом моменте самоанализа. С дальнего конца трансконтинентальной телефонной линии донесся ответ:
– Так брось все и махни в Париж, возвращайся к своей Изабель, продай костюмы и найди ту комнату под крышей, где ты сможешь писать верлибром и развивать вкус к абсенту.
– Ладно, ладно, я знаю, что впадаю в романтическое клише.
– Что всем нам так необходимо. Посмотри на меня: вымучиваю драму преступления и наказания для массового рынка. Мне повезло, что я этим занимаюсь. Повезло, что зарабатываю на жизнь своим пером. Но я хочу быть великим драматургом, а не каким-то мелким халтурщиком по найму. Может, моя мечта сбудется, а может, и нет. Может, через двадцать лет, ближе к шестидесяти, я примирюсь с тем, что разочарование является частью уравнения жизни. Потому что все мы в какой-то степени разочарованы. Не так ли?
– Возможно, это одна из причин, почему большинство из нас имеет сильное желание размножаться. Мы втайне надеемся, что следующее поколение все сделает лучше, превзойдет нас. На этой ноте…
– Давай об этом не сегодня, милый. Как и у тебя, у меня был долгий-долгий день, и мне нужно упасть в постель и отключиться от мыслей о жизни в будущем времени.
– Тогда поговорим завтра.
– Нет, мы поговорим в понедельник, поскольку я приняла приглашение от подруги по колледжу провести с ней выходные на побережье Род-Айленда. Джейн только что развелась с мужем, она – директор неплохой школы-интерната для девочек в Баррингтоне. Я собираюсь отправиться туда на поезде завтра днем и провести несколько дней, гуляя по пляжу и напиваясь шардоне с моей очень сардонической подругой а-ля Джин Броди118, опустошая голову от всех мыслей.
– Везет тебе.
– Вряд ли это трехмесячный тибетский ретрит, но в понедельник я надеюсь вернуться на Манхэттен умеренно отдохнувшей.
– Я скучаю по тебе.
– Мне приятно это слышать. Трансконтинентальный поцелуй тебе.
Каждый день я разговаривал с Розой, узнавая последние новости об Итане и с удивлением обнаруживая, что Ребекка регулярно посещает собрания анонимных алкоголиков и даже попросила одного из консьержей забрать запасы водки и вина, припрятанные по всему дому. Вскоре после разговора с Розой я позвонил Фиби домой, решив, что, поскольку понедельник уже в разгаре, она, должно быть, вернулась из прибрежной Новой Англии. Но меня приветствовал автоответчик… и я оставил сообщение:
– Любовь моя, ты постоянно в моих мыслях. И да, несколько дней в разлуке многое проясняют. Если ты хочешь ребенка от меня, я хочу ребенка от тебя. Мой адвокат говорит, что в лучшем случае я могу получить совместную опеку над Итаном. А это значит, что тебе не придется, как ты боялась, разрываться между уходом за ним и заботой о нашем общем ребенке. Я всегда буду делать все возможное для Итана, всегда буду рядом с ним. Так же, как всегда буду рядом с тобой и ребенком, которого мы родим вместе. Моя любовь к тебе огромна, безгранична.
Ах, этот низвергающийся каскадом язык любовной нежности, в котором так много устремлений в будущее. Нельзя существовать в загадочной ауре любви без надежды, важнейшей основы всего предприятия.
В конце своего сообщения я напомнил Фиби номер моего телефона/факса в отеле (на случай, если романтическая прихоть вызовет у нее желание написать мне) и добавил, что буду дома и вернусь в ее объятия в четверг.
Потом я позвонил Дэвиду, хотел просто потрепаться. Только мне это не удалось – трубку в редакции снял кто-то из его коллег и сообщил, что мой друг в последнюю минуту сорвался в Рим на выходные и вернется в следующий понедельник.
В половине девятого у меня был деловой ужин, так что ночь выдалась короткой. Утром меня разбудил поданный в номер завтрак, и официант также вручил мне запечатанный конверт, сообщив, что факс прибыл поздно вечером накануне, и его подсунули под дверь, когда я уже спал. Пока он расставлял посуду, столовые приборы и кофейник на маленьком обеденном столике, я открыл конверт и с изумлением увидел написанное от руки письмо на почтовой бумаге из отеля «Рафаэлло», Виа Урбано 3/5 – 00184, Рим.
И тут я узнал почерк.
Дорогой Сэм,
вчера вечером я позвонила домой, чтобы проверить сообщения на автоответчике, и обнаружила твое. Я решила, что необходимо немедленно написать тебе и рассказать начистоту о том, что явилось из ниоткуда на прошлой неделе и изменило для меня все на свете.
Я не собираюсь излагать эту новость на языке самооправдания или чрезмерно вдаваться в объяснения. Только жесткие факты.
Я в Риме с Дэвидом. Мы влюблены друг в друга. Теперь мы пара. Если ты думаешь: все это безумно быстро… тем более что мы дружим уже много лет… ну, как тебе хорошо известно, в делах сердечных мы становимся заложниками случайностей и тайны, которая и есть мы сами.
Прости.
Фиби
Я не стал комкать бумагу. Не позволил этому письму, отправленному по факсу, упасть на пол, пока я впитывал новую суровую реальность. Я не осуждал ее volte face. Я знал причины этого; мотивы, стоящие за ее решением. Какие же все мы чертовски тупые и бестолковые! Никогда не получается по-настоящему узнать друг друга. И потеря серьезной любви, того гипотетического будущего желанного счастья – даже если нет ясного понимания того, что это значит для каждого из нас, – рана, которая никогда не заживает.
Последнее, что мелькнуло в мыслях в тот ужасный момент, когда я действительно чувствовал себя потерянным:
На следующей неделе тебе исполняется сорок.
Середина жизни.
Глава пятая
Развод – драма, которая неизбежно превращается в мелодраму.
Развод – конец любви, начало ненависти (если процесс становится токсичным, что обычно и происходит) и обнажение того, что ненависть есть выражение любви, что пошла не так.
Развод – арена, где деньги становятся основным предметом споров, потому что служат средством наказания за то, что любовь пошла не так; за предполагаемое предательство однажды произнесенных клятв – хотя, по правде говоря, неверность принимает множество форм и коренится не только в физическом.
Развод – где, даже если вы выиграете материально, все равно проиграете. Конечно, если только это законное завершение юридически обязательного семейного контракта не является спасением от хаоса, насилия, злоупотреблений.
– Поскольку между вами не было никаких неприятных инцидентов физического или психологического характера и поскольку у вас ребенок с особенностями развития, чьи интересы должны учитываться в первую очередь, я предлагаю приложить все усилия к тому, чтобы сделать этот процесс как можно более упорядоченым и простым и попытаться достичь соглашения, избегая астрономических затрат.
С этого начал Горди, сидевший напротив Марка Джадсона – нервного тараторящего адвоката-коротышки, который представлял интересы Ребекки. Она сидела рядом с ним. В консервативном темно-синем платье, с зачесанными назад волосами и единственным украшением в виде цепочки с золотым распятием на шее. Спустя шесть месяцев после нашего расставания мы собрались в конференц-зале в офисе Джадсона, и адвокат Ребекки говорил о ее обращении в католицизм и о том, как это «преобразило ее». Равно как и объяснил, что ей необходимы ежемесячные огромные алименты и выплаты на ребенка в дополнение ко всем расходам на специальное образование, которое потребуется Итану. Я намеренно не сводил глаз с Ребекки, пока Горди громко выражал свое возмущение, просматривая представленный ею домашний бюджет, который включал лечебные очищающие массажи два раза в неделю (для поддержания ее трезвости), персонального тренера и три сеанса в неделю с психиатром.
– Этот бюджет за гранью сюрреализма, – объявил Горди другой стороне и добавил, что ни один судья по разводам не одобрит такое финансовое предложение, особенно учитывая безрассудное в прошлом поведение его клиентки и ее новые любовные отношения.
– Моя клиентка добровольно вступила в общество анонимных алкоголиков, что само по себе свидетельствует об огромной потребности изменить траекторию своей жизни. Но до этого она никогда не была замечена в состоянии алкогольного опьянения и недееспособности в процессе ухода за сыном. Моя клиентка начала злоупотреблять алкоголем только после того, как ваш клиент – настолько поглощенный своей карьерой, что мог проводить с собственным сыном всего три-четыре часа в неделю, – завел роман с женщиной, которая хотела создать с ним новую семью.
Я так напрягся, когда в меня бросили это обвинение, что Горди пришлось успокаивающим жестом тронуть меня за плечо, негласно сообщая мне, что любой взрыв в этот момент сыграет им на руку. Поэтому я промолчал и обнаружил, что теперь на меня в упор смотрит Ребекка с нескрываемой торжествующей улыбкой на лице.
Весь этот обвинительный пинг-понг стоил каждой стороне более трехсот долларов в час, и, поскольку у Ребекки не было никакого дохода, судья на предварительном слушании информировал Горди, что ее судебные издержки будут отнесены на счет его клиента.
– Это все равно что покупать пули для моего гребаного убийцы, – сказал я потом Горди.
– Добро пожаловать на развод по-американски образца 1990 года, – ответил он. – Это дает им некоторое преимущество… но у нас тоже кое-что найдется. В любом случае все будет зависеть от того, насколько злобной и мстительной решит выступить твоя бывшая. Сохраняй хладнокровие. Никогда не думай о том, чтобы попытаться выиграть. Для тебя главное – выйти с разумными потерями. Это и будет победой.
Как выяснилось, Ребекка рассердилась не на шутку. По крайней мере, мне удалось добиться права брать сына к себе каждый второй уикэнд и видеться с ним два вечера в течение недели. Я нашел няню, которая имела опыт работы с глухими детьми. Итан приближался к трехлетнему возрасту, когда большинство детей начинает правильно произносить слова. Джессика, двадцатишестилетняя афроамериканка, начала заниматься с ним с азов, обучая его общению знаками. В свое время она училась на педагога по работе с инвалидами, но быстро поняла, что в современном пострейгановском мире, где повсеместно сокращают расходы на образование и учителям серьезно недоплачивают, быть специализированной няней гораздо более прибыльно… «Так я хотя бы могу платить аренду и обеспечивать себе скромный разумный уровень жизни».
После того как все в моей жизни развалилось, я снял квартиру в районе Западных 20-х улиц, безлико обставленную, но с отдельной спальней для моего сына. Поработав с ним несколько недель, Джессика сообщила, что Итан хорошо усваивает начальный курс языка жестов. Она согласилась обучать и меня этой науке, а также предложила свои услуги для продолжения занятий с Итаном, когда он дома с матерью. Я не возражал и позвонил бывшей жене, заявив, что все расходы возьму на себя. В ответ она повесила трубку. Несколько недель спустя, во время очередного раунда бесконечных переговоров между сторонами, Горди все-таки заставил Джадсона увидеть смысл в том, чтобы одаренный учитель ежедневно занимался с нашим сыном, тем более что я все оплачивал.
– Она хочет заставить тебя подчиниться, – сказал Горди, когда Джадсон сообщил ему, что они примут следующие условия: двадцать тысяч в месяц плюс все расходы на образование, пока Итану не исполнится двадцать один год.
Смысл такой тактики состоял в том, чтобы выбить меня из колеи, поскольку Ребекка требовала половину моего годового дохода. Хотя Горди продолжал уверять меня, что сделка рано или поздно состоится, что все это не будет длиться вечно, что мне нужно следовать своим инстинктам адвоката и не поддаваться эмоциям, на самом деле я был сокрушен происходящим. Особенно после того, как Фиби бросила меня ради моего лучшего друга, и я внезапно оказался в некоем эмоциональном свободном падении, на каком-то уровне понимая, что сам был архитектором всего этого хаоса. И как бы все сложилось, последуй я другой части своего инстинкта, приняв предложение Изабель о совместной жизни в Нью-Йорке? Неужели мы тоже сейчас разводились бы? Пришлось бы мне платить за ее переезд в Штаты? Может, я своеобразная зона бедствия, когда дело доходит до романтического выбора? Горди заверил меня, что каждый человек с определенной степенью самосознания, переживая развод, ставит перед собой такой же вопрос. И что я не вправе винить себя за пьянство Ребекки или решение Фиби сбежать с моим лучшим другом.
– Просто карты упали как упали, – сказал он.
Спасибо за хайку, адвокат. Правда заключалась в том, что я с самого начала знал о жесткости Ребекки и ее потребности все контролировать, следить, чтобы все было на своих местах. Почему, когда неизбежные трудности встали на нашем пути (как происходит в любых отношениях), я не задумался о том, что ее непреклонность и ярость могут найти выражение в экстремальном поведении. Точно так же я знал, что Дэвид давно вожделеет Фиби, а сама она очень ясно дала понять, что инвалидность моего сына беспокоит ее не меньше, чем собственные неуклонно замедляющиеся биологические часы. Я никогда не рассказывал Горди о том, в какое отчаяние погрузился, получив ее факс из Рима. Бессонница, безутешность, ощущение неудачи. Я начал терять вес. Терять хватку, проигрывая дела. Старший партнер, Джефф Митчелл, сказал мне, что я был одним из самых ценных активов фирмы, припоминая мою головокружительную десятилетнюю серию юридических побед. Но три громких судебных процесса пошли не так. Все знали, что я переживаю тяжелейший развод. И «чувствовали» (так деликатно они давали понять, что им известны все детали), что меня гнетут и «другие личные проблемы». Поэтому мне хотели предложить отдохнуть от работы в судах; подумать о том, чтобы взять на себя более высокую руководящую роль и даже рассмотреть возможность временного управления одним из наших филиалов в других местах.
– Мы знаем, что ты провел некоторое время в Париже и довольно бегло владеешь языком. Скажем, если бы мы предложили тебе возглавить наш парижский офис?
Этот разговор состоялся на следующий день после того, как Горди сообщил мне, что лучшая сделка, которую мы можем заключить с «другой стороной», составляет пятнадцать тысяч в месяц, с условием, что Ребекка покрывает половину расходов на занятия с Джессикой, и эта сумма будет зафиксирована на следующие пятнадцать лет – до восемнадцатилетия Итана.
– Подумай, всего через пять лет ты сочтешь эту сумму разумной…
– Во всем этом нет ничего разумного.
– Тут ты прав. И я не буду повторять избитую фразу «в аду нет ярости». Мы все платим определенную цену за любовь и ее потерю. Ты расплачиваешься психикой и деньгами. Да будет так. Другая сторона знает, что скоро мы начнем вычитать их судебные издержки из суммы окончательного урегулирования, потому что мадам ведет себя неразумно. И, черт возьми, если это все-таки вернется в суд, не дай Бог, судья увидит, что ее действия излишне деструктивны. Так что это палка о двух концах. У меня сейчас клиент, которого жена бросила ради профессионального теннисиста, на пятнадцать лет моложе его. Так вот, парень одержим жаждой мести. Но как я ему сказал, «месть – это все равно что выпить яд в надежде, что умрет другой».
Но Ребекка все еще горела идеей мести. Ее адвокат посоветовал ей отступить – абсурдно гоняться за мизерной прибавкой к тому, что уже составляет более чем щедрую сумму урегулирования, и такая несговорчивость может выйти ей боком. В конце концов она одобрила Джессику как преподавателя. Итан продолжал делать успехи. Джессика сказала нам, что, если продолжать интенсивные трехчасовые индивидуальные занятия с Итаном, он полностью освоит язык жестов к шестилетнему возрасту.
Конечно, Джессика информировала каждого из нас по отдельности, поскольку между мной и Ребеккой не было никаких контактов. Все общение только через адвокатов. Когда Горди вбросил идею о том, чтобы занятия Итана с Джессикой проходили шесть дней в неделю, адвокат моей бывшей передал нам:
– Моя клиентка интересуется, не спит ли ваш клиент, ныне свободный мужчина, с учительницей своего сына.
Горди вежливо послал Марка Джадсона к черту. Равно как и велел мне не заглатывать наживку, поскольку моя бывшая явно пытается меня провоцировать. Горди нашел простое решение проблемы: он сообщил другой стороне, что, если Ребекка не согласится на шестидневные занятия с Итаном, полностью оплачиваемые мной, мы передаем в суд требование о том, чтобы обязать ее оплачивать половину расходов на частные уроки для Итана и найти преподавателя такого же уровня квалификации, как Джессика.
Ребекка отступила. Мы заключили сделку. Ребекка все равно осталась недовольна, потому что соглашение, хотя и выгодное для нее, не добивало меня. Деньги есть деньги. Те, кто говорит, что ими движут не деньги, почти всегда лгут. Хотя среди нас есть одержимые извращенной сексуальностью денег, остальная часть рода человеческого просто испытывает разную степень мучений, связанных с природой денег и тем, как деньги (на определенном уровне, неудобном, но абсолютно истинном) ведут нас по жизни и становятся эталоном, формирующим наше мировоззрение. Деньги – это еще и орудие мести для тех, кого дразнили в школе, для парня, непопулярного у девчонок, для обиженной супруги, уязвленной изменой мужа и теперь готовой сеять хаос через финансовую боль. Это о Ребекке. Но в итоге были выработаны окончательные условия; согласована сделка, с которой я мог жить дальше. Жизнь стабилизировалась в ритме непрерывной рабочей пятидневки и двух уикэндов в месяц, полностью посвященных Итану. В те уикэнды, что Итан проводил со своей матерью, я опять-таки работал. Умница Джессика занималась с Итаном оговоренные три часа в день. Я брал уроки языка жестов. Ускорил обучение французскому языку. Я погрузился в то, что мне было необходимо для благополучия Итана, моего будущего во Франции, моей работы. Это давало мне некоторую ментальную передышку среди постоянной остаточной боли.
Вскоре после всех этих событий до меня дошли слухи, что Фиби родила сына весом в семь фунтов и две унции119 и назвала его Генри (кто дает ребенку такое преждевременно состарившееся имя?). Я послал короткую поздравительную записку и получил короткий ответ от Дэвида. Он впервые вышел на связь с тех пор, как они сбежали друг с другом. Дэвид поблагодарил меня за то, что я протянул руку, за трогательное приветствие вступлению Генри в мир и за мое «великодушие во всем. Может, встретимся как-нибудь за стаканчиком-тремя виски?»
Мой ответ – тишина.
В тот день, когда я научился, манипулируя пальцами, говорить Итану: «Я тебя люблю», созрело решение принять предложение о переводе во Францию, с условием, что фирма организует мои перелеты на два уикэнда в месяц, чтобы я мог видеться с сыном. Они согласились. После того как вас сбили с ног, после того как вы, шатаясь, поднялись и дали отпор, после того как наконец прекратили войну, хотя и зная, что впереди еще будут стычки, но большая битва осталась позади, что еще вы можете сделать, кроме как попытаться проголосовать ногами? Двинуться к следующему этапу вашей текущей истории.
Или, в моем случае, подхватить давнюю историю, заброшенную – хотя, когда мне предложили Париж, первое, о чем я подумал:
Только на этот раз без Изабель.
Что на самом деле означало для меня:
Только с Изабель.
***
Я приехал в Париж в начале зимы. У моей фирмы была служебная квартира в Восьмом округе, недалеко от офиса. Скромное жилище с двумя спальнями, безликое, безвкусное, декором очень напоминающее номер в отеле международной гостиничной сети. И в «восьмом» царила деловая атмосфера: офисы, престижные магазины, дорогущие резиденции для глобальной денежной бригады. Ощущение фальшивой роскоши и очевидной мимолетности. Но мне было все равно. Я быстро обжился в квартире, сделал ее своей. Книги. Стереосистема. Джазовые и классические компакт-диски, купленные в причудливых магазинчиках в Пятом и Шестом округах. Несколько киноафиш в рамках на голых бежевых стенах. Приличная кофеварка для эспрессо. Моя пишущая машинка, мои блокноты и ручки на письменном столе. И новообретенная серьезная потребность в сигаретах, чтобы заглушить меланхолию и бесконечную тоску по своему сыну. Работа в нашем парижском офисе, где трудились два младших юриста и административная/секретарская команда из пяти человек, виделась мне довольно простой. Никаких громких дел, подобных тем, что были в Штатах. Кувейтский нефтяник, базирующийся в Париже, борется с экстрадицией в Нью-Йорк по обвинению в налоговом мошенничестве. В остальном клиенты с проблемами проживания в чужой стране. Спорные вопросы по налогообложению компаний. Нарушение авторских прав. Или доверительное управление имуществом, пересекающее международные границы. Или…
Одним словом, рутина. Высококлассная бумажная работа. Ничего захватывающего. Но я не жаловался. Мне платили столько же, сколько на должности партнера в Нью-Йорке, при вдвое меньшей рабочей нагрузке без нервотрепки. Мои коллеги были эффективными, добросовестными, в значительной степени довольными тем, что работают в хорошо отлаженной, но не слишком напряженной среде корпоративного права. Фирма выплачивала мне «надбавку за международный перевод».
Я вернул себе десять фунтов120, потерянные во время недавнего пира потерь. Я не страдал лишним весом. Но и подтянутым тоже не был. Словом, выглядел слегка расплывшимся мужчиной средних лет. Правда, не утратил шевелюры. Недавний хаос в личной жизни не избороздил, как мог бы, мое лицо, хотя и покрытое морщинками вокруг глаз. В течение моей первой недели в городе меня отправили к местному врачу для обязательного обследования, предусмотренного правилами компании. Меня встретил скучающий, хорошо одетый ливанец по имени Хутва. После первичного осмотра он вынес вердикт: мой вес килограммов на шесть превышает идеальный; мои жалобы на бессонницу вызывают беспокойство (и прописал мне таблетки, которые враз вырубали меня, но их, как он предупредил, следовало принимать только кратковременно, чтобы не развилась серьезная зависимость); и я определенно сошел с ума, выкуривая пачку сигарет в день.
– Мой совет: немедленно прекратите. Бросайте, пока вы на коне, и все такое. Но если это невозможно, назначьте себе дату не позднее чем через двенадцать месяцев, чтобы к этому времени полностью покончить с курением. В остальном вы в неплохой форме. Проблемы со сном можно урегулировать с помощью таблеток. Но нужно стремиться к тому, чтобы соскочить с них. Зависимость – это то, чего у всех нас предостаточно в середине жизни.
Врач из Бейрута в роли короля-философа. Из-за его ауры вечной скуки я почувствовал в докторе Вадже товарища по несчастью. Точно так же, как поймал себя на мысли: зависимость от романтических отношений – вот от чего мне нужно на некоторое время дистанцироваться.
Я принял и профессиональное решение: не растворяться в работе, а по возможности сохранять некоторую отстраненность. Под этим подразумевалось: в офисе, в строгом деловом костюме, я предельно собран и жесток, как всегда. Если мне нужно пригласить клиента на ужин или поехать по делам в Женеву или Лозанну (мы обслуживали нескольких прибыльных налоговых изгнанников в Швейцарии), я сделаю все, что потребуется, и сделаю это хорошо. А потом вернусь в свою квартиру, переоденусь в кожаную куртку и джинсы, переправлюсь на метро на другой берег Сены и… дальше в свободном плавании. Импульс амбиций – пресловутая американская потребность самоаттестации через призму достижений и успеха – покинул мое пространство. На ближайшее будущее он затаился в других уголках психики. Хотя безукоризненно профессиональный и компетентный в офисе, я был внутренне отстраненным. Никто этого не видел, никто не знал о моей безмерной двойственности, кроме меня самого. Как только часы показывали 19:00, меня как ветром сдувало с работы. Пять минут пешком, и я уже дома. Спустя еще несколько минут я выходил оттуда в неформальном прикиде. Вечер в свободном полете. Обычные занятия, заполняющие время: кино, джаз, книжные магазины, кафе. Но в тот момент я так боялся в очередной раз быть отвергнутым, что воздерживался от общения с ней.
Отчаяние накатывало волнами, я скучал по Итану, но у меня была договоренность с фирмой о поездке на два выходных в месяц: мне даже разрешили использовать служебную квартиру в районе Западных 50-х улиц для моих отцовских визитов. Горди и другая сторона договорились, что Джессика присоединится к нам на три дня, пока я буду в городе. Между тем мой секретарь в Париже изучила вопрос и через контакты в посольстве нашла для меня американку-экспатку со слабослышащей дочерью. Женщина свободно владела языком жестов и давала мне уроки по три часа в неделю. Я нашел репетитора по французскому языку и брал ежедневные часовые уроки, оплачиваемые фирмой. Так что самосовершенствованием я занимался по полной программе. А вечера заполнял культурными мероприятиями. Я продолжал выкуривать по пачке «Кэмел» в день. Совершал бесконечные пешие прогулки. Несколько километров каждую ночь, особенно когда таблетки не действовали и сон не настигал меня, и я пытался читать, пытался работать, но вместо этого одевался и бродил по темным улицам, совершенно бесцельно, направляемый бессонницей и необходимостью двигаться.
Прошло три недели после моего переезда, когда однажды я резко проснулся часа в три ночи, и в голову стукнуло: рискни, испытай судьбу. Я схватил листок почтовой бумаги, завалявшийся дома, потянулся за авторучкой. И написал:
Дорогая Изабель,
я живу в Париже. Уже почти месяц. Здесь я как минимум на пять лет. Если тебе не противно видеть меня, могу я пригласить тебя на обед? Если ты считаешь, что это невозможно, не нужно отправлять мне никаких ответных сообщений. C’est entendu121.
Je t’embrasse.
Сэм.
P. S. Я гуляю допоздна и сам заброшу эту записку в твой почтовый ящик – если, конечно, код двери не изменился.
Я положил письмо в конверт. На лицевой стороне написал «Изабель». Схватил пальто. Через тридцать минут я уже стоял перед домом 9 на рю Бернар Палисси. Пустынные улицы. Редкие пьяные гуляки. Новые романы в витрине Les Editions de Minuit все в тех же единообразных обложках, что и десять лет назад. Входная дверь дома – та же потертая темно-коричневая дверь, перед которой я столько раз останавливался в прошлом. Десять лет спустя я все еще помнил код: А8523. Щелчок. Дверь открылась. Некоторые вещи никогда не меняются. Ее почтовый ящик справа. Я вошел в маленький дворик. Начал накрапывать холодный дождь. Я посмотрел в направлении двух верхних правых окон справа, чуть ниже карниза. Ее окна. Темно. Не то чтобы я ожидал застать ее здесь… хотя, конечно, надежда была. Дождь набирал обороты. Я повернулся кругом. Побежал. Поймал такси на рю де Севр. Через пятнадцать минут я был дома. Я сбросил с себя одежду. Снова упал в постель. На этот раз сон пришел ко мне – возможно, потому, что после всех этих недель я наконец набрался смелости связаться с ней.
Я проснулся через три часа. Собрал сумку. Пробыв здесь четыре недели, в тот вечер я возвращался в Нью-Йорк. В самолете я отрубился и проспал шесть из восьми часов полета, думая: «Сегодня полночи не сомкну глаз». Но это не имело никакого значения. Мне не терпелось увидеться с сыном. Когда я добрался до квартиры на Западной 57-й улице между Восьмой и Девятой авеню – представительских апартаментов моей фирмы, которые должны были стать моей ежемесячной базой в Нью-Йорке на следующие пять лет, – Джессика уже устроилась на новом месте, а Итан спал в гостевой спальне.
Итан был настолько отключен от мира, что, когда я присел на корточки у его кровати и поцеловал его в голову, он слегка застонал и повернулся на другой бок, показывая мне свою спину.
– Вот это приветствие, – сказала Джессика.
Я поймал себя на том, что улыбаюсь, и прошептал:
– Он знает, что я приезжаю?
– Да. И я сказала ему перед тем, как уложила, что он сможет найти вас на большой кровати в соседней комнате, когда проснется. Так что не удивляйтесь, если вас разбудят рано утром.
– Ты объяснила ему все это жестами?
– Вам не нужно шептать.
Реальность ударила больно. Хотя я жил в этой реальности с тех пор, как менингит закрыл для моего сына мир звуков. Но меня пронзила сама мысль о том, что в своем усталом состоянии джетлага я совсем забыл, что нет необходимости шептаться возле его кровати из-за страха разбудить. От Джессики это не ускользнуло, и она сказала:
– Он действительно умный парнишка и делает большие успехи.
Я поцеловал сына в голову и посмотрел на Джессику.
– Привет, Джессика! – объяснился я жестами. – Ты блестяще работаешь с моим сыном.
Она ответила на том же языке:
– Это потому, что он такой умный мальчик. И он начал составлять руками полные предложения. Еще вчера, когда я показала ему вашу фотографию, он тут же ответил мне: «Папа!»
Может, сказывался поздний час – почти пять утра по моим биологическим часам. Может, сказывались недели бессонницы и тот факт, что я все еще страдал от потери семейной жизни с Итаном и от предательства Фиби. Что бы ни стало триггером, я почувствовал, как по моему лицу струятся слезы. Боль разлуки была невыносимой.
Я еще пару раз заглянул к сыну, прежде чем рухнуть в постель. Четыре часа спустя я почувствовал, как кто-то дергает меня за волосы. Мои глаза распахнулись и встретились с глазами Итана. Все еще полусонный, он пытался произнести слова, но они выходили лишь нестройными звуками. Тогда он взмахнул руками и жестами воскликнул: «Папа!» А затем: «Добро пожаловать!» Я заключил его в объятия и крепко прижал к себе. Он обнял меня за шею и изобразил, как я обнимаю его. После чего схватил себя за уши обеими ручонками и захихикал.
– Я так скучал по тебе, – написал я в воздухе.
Он улыбнулся в ответ. Понял ли он, что я сказал? Я продолжил жестами:
– Ты голоден?
Теперь он кивнул и потащил меня за руку из кровати на кухню, показывая на полку, где стояла коробка хлопьев Coco Pops. Это я привез их сюда. Итан дал понять, что хочет взять коробку. Я передал ему. Он открыл и начал уминать хлопья, загребая их рукой. Я просигналил: «Позволь мне насыпать их в миску». Озадаченный, он вцепился в коробку и даже тихонько взвыл, когда я указал ему, что он должен с ней расстаться. Я сделал ему знак, чтобы он перестал плакать. И объяснил жестами, что просто покажу ему, как насыпать хлопья в миску; потом достал из холодильника пакет молока и показал, как заливать хлопья (остановив его, прежде чем он утопил их). Но, когда он потянулся в миску пальцами, наступил неловкий момент, и я подал знак, чтобы он подошел к ящику рядом с кухонной раковиной. Итан достал ложку, сел за стол и принялся за хлопья.
Занимаясь со своим сыном, я почувствовал укол вины; мне так не хватало этого счастья – наблюдать изо дня в день, как он растет и развивается. И я видел, как он хочет, чтобы его отец был рядом, как нуждается в этом. Меня радовало то, что Ребекка приучила его к горшку и прогулкам, и что Джессика проделала потрясающую работу по его обучению языку жестов. Конечно, его словарный запас был ограничен. Но он мог сообщать некоторые базовые вещи. В тот уикэнд, когда мы ходили в зоопарк Центрального парка, в зал динозавров в Музее естественной истории (тираннозавр поразил его и привел в восхищение), за игрушками в магазин FAO Schwarz (это просто улет), меня накрыло волной восторга, какого не было в моей жизни на протяжении многих месяцев и даже лет. Мои недавние важные отношения с женщиной могли быть разорваны в клочья, я мог смотреть на себя в зеркало и видеть перед собой корпоративную «шишку», кем поклялся никогда не становиться, и карьерный путь, который я прокладывал с удвоенной силой. Я мог вслух удивляться всем компромиссам и решениям, принятым в ущерб себе; мог задаться вопросом, почему не провел шесть месяцев, странствуя по Юго-Восточной Азии с рюкзаком. И не исчез в Патагонии. И не совершил тот поход по пересеченной местности через мою собственную страну, который много лет обещал себе в подарок на сорокалетие. Развод помешал этому. Я мог найти оправдания всем остальным упущенным возможностям. И что же теперь? Я, человек, зарабатывающий больше денег, чем 99 % жителей этой планеты, обнаруживаю, что после уплаты налогов, алиментов жене и ребенку, обеспечения всех образовательных потребностей Итана у меня остается достаточно средств, чтобы жить в свое удовольствие. Но у меня по-прежнему не было никакой собственности, и Ребекке после развода досталась квартира, которую она купила еще до брака (хотя ипотеку выплатил я). На поверхности я, человек успеха столичного масштаба, не имел ничего, что демонстрировало бы мой статус, и не мог так запросто уйти и начать жизнь с чистого листа, связанный узами развода.
Выходные пролетели слишком быстро. Когда Джессика пришла в воскресенье днем, чтобы отвезти Итана к матери, я поймал себя на том, что так крепко вцепился в сына, что он попытался вырваться из моей хватки и посмотрел на меня с недоумением. Пока не увидел слезы на моем лице. Тогда он схватил меня за уши своими маленькими ручками и подергал, хихикая, явно желая, чтобы я перестал плакать и рассмеялся вместе с ним. Что я и сделал. Но мне пришлось отпустить его. Он взял Джессику за руку, и она повела его к коляске. Когда они выходили из квартиры, его рука взметнулась вверх, и он начертил в воздухе: «Папа!»
Потом я очень долго сидел на диване. Думая: мой сын – единственное противоядие от всепроникающей меланхолии, омрачающей мои дни. И, в отличие от всех остальных, к кому я обращался за любовью, и кто отступал в критические моменты, моя любовь к Итану, без сомнения, навсегда останется безусловной. Бесконечной. Беспредельной. Недвусмысленной.
Через полчаса прибыла машина, чтобы отвезти меня в аэропорт Кеннеди на обратный рейс через Атлантику. Я добрался до аэропорта за полтора часа до вылета. Самолет «Эйр Франс» прибыл вовремя: событие планетарной важности. Обратный трансатлантический рейс всегда сопровождается попутным ветром, так что полет проходит на час быстрее. К десяти утра я был у себя дома, принял душ, облачился в деловой костюм и через тридцать минут уже сидел в своем кабинете. Мой секретарь Моник принесла мне кофе и накопившуюся за последние четыре дня почту. Она смотрела, как тщательно я перебираю груду корреспонденции, будто что-то выискиваю. И натянуто улыбнулась, когда я выудил квадратный белый конверт с моим именем и адресом, аккуратно выведенными такими знакомыми черными чернилами. Моник извинилась и вышла, предоставляя мне личное пространство, чтобы я мог открыть конверт и достать оттуда простую белую карточку, с которой столько раз встречался в прошлом.
Мой взгляд уперся в ровные строчки.
Мой дорогой Сэмюэль,
я всегда чувствовала, что ты приедешь в Париж и останешься дольше, чем на несколько недель. Я рада. Прошлое есть прошлое. А настоящее… теперь мы вращаемся в пространстве одного города. Поэтому «нет» приглашению на обед. «Да» приглашению ко мне. Как насчет этого вторника? 17:00? Адрес ты знаешь. Код тоже.
Je t’embrasse trs trs fort.
Изабель
***
Изабель ничего не знала о моих многолетних частных уроках французского. Потому что мы не общались с того момента безумия в Бостоне. Она ничего не знала о моей жизни. Так же, как и я – об ее жизни. Я написал ей по-английски, потому что мы всегда общались на этом языке, и мне не хотелось, чтобы она сразу задалась вопросом, с чего вдруг я так далеко продвинулся в ее языке. Возможно, ей даже пришла бы в голову мысль: не появилась ли в моей жизни другая француженка, с тех пор как мы в последний раз были вместе.
Я ушел из офиса в 16:45. Парижский трафик, хлещущий дождь, такси тащилось еле-еле. Я попросил водителя высадить меня на углу Палисси и рю де Ренн. И бросился вниз по улице, плотно закутавшись в плащ, не успевая даже раскрыть зонт. Я набрал код на двери, помчался по коридору, через внутренний двор, к подъезду «С». Нажал кнопку домофона. Волосы уже промокли насквозь. Раздалось жужжание. Я толкнул дверь. Голос сверху:
– Привет…
Я быстро поднялся по ступенькам. Вспоминая, как взлетал по ним двадцать лет назад, и теперь не то чтобы запыхался, но слегка подустал. Изабель ждала меня в дверях. Она изменилась. И в то же время не изменилась. Все та же прозрачность кожи. Тонкие морщинки вокруг глаз. Рыжие волосы, все еще пылающие, хотя и слегка тронутые сединой. На ней, как и прежде, длинная струящаяся юбка и черная водолазка, защищающая от зимнего холода. Изабель всегда была очень худой. Теперь немного округлилась, отчего выглядела не такой хрупкой. И появились большие круглые очки в роговой оправе. Она потянулась ко мне.
– Mon jeune homme.
– Tu es si belle122. – Я заключил ее в объятия.
Она приложила палец к моим губам.
– Не говори больше ничего, – прошептала она, а затем окутала меня глубоким, страстным поцелуем.
Через несколько мгновений мы были без одежды.
– Я такая толстая, – прошептала она, когда мы упали на ее кровать, и она раздвинула ноги, обвивая их вокруг меня.
– Tu n’es pas gros. Tu es magnifique123.
– Обманщик. Мой удивительный, красивый обманщик.
– Я старый.
– Ты намного моложе меня.
– Обманщица.
Она поменяла позу, устраиваясь верхом на мне, призывая глубже проникнуть в нее. Испуская протяжный стон. Мы двигались медленно, с величайшей продуманностью. Наши глаза ни на мгновение не отрывались друг от друга, как будто пропасть всех этих лет заставляла нас удерживать этот взаимный взгляд из страха потерять его снова. Похоже, ее огорчали собственные изменившиеся формы – признак неизбежного хода времени и утраты нашими телами упругости молодости. Но мне нравилось чувствовать эту менее угловатую, более сладострастную Изабель в сочетании с ее пронизывающим взглядом. Мы не торопились. Никакой спешки. Никто не стремился поскорее пересечь финишную черту. Никакого неистового эротизма наших первых свиданий. Ему на смену пришло спокойное преднамеренное слияние. И ощущение, когда она потом прижалась ко мне, что долгое отсутствие было для нас обоих невысказанной агонией… той, что проявлялась тупой болью, природу которой никто из нас (в наших очень разрозненных жизнях по обе стороны Атлантики) не мог распознать за все эти годы разлуки.
– Как я скучала по нам, – сказала она, прижимаясь головой к моему плечу.
– Moi aussi. Tu as tait avec moi tout le temps… mme si124…
Она снова приложила палец к моим губам.
– Похоже, mon jeune homme совершенствовал свой фрацузский в мое отсутствие.
– Parce que je voudrais parler avec toi dans ta lange maternelle125.
– И я глубоко впечатлена твоими успехами. Полагаю, за этим стояла и мысль о том, что ты можешь вернуться…
– Je n’ai jamais prevu le fait que je vais vraiment revenir Paris pour vivre ici126…
– Твой французский превосходен. И учитель сотворил чудеса с твоим акцентом. В нем звучит гораздо меньше американского, чем раньше. Но ты же знаешь, я женщина с определенными привычками, со своими правилами. Поэтому мы встречаемся здесь во второй половине дня. И наш язык общения – английский.
– Но почему мы не можем сделать mlange127?
– Потому что я влюбилась в тебя по-английски. И по-прежнему люблю тебя по-английски.
– Стало быть… никакой гибкости ни в языке, ни в чем-либо еще?
– Теперь, когда ты живешь в Париже и мои личные обстоятельства несколько изменились, наверное, можно будет проявить гибкость в графике наших встреч.
– Ты больше не замужем за Шарлем?
– Я всегда буду замужем за Шарлем, пока один из нас не умрет. Но сейчас ему семьдесят четыре. Не древний старик, но в последние три или четыре года у него возникли серьезные проблемы со здоровьем. Диабет. Гипертония. Побочные эффекты взрослой жизни, серьезных игр с большими деньгами и пренебрежения физическими упражнениями. Если хочешь знать, в последнее время мне удавалось оставаться стройной только благодаря пресловутой диете парижанки: сигареты и красное вино.
– Я люблю твое тело таким, какое оно сейчас. Я тоже потяжелел.
– Вот! Ты это признал. Я толстая.
– О, я тебя умоляю. Ты вовсе не…
– Какая? С формами? Округлившаяся? Пышка? Все эти мужские синонимы призваны смягчить тот факт, что вы, мадам, крупнее, чем были когда-то.
– Ты забыла рубенсовские…
Она легонько шлепнула меня по руке, как учительница, наказывающая за непослушание.
– T’es atroce128.
– Donc, on parle en francais!129
– Ни в коем случае. Но мы откроем вино, что ты принес. И выкурим сигарету. Если, конечно, ты не отказался от них.
– Было дело, пока жил в браке. После развода я вернулся к ним с удвоенной силой.
– Браво. Одобряю. Даже если после сорока лет курения задаюсь вопросом, когда же Боги решат: тебе это слишком долго сходило с рук. День расплаты уже близок.
– Моя бабушка выкуривала по две пачки в день и дожила почти до девяноста лет. Правда, она с гордостью называла себя подлой баптистской сукой.
– Не то чтобы я в этом разбираюсь, но полагаю, что быть баптисткой и сукой не обязательно синонимично.
– Бабуля и ее церковные подружки были именно такими.
– И все-таки мне следовало бы бросить курить, – сказала она.
– Так бросай.
– Но я не могу представить себе жизнь без сигарет. Они – мой балласт среди нестабильности всего остального.
– Неужели все так плохо?
– Неси вино и сигареты, любовь моя, и мы обменяемся байками из жизни. Кстати, в шкафу есть вешалка, если ты не хочешь, чтобы твой очень красивый костюм валялся на полу и тебе пришлось идти на следующую встречу хорошенько помятым.
– У меня нет следующей встречи, но я приму твое предложение воспользоваться вешалкой.
Читать бесплатно другие книги:
