Еда и патроны. Прежде, чем умереть Мичурин Артем
— Мира и добра вам, — поприветствовал я аборигенов, плавно опустив короба на пол и демонстрируя пустые дружелюбные ладошки. — Неужто два усталых путника, явившихся во внеурочный час, не снищут гостеприимства в сим храме чревоугодия и цирроза, сделав подношение Бахусу звонкой монетой, или патроном сияющим?
— Ебанутый что ли? — нахмурился Гриша.
— И... вас же трое, — кивнул на нашу компанию человек за стойкой.
— Это багаж, — улыбнулся я, возложив руку на плечо Ветерка. — Но даже его нужно кормить. Кстати, чуть позже к нам присоединяться ещё два голодных платежеспособных клиента. И, кроме того, мы жаждем одарить вас материальными благами в обмен на постой. Планируем погостить сутки, но, возможно, задержимся дольше. Полагаю, хозяин заведения со столь прекрасным названием сможет произвести необходимые расчёты и не упустит шанса поправить своё... — окинул я взглядом аскетичное внутреннее убранство кабака, — не слишком блестящее финансовое положение.
Человек за стойкой ненадолго задумался, опустил, стараясь не создавать шума, то, что держал в руках, и натянул рабочую улыбку:
— Присаживайтесь.
— Премного благодарны, — выбрал я большой круглый стол в углу, подальше от окон.
Гриша вздохнул, сунул фомку за ремень и понуро скрылся за той же дверью, из которой появился.
— Вели Нюрке задержаться! — крикнул ему вслед человек-чегоизволите и подошёл к нашему столу с блокнотом и карандашом: — Итак, сегодня в нашем меню картофель жареный, картофель варёный в мундире, картофельное пюре с маслицем, картофельные биточки, запеканка картофельная, картофель с чесночной начинкой, салатик картофельный, отбивные...
— Не может быть! — вскрикнул вдруг Станислав. — Не бывает картофельных отбивных.
— Зачем вы так? — изобразил обиду наш радушный хозяин. — Нежнейшая свинина. А ещё из мясных блюд у нас сегодня ножки, запечённые в яблоках, вкуснейший рубец, ушки палёные — под водочку рекомендую, оладушки печёночные, жареные почки, сердце в кисло-сладком соусе, исключительная головизна, и для настоящих ценителей наше фирменное блюдо — «альфа-самец», только одна порция.
— А есть у вас что-нибудь, приготовленное из останков другого животного? — поинтересовался я, немного взгрустнув над судьбиной несчастного хряка.
— Разумеется. Могу предложить чудесное рагу из зайца, добытого буквально вчера нашими охотниками.
— Точно из зайца? Не белка какая-нибудь?
— Как можно? — пожал плечами ресторатор.
— А то белок я не перевариваю.
— И это говорит тот, кто на моих глазах заливал себе в глотку кровь из свежеобезглавленной крысы, — встрял Станислав в наш гастрономический диалог.
— Крысы — совсем другое. Эти милые грызуны ведут неспешный размеренный образ жизни, поэтому мясо у них, хоть и суховатое, отличается нежным деликатным вкусом, как и кровь, впрочем, в отличие от вонючих гадких белок. Никаких белок, — строго-настрого велел я ресторатору, закончив с просветительской лекцией для Станислава.
— А мне отбивную, — заявил тот, — и пюре, две порции.
— Я бы тоже взял пюре и... — начал было Ветерок, но умолк, поймав на себе наши недоумённые взгляды. — Нет?
— Что у вас есть самого дешёвого? — обратился к нашему кормильцу Стас, отчего тот заметно приободрился, уверовав, что платить мы таки намерены.
— Картошка, слегка помёрзшая, но съедобная, — рекомендовал он. — И куриные потроха. Пару девяток за всё удовольствие.
— Годится, — кивнул Стас.
— Спасибо, ребята, — без малейшего сарказма и с пугающей искренностью поблагодарил Ветерок. — Позабыл уже, когда за столом ел, да ещё и горячее.
— Желаете аперитив? — чуть склонился к столу ресторатор. — Есть сливовая наливочка двадцати градусов.
— Нет, — отклонил я неуместное предложение. — Неси водку. Пол-литра, для начала. Только холодную. Кстати, звать тебя как?
— Иннокентий.
— Кеша, стало быть. Вот что, Кеша, — выудил я из мешка с трофеями небольшой серебряный крест и взвесил на руке, — думаю, тут граммов двести, не меньше. Это тебе в качестве аванса и в знак наших добрых намерений. Держи. У нас, как ты мог заметить, тут много всякого добра. А люди мы в вашем городке новые, и у тебя, чисто гипотетически, могло возникнуть вполне объяснимое желание прибегнуть к услугам местных экспроприаторов, дабы облегчить нам ношу.
— И в мыслях не было! — отпрянул Иннокентий, изменившись в лице и приложив новообретённый крест к сердцу.
— Очень хорошо, потому что всё это добро, — пнул я мешок, — ранее принадлежало тем, у кого такие мысли проскакивали.
— Понял.
— А ты приятный мужик, Кеша. Ну давай, не стой столбом.
— Э-э... Со съестным придётся немного обождать.
— Сколько?
— С полчаса.
— Херово. А этого твоего «Альфа-самца» долго ждать?
— Буквально пять минут! — воспрял духом слегка потерявшийся Иннокентий. — Кроме того на закусочку могу порекомендовать грибочки, огурчики, капустку, разносолы разные в ассортименте.
— Что ж, в таком случае накрывай на стол. А, знаешь, присовокупи ещё ушей палёных. И стопки. Не люблю водку стаканами хлестать. Найдётся?
— Для вас всё самое лучшее.
Через пять минут, как и было обещано, на нашем столе появились: запотевший графин, три стопки, три комплекта приборов, сложенные треугольником салфетки, миска лапши из свиных ушей, большая салатница полная разносолов и фирменное блюдо «Дикого Капитализма» — два коричневатых предмета неидеально сферической формы, украшенные луковыми колечками.
— Ну, кто смелый? — закончил я с осмотром деликатеса.
— А сам чего не ешь? — спросил Стас, примеряясь к наструганным ушам. — Ты ж человечину трескал, а свиными яйцами брезгуешь.
— В свою защиту должен пояснить, что человеческих гениталий я в пищу никогда не употреблял. Украшения изготавливал, по молодости, да, но на зуб пробовать не доводилось. А учитывая, что свинья по своим физиологическим характеристикам очень близка к человеку, у тебя есть отличный шанс узнать, каково на вкус твоё богатство.
— Я как-нибудь проживу без этого знания.
— А я бы попробовал, — робко заявил о себе Ветерок, — только вот... — пошевелил он плечом, напоминая о связанных за спиной руках.
— Надеюсь, ты не нафантазировал себе блистательный план побега, — достал я нож.
— Ни в коем разе, — помотал Ветерок головой. — Да и куда я с больной ногой убегу, даже если от вас вырвусь, что тоже навряд ли.
— Рад, что ты это осознаёшь, — разрезал я путы.
Станислав, тем временем, забрал у дегустатора вилку и нож.
— По запаху что-то среднее между курицей и рыбой, — разломил ветерок ложкой один из сферических деликатесов, после чего самоотверженно отправил половину в рот. — М-м, весьма недурно, соли не хватает.
— Запей, — плеснул я ему в стопку из графина и себе со Стасом наполнил. — Ну, предлагаю тост — за мужское достоинство, чтобы наши бубенцы не закончили как эти.
— Да уж, — опрокинул стопку Станислав и закусил ухом. — Хотя, справедливости ради, должен заметить, что видал расклады и похуже.
— В бою каких только неожиданностей не бывает, — согласился с ним Ветерок, вытряся из стопки в рот последнюю каплю.
— Не уверен, что оскопление прикладом можно отнести в разряд «неожиданностей», а вот собачьими зубами — пожалуй. До сих пор что-то внутри шевелится, как вспомню. И собака-то небольшая, но, сука, вцепилась прям под корень и давай башкой из стороны в сторону трясти. Всё хозяйство в лоскуты секунд за пять. Чёрт, ну и кровищи же там было, хлестала как из дырявого ведра. И ведь непонятно, как её остановить, жгут-то не наложишь. Сбежались все, давай на разные лады советовать — кто говорит прижечь надо, кто воском залепить. Тряпки прикладываем, зажать пытаемся, а они тут же мокрые насквозь, прям через них течёт, с боков, отовсюду. В общем, пока вокруг копошились, умер мужик от кровопотери. Не кричал даже, из-за шока, наверное.
— Херовая смерть, — потупил глаза Ветерок, хрустя огурцом.
— Ой ли? — закусил я половинкой яйца. — После того, как гильдия за тебя возьмётся, ты о подобном мечтать будешь. Нет, ну серьёзно, как ты себе дальнейшее существование представляешь? Рук нет, глаз нет, про нос, уши и клеймо я уж молчу — сущая ерунда. Вот выпустят тебя — шиш-кебаб на ножках — из застенка, и что дальше? По мне так лучшее решение — шагать и шагать, пока в какую-нибудь реку не забредёшь, или озеро, чтобы там утопиться. Тут ведь не то, что мозги себе вынести, а и вскрыться не выйдет. Ты даже перегрызть себе вены не сможешь, ручек-то нету, а ещё куда-то хер дотянешься. Вот и будешь вспоминать историю неразделённой любви собачьих зубов к человечьим гениталиям в своих влажных мечтах.
Ветерок поставил стопку на стол и судорожно сглотнул:
— Можно мне ещё?
— Даже не знаю, — налил я себе и Стасу. — Водка не дармовая, а мы на твою шкуру ещё покупателя не сыскали. Кеша! Иннокентий, мил человек, не сочти за труд просветить иноземцев. Есть ли в вашем славном городе представитель «Девяти равных»?
— Как не быть, — пожал тот плечами, протирая стойку. — Тут все только дорогой и живут, гильдийцы у нас — первейшие люди. Их контора на Октябрьской, возле стадиона. Но после двадцати там закрыто, в восемь утра отпирают.
— Славно, — кивнул я Кеше в знак благодарности, и налил Ветерку. — По такому случаю предлагаю второй тост — за ценные кадры. Не чокаясь.
— За кадры так за кадры, — выдохнул тот и осушил стопку первым.
— А скажи-ка мне, дорогой друг Александр Ветров, — прожевал я второе яйцо, распробовав пикантный вкус, — от кого ты слыхал про нашу общую знакомую.
— Про Белую Суку? — уточнил Ветерок.
— Теперь ты понимаешь, отчего Оленька так нервно реагирует на употребление данного зоологического термина? — адресовал я Стасу риторический вопрос и вернул своё внимание Ветерку: — Да, про неё.
— А от Паши Беспредела и слыхал. Он, когда узнал, кому заказ выдали, грозился её изловить и посадить на цепь, — Ветерок усмехнулся, и поскрёб подбородок. — Сказал, мол, раз сука, место ей на цепи, возле моей койки. Лаять, говорил, научит и скулить, чтоб вся округа знала, когда хозяин домой вернулся и напряжение снимает. Спустя два дня у него всё нутро через спину вылетело. Паша броник поверх бушлата носил из стальной пластины, на груди, так её воронкой внутрь вогнуло, а рожу осколками посекло. Свинцовая рубашка с пули видать сорвалась при ударе, и разлетелась, — Ветерок хмыкнул и покачал головой, о чём-то размышляя. — Если выстрел был почти с километра, это ж просто охуеть какое терпение нужно, чтобы дождаться выхода цели на прямую линию. Дело-то в Каменке происходило, там высоток раз-два и обчёлся, а Паша квартировал метрах в семистах оттуда. Я потому и спросил. Мы потом трос нашли с крыши по стене до земли спускающийся, растяжки на лестнице, ну и следы, так сказать, жизнедеятельности...
— Что, думаешь, привирает наша Сука про дистанцию? — не без удовольствия поинтересовался Станислав.
— Для снайпера это нормально, — улыбнулся Ветерок. — А как ещё марку держать, когда окромя тебя никто твоего искусства не видит? Результат-результатом, но это ведь дело секундное, а часы-дни подготовки, выбор позиции, просчёт траектории... Обидно. Да и на чужом фоне чтобы не теряться, надо приукрасить. Все так делают.
— Ну, тогда за искусство, — предложил я очередной тост и наполнил тару.
— А у тебя, как погляжу, опыт имеется, — опорожнил Стас свою, уже не закусывая.
— Так ведь с шестнадцати лет щекой приклады шлифую, — бесцеремонно взял Ветерок ломоть уха из стоящей перед Станиславом тарелки. — За искусство.
— Без него жизнь блёкла и слишком продолжительна, — согрел я внутренности водкой. — Почему с бандой связался? Мог ведь и иначе заработать.
— Поначалу и зарабатывал, охотой промышлял. Сам-то я из-под Череповца, там леса дичью богатые. Даже слишком.
— В смысле?
— Забредает время от времени с юга мразь всякая, до Москвы-то триста пятьдесят километров по прямой. Но в целом жить можно. Мы же с дедом охотились, земля ему пухом, он меня всему и научил. А как дед помер... — Ветерок приуныл и уставился в дно стопки. — Короче, не заладилось у меня с той поры. Тоскливо одному по лесам ходить, не такой я человек. В девятнадцать прибился к отряду и с ним на восток двинул. Поначалу всё шло неплохо, работали, охраной в основном, деньги водились... А потом, как это бывает, нежданно-негаданно случилась х**ня. Хорошо помню, под Котельничем остановились. Есть у них там посёлок рядышком, Караул называется — вот уж действительно говорящее название. Сидели с ребятами в кабаке тамошнем, мирно выпивали. Ну как мирно, шумели, конечно, получку же обмывали, но никого не трогали. Кстати, не накатить ли нам по новой?
— Это можно, — разлил я, заинтересовавшись историей.
— Ну, — поднял стопку Ветерок, — за деда моего, Архипа Петровича, храни Господь его душу. Так вот, празднуем, значит, культурно отдыхаем, и тут подваливает в тот кабак компания, рыл в десять-двенадцать, точно не скажу, хмельной уже был. А нас семеро. Сразу видно, что местные, с хозяином заведения вась-вась, смехуёчки. Сели за столы в противоположной стороне, заказали, сидят, пьют, и на нас косятся. Ну а мы на них. Хули, такая кодла, при стволах опять же. Понапрягали так друг-дружку чутка, вроде пригляделись, успокоились. И тут, — звонко хлопнул Ветерок тыльной стороной правой кисти о левую ладонь, — дёрнул чёрт за язык одного из наших ляпнуть, что мол, местные припизднутые какие-то, а из нужника как раз в это время ихний возвращался, аккурат мимо нашего стола. Ну а дальше несложно догадаться, как события развивались. Вся кодла отрывает жопы от скамеек, суёт ручонки за пазухи, и тут нам бы обстрематься, сделать бы хоть попытку всё на тормозах спустить, но нет. Это по трезвянке жить хоцца, а в пьяном угаре совсем другое на уме. Тоже берёмся за стволы, ёптыть, нашли лохов. Немая пауза. Их с дюжину, нас — шестеро встало. Один только сидит — Семёныч, пулемётчик наш. Почему сидит? Да у него ПКМ на полу, под ногами. А кабак цивильный, столы со скатёрками длинными. Нагибается Семёныч, значит, приподнимает свою бандуру и... Красиво, конечно, вышло, — усмехнулся Ветерок, постукивая стопкой по столешнице. — Скатёрка кверху фух! По ногам да по животам из-под стола очередью. Ну и мы присоединились к расстрелу, куда деваться. Пять секунд — гора трупов. С нашей стороны, правда, тоже двоих коцнуть успели, одного слегка, а другому в грудь прилетело. Хозяин ещё с дробашом своим... Тоже вальнуть пришлось. Обшмонали всех по-бырому, кассу сняли — а чего терять-то? — похватали раненых и к лесу. Кабы всё это мимоходом приключилось — да и х** с ним. Но вот беда — работали мы в Котельничем, рожи наши хорошо там примелькались. А тут ещё и жмуры эти оказались не абы кем, а дружками сынули местного сельхоз-воротилы, да и сам сынулька у той расстрельной стены кончился. Это я уж потом узнал, когда из лесу, шарфом по глаза замотавшись, на деревни окрестные набеги совершал, картошку воровал, чтобы с голоду не подохнуть. На каждом, сука, сарае рожи наши расклеили, и так везде, куда ни сунься. И как тут прикажете крутиться? Связи у воротилы оказались будь здоров, и на награду он не скупился, — Ветерок ненадолго замолчал, посмотрел нам в глаза и добавил: — Это было давно, но вы можете попробовать. По сорок золотых за голову давал. Только меня надо живым доставить, иначе не поверит.
— Не по пути, — огорчил я ушлого продавца собственной головы и развёл руки, обрадованный долгожданным визитом Иннокентия, гружёного блюдами. — А вот и горяченькое подоспело! Налетай, нам ещё есть что обсудить.
Глава 24
Дорого ли стоит человеческая жизнь? Лет семьдесят назад этот сакраментальный вопрос породил бы уйму не менее сакраментальных в своей затасканности ответов, но — хвала немирному атому! — сегодня, отвечая на него, нет нужды упражняться в софистике и демагогии. В среднем человеческая жизнь стоит двенадцать золотых. Разумеется, многое зависит от цели, исполнителя, нанимателя, сроков и обстоятельств, но средневзвешенная цена за устранение двуногого раздражителя такова. Учитывая, что подавляющее большинство людей и даром никому не спёрлось, двенадцати золотых хватит, чтобы избавиться от любой особи из девяносто девяти и девяти десятых процентов их общей массы. Человеческая жизнь — товар ходовой, благо ассортимент всё ещё богат, и перед клиентом широкий выбор. Продавцов чужой жизни принято называть охотниками за головами, многим кажется, что это звучит благороднее, чем «убийца», но суть та же — ты берёшь деньги за то, что тебе никогда не принадлежало, и отправляешь это в великое Ничто. Уникальная экономическая модель, но она работает. Некоторые мои коллеги возразят, мол, они не такие, они выслеживают и убивают приговорённых, творят правосудие. Лицемеры. Пригоршня золотых приговорит любого, в том числе и палачей. Идя на охоту, следует помнить, что твоя цель — не олень, и вполне может нанять собственного охотника, или двух, или отряд, да хоть армию, весь вопрос в платёжеспособности. Правосудие? Как бы не так. Деревенский парень, впервые сорвавший со стены портретик с ценником, ещё может пребывать в романтических заблуждениях относительно справедливости и прочей хуеты, но если взрослый мужик, не один год промышляющий отстрелом двуногих за награду, начнёт втирать мне подобное, я отрежу ему башку и постараюсь найти на неё покупателя. Это будет несложно. Да, как не парадоксально, охотники за головами — один из самых желанных товаров охотников за головами. В моей практике были случаи, когда приходилось жёстко конкурировать с коллегами за право первого выстрела по нашему общему старому знакомому, настолько жёстко, что некоторые коллеги становились сопутствующими жертвами. Я и сам давно бы пополнил чей-то кошелёк, кабы ни позволил однажды задержаться, а затем и остаться навсегда в своей голове одной простой параноидальной идее: «Никому нельзя верить. Ни-ко-му».
Ольга и Павлов подтянулись в кабак только к половине второго, когда мы трое были уже вполне довольны жизнью, и даже Ветерок начал строить планы на будущее:
— А знаете, — откинулся он назад и мечтательно уставился в потолок, — спроси меня кто сейчас: «Чего ты, Саня, от жизни хочешь?»; так отвечу без запинки — бабу хочу, горячую, ненасытную, чтоб досуха выдоила, а потом и помирать можно. О... — сконфузился Ветерок, заметив вошедших.
Ольга и лейтенант с хмурыми физиономиями молча прошли к столу. Оля бросила в угол сидор и поставила рядом зачехлённую винтовку, Павлов нежно опустил едва заметно шевелящийся брезентовый куль и подпёр его своим вещмешком.
— Чего так долго? — поинтересовался я.
— Торговались, — сухо ответил лейтенант, пристраивая задницу на стул.
— И?
— Пришлось отдать один «Корд».
— Целый «Корд»?! Вы ебанулись?!
— Я пытался сторговаться на затворную группу, но не вышло, — пошутил Павлов, а может и нет.
— Когда починит?
— Завтра к полудню.
— Ну, могло быть и хуже.
— Ты сегодня удивительно позитивен, — смахнула Оля крошки со своей части стола на мою.
— Перенимаю опыт у нашего нового знакомого. Есть будете?
— Не откажусь, — устало вздохнул Павлов, расплывшись по стулу. — Мне... не знаю... картошки с мясом.
— Нихера себе запросы! Но сегодня тебе повезло, шеф-повар как раз специализируется на подобной экзотике. Кеша, дорогой, неси свою лучшую картошку с мясом. Две порции! — добавил я, глянув на пустой стол перед Олей. — И водку не забудь, в горле уже пересохло!
— Я бы и сама заказала, — нахмурился мой ангел.
— Брось, дай старику немного побаловать свою ненаглядную девочку.
— Но ты даже не спросил, чего я хочу.
— Я подумал...
— ...что и так сойдёт, — закончила Оля начатую мною фразу, совсем не так, как я собирался это сделать. — Действительно, накой чёрт тебе ещё чьё-то мнение.
— Оленька, солнце моё, что с тобой сегодня, недоёб или месячные?
В воздухе повисла немая пауза.
— Это пошло и совсем не смешно, — выговорила Ольга после глубокого вдоха-выдоха, наверняка успев сосчитать в уме до десяти, и уставилась испепеляющим взглядом на Стаса, тщетно пытающегося побороть смех, от чего тот превратился в забавное хрюканье.
— Нет, — прокашлялся Станислав, взяв себя в руки, — всё-таки чуть-чуть смешно. Не прям вот оборжаться, но пробрало немного. А ты как считаешь? — взглянул он на растеряно улыбающегося Ветерка. — Смешно ведь?
— Ну, — опустил Саня глаза, — я бы предпочёл воздержаться от комментариев.
— А что так? — всплеснул руками Станислав, изобразив недоумение. — По-моему, Кол хорошо пошутил. Оленька, солнце, недоёб... Чувствуешь, какая игра слов, сколько экспрессии? Почему не посмеяться над хорошей шуткой? — весёлость на лице Станислава резко сменилась нарочитой серьёзностью, он пододвинул свой стул ближе к Ветерку и, заглянув ему в глаза, прошипел: — Почему?
— Кхм... Ладно, — кивнул Саня, недолго поразмыслив, — ты прав, шутка неплохая. Но, — поднял он палец вверх, переведя взгляд на всё более румяную Ольгу, — немного злая. Да, как и любая шутка, оскорбляющая чужие чувства.
Ветерок замолчал, надеясь, что такая сомнительная дипломатия позволит съехать с базара, но теперь уже все за столом молча уставились на него, и Саня вынужден был продолжить:
— К тому же, мне так кажется, эксплуатировать тему женской физиологии и недо... недостатка мужского внимания не совсем честно, отчего качество шутки снижается. Наверное.
Румянец на Олиных щеках приобрёл такую интенсивность, что почти растворил в своей палитре веснушки:
— Думаешь, у меня недостаток внимания?
— Нет-нет, такое только слепой мог бы предположить, — улыбнулся Ветерок заискивающе.
— Значит, я, по-твоему, слепой? — уколола меня холодная игла обиды.
— Боже упаси! Я совсем не то сказать хотел. Как же вам объяснить?
— Да уж будь любезен, растолкуй нам тупеньким.
— Зачем переводить всё в такую плоскость?
— Кол слепой, у Ольги запущенный недоёб, мы все тупые, и шутки наши — говно, — мастерски подытожил Станислав, плеснув себе в стопку остатки содержимого графина. — Спасибо, Сань, грамотно всё разложил. Давай, твоё здоровье.
— Хватит это повторять, — проскрежетала Оля, едва разлепляя губы.
— Про недоёб? — уточнил Станислав.
— Да.
— Но ведь правда же. Вспомни, как давно ты с мужиком была. Э нет-нет-нет, — помотал Стас головой, — тот раз не в счёт.
— Кто сказал, что я считаю тот раз, — осклабилась Оля. — Ты же про мужиков толкуешь.
— Бросьте собачиться, — устало выдавил из себя Павлов. — И так день был говённый, вы ещё и ночь портите.
— Нет уж пусть договорит, — полез в бутылку Стас. — Я, значит, не мужик, да?
Ветерок, сидящий между двумя бузотёрами, сложил руки на коленях, прижался к спинке стула, будто это делало его менее заметным, и тихо радовался тому, что выпал из фокуса.
Ольга вместо ответа на каверзный вопрос лишь снисходительно улыбнулась.
— А кто же тогда мужик? — не унимался Стас. — Такой прям ух! Такой, чтобы и в огонь, и в воду, и точно в цель с километра! Может, ты, а? Что молчишь, в точку попал? Хочешь быть мужиком, да, чтобы тебя боялись и уважали, чтобы в глаза смотрели тебе, а не на сиськи и жопу?
— Какого хера ты несёшь? — попыталась Оля сохранить ровный голос, но он дрогнул металлическими нотками.
— Научилась у Кола людей убивать и возомнила, что сам чёрт тебе не брат. Может и так, может и так... Только пойми, сколько бы трупов ни было на твоём счету, яйца это тебе отрастить не поможет. Для всех, — обвёл Станислав дланью незримо присутствующее в полном составе человечество, — и всегда ты — всего лишь пизда с винтовкой.
Есть в жизни моменты, когда тишина приобретает физико-химические свойства нитроглицерина — такая же нестабильная и взрывоопасная. Её рождают слова, разные слова: неосторожные, резкие, грубые, честные... Но у всех у них один результат — каждая сторона противостояния одновременно осознаёт, что слова больше не нужны. Руки обоих дуэлянтов уже лежали возле кобуры, пальцы тянули хлястик, медленно и осторожно, словно это был детонатор на обезвреживаемой бомбе. Борьба двух человеческих страстей — желания убивать и нежелания быть убитым. И в этой тишине я отчётливо слышал, как бьются сердца, отстукивая, возможно, свой последний ритм — тук-тук, тук-тук, тук...
— А вот и картошечка с мясцом, как заказывали, в лучшем виде! — пропел невесть откуда материализовавшийся Иннокентий и, поставив две тарелки с приборами, водрузил в центр стола новый, истекающий конденсатом графин ледяной водки. — И стопочки для дорогих гостей. У вас всё хорошо? — поинтересовался Кеша, окинув взглядом молчаливых клиентов.
— Спасибо, — кивнул Павлов. — Лучше не бывает.
— Весьма рад. Если что-то ещё пожелаете — обращайтесь, всегда к вашим услугам.
— Ух, — нервно улыбнулся Ветерок и поднял руки, после того как Кеша удалился. — Знаете, даже несмотря на мои херовые перспективы по жизни, я сейчас чувствую себя крайне неуютно промеж вами. Если собираетесь продолжить, давайте я сначала пересяду и...
— Заткнись, — прорычал Стас, не отводя испепеляющего взгляда от глаз Ольги, отвечающей ему полной взаимностью.
— Ладно, — отклонился Ветерок от предполагаемой линии огневого контакта, балансируя на задних ножках стула. — Но вы совершаете ошибку. Если устроите стрельбу, сюда быстро подтянутся местные, и отнюдь не для разговоров.
— Он прав, — согласился я. — Хотите стреляться — дождитесь хотя бы, когда наш грузовик починят.
— И это всё, что ты можешь сказать? — фыркнула Оля, не оставляя попыток прожечь взглядом дыру во лбу Станислава.
— Детка, я же знаю, как тебя раздражает моя опека. И потом — давай будем честны — ситуация не стоит таких нервов. Ну сцепились языками, ну повздорили, убьёшь его позже. Зачем портить всем ужин?
— Не верится, что я слышу такое от тебя.
— Да? И как прикажешь это понимать?
— Должно быть, годы берут своё.
— Я стал мудрее?
— Нет, — Ольга медленно подняла руки и встала.
— Ты куда? Еду же только принесли.
— Рассчитайся со мной.
— Да что за херня? Куда ты собралась?
— Не твоё дело. Отдай мою долю за трофеи.
— У тебя в сидоре достаточно патронов, оставь их себе и мы в расчёте.
— За дуру меня принимаешь? У вас два «Корда» с полными коробами, ПКМ, СВД, куча АК и мешок с серебром из Кадома, а ты хочешь отделаться тремя сотнями «пятёрок»?
— Один «Корд», — внёс уточнение Павлов.
— Два. Я не собираюсь оплачивать ремонт вашей машины.
Вот же меркантильная сука.
— К тому же, — положила Оля руки на плечи Ветерка, отчего тот поёжился, — мне причитается пять золотых за его голову.
— Да неужели? — облокотился я о стол, едва не угодив локтём в тарелку с капустой, чем слегка смазал эффект своего многозначительного вопроса. — Напомни-ка, в чём заключалась твоя роль при его поимке. А то, знаешь ли, годы берут своё, память меня временами подводит. В этот раз она запечатлела, как я один-одинёшенек захожу супостатам за спину, отстреливаю башку пулемётчику, вешаю снайпера на кончик своего кинжала, и тут — фанфары! — появляетесь вы, преисполненные восхищения и благодарности от проделанной мною работы. Поправь, если старческое слабоумие сыграло со мной злую шутку.
— Можешь паясничать, сколько хочешь, — не произвели должного впечатления на Олю мои доводы, — но всем известно — если трофей взят группой, он делится поровну. Это была не твоя охота, а эпизод боя, в котором все приняли участие. Так что с тебя пять золотых. Или мне стоит обращаться к лейтенанту, — перевела она взгляд на Павлова. — Кто тут главный?
— Что ж, думаю, — расправил тот плечи, постукивая вилкой по столешнице, — с учётом всего вышеизложенного, никто не станет возражать против передачи тебе трёхсот патронов и кадомского серебра. По-моему, это честная оплата.
— Угу, — кивнула Ольга, закусив губу. — Понятно, — после чего подняла мешок с церковной утварью и заглянула в него. — Где крест?
— Твою мать, обязательно быть такой стервой? — не стерпел я подобного надругательства над нашими добрыми отношениями. — Отдал в счёт застолья. Помрёшь теперь без него?
Ольга уверенным шагом проследовала к стойке и протянула руку раскрытой ладонью в сторону озадаченного Иннокентия:
— Крест, живо.
— Прошу прощения...
— Верни мой крест.
— Отдай ей, Кеша, — ответил я на немой вопрос нашего кормильца. — Сочтёмся, не переживай. А ты, — обличительно указал на Ольгу мой подрагивающий от негодования перст, — раз уж на то пошло, оплати свою порцию!
— Я это не заказывала, — повесила она на плечо винтовку и подобрала мешки. — Счастливо оставаться.
— Проваливай!
— Знаешь, — остановилась Ольга в дверях, — когда-то я равнялась на тебя. Но это было давно. Того Кола больше нет.
— Да катись уже к чёрту! И не попадайся мне на глаза, от греха подальше! Тварь небла... — слова застряли в горле, сочась жгучей желчью, к тому же входная дверь давно закрылась и продолжать было глупо. — Налей мне, — махнул я Ветерку. — Всем налей, ешьте, пейте, веселитесь. Иннокентий!
— Чего изволите?
— Кеша, друг сердешный, подскажи, не найдётся ли в твоём роскошном заведении апартаментов без окон.
— Совсем без окон?
— Да, Кеша, глухие непроницаемые стены.
— Есть комната в подвале...
— Прекрасно!
— Но там будет не совсем комфортно.
— О, Кеша, комфортнее сейчас навряд ли где сыщешь. Распорядись подготовить четыре спальных места. Да побыстрее.
— Сей момент.
— Ты серьёзно? — нахмурился Стас.
— Нет, блядь, разыграть тебя решил. Смешно?
— Надо бояться?
— Опасаться, Станислав, надо опасаться. Это никогда не бывает лишним, а сегодня так особенно. До утра никому здание не покидать.
Глава 25
Когда пуля серьёзного калибра проникает в голову, она не просверливает в ней аккуратную дырочку, она создаёт внутри черепа давление, моментально превращающее мозг в пюре, разрушает структуру тканей в области многократно превосходящей собственный диаметр. Если калибр более чем серьёзный, попадание в голову аннигилирует последнюю, преобразует на доли секунды в огромное красное облако и распыляет по окружающим поверхностям тонким слоем. Когда мне хочется ощутить бренность всего сущего, я размышляю об этом. Ведь что такое личность, что такое «Я» — всего лишь электрические импульсы в сером веществе. Прерви их распространение, и всё исчезнет — ни мыслей, ни эмоций, ни памяти. Чисто поймавший головой пулю даже не узнает об этом, ему не будет больно, не будет страшно, обидно или неожиданно, плохо или хорошо, совсем нет, он попросту прекратит своё существование в один миг, и от мыслящего существа с багажом самого разного жизненного опыта останется лишь гниющая органика. И всякая чепуха про наследие, оставленную память, сраных потомков — она сразу теряет смысл. Многократно прокручивая эту мысль, начинаешь лучше понимать фанатиков из Рваных Ран, удобряющих собою землю ещё при жизни. А потом возникает желание лечь на спину, закрыть глаза и свести бесполезные электрические импульсы в сером веществе к минимуму.
Не спалось. Стас нажрался и храпел, как сволочь, что, впрочем, не мешало пребывающему в аналогичном состоянии Ветерку и дёргающему конечностями в попытке спастись от собственных демонов Квазимоде.
— Скажи, лейтенант, — начал я, глубокомысленно глядя в заплесневелый потолок облюбованного нами на ночь подвала, — ты когда-нибудь задумывался, для чего вся эта возня?
— В смысле? — повернул он голову в мою сторону.
— Для чего мы месим говно по жизни, страдаем от ран, холода, голода, обид, разочарований, спим в обоссаном крысами подвале, когда могли бы наслаждаться своим кратким пребыванием в этом мире, вкушая все удовольствия, какие он только может предложить?
— Ты что-то принял, помимо водки?
— Ну почему сразу принял? Нет. Просто, это ведь так глупо — просерать жизнь, занимаясь всякой неприятной хернёй. Она неминуемо закончится, и мы пожалеем, если успеем, что прожили её так, а не иначе.
— И что ты предлагаешь, устроить оргию, наширяться, уйти в запой?
— У тебя не самая богатая фантазия, но в целом да. Плюнуть на всё и веселиться без оглядки.
— Ну, предположим, повеселишься неделю-две. А что потом?
— Да к чёрту это «потом». Зачем оно? Предадимся безудержному празднику жизни, неистовым страстям и извращённым утехам, на полную катушку, а потом просто... — щёлкнул я пальцами. — И всё.
— Что «всё»? — приподнял бровь лейтенант.
— Конец, всему конец. Его так и так не избежать. Зачем же оттягивать и мучительно ползти к неминуемому финалу, раздираясь в мясо об острые камни бытия, когда можно пролететь с ветерком, под песни, пляски, бухлишко и разврат, да на полном ходу и вмазаться, чтоб чертям тошно стало? Вот представь себе, Павлов, что знаешь день своей смерти. Скажем, послезавтра. Как бы ты потратил оставшееся время? Только не говори, что отправился бы творить добро направо и налево.
— Почему нет?
— А смысл?
— Совесть облегчить, — пожал лейтенант плечами. — С чистой совестью и умирать легче.
— Откуда знаешь?
Читать бесплатно другие книги:
