Еда и патроны. Прежде, чем умереть Мичурин Артем

Глава 27

Будучи мелким пиздюком, я пытался рисовать. Шкрябал угольком по бетону, изображая нечто, отдалённо напоминающее автоматы, пистолеты, ножи, кровищу и прочие милые глупости, близкие сердцу каждого арзамасского шкета, иногда даже пририсовывал к этому антропоморфные фигуры. Тогда мне казалось, что ещё чуть-чуть, маленько практики, и пора подыскивать незамаранные своды новой Сикстинской капеллы. Росту чувства собственного величия активно способствовали случайные и неслучайные созерцатели того великолепия, что выходило из-под моего угля, мела и колотого кирпича. Обычно, пока я трудился над новым шедевром, зеваки стояли за спиной и, присвистывая, выражали всяческое почтение моему таланту. Не могу сказать, что это было приятно. Это было охуенно! Находиться в центре внимания и при этом не служить ни для кого мишенью — удивительное чувство. Даже не знаю, с чем сравнить... Будто подрочить взялся, а вокруг от этого все кончают, сыплют комплиментами и просят ещё. И вот однажды, находясь на пике дворовой славы, я решился сделать следующий шаг, шаг дерзкий, рискованный, но назревший. Ведь если хочешь добиться чего-то большего, нежели признания соседской шпаны, понадобятся связи и покровительство сильных мира сего. Недолго думая, я выбрал подходящий фрагмент стены нашего бункера и превратил серый бетон в эпичнейшее полотно. Я работал над ним четыре дня, пока наш патрон находился в разъездах, вложил всё, на что был способен, стёр пальцы в кровь, и результат того стоил. Великое произведение искусства эпохи постядерного ренессанса запечатлело самого Валета, стоящего в преисполненной пафоса позе со своим ИЖом в руках на фоне полыхающего Арзамаса. Первым увидевший это рукотворное волшебство Фара едва не задохнулся от восторга, после чего, насилу отдышавшись, разродился кратким, но ёмким вердиктом бывалого искусствоведа: «Ебать ты художник!». Следующим утром вернулся Валет. Я ждал его, переминаясь у двери с ноги на ногу, буквально сгорая от нетерпения показать свой шедевр. И я показал. Его лицо, из того самого мгновения, когда он увидел, до сих пор стоит у меня перед глазами.

— Нда... — Валет прочистил горло и смачно харкнул прямо в центр шедевра, после чего растёр плевок пальцем. — Вроде, не всё ещё потеряно. Живо взял ведро, тряпку, и смыл эту поебень.

С тех пор я больше не рисую. Страшно подумать, как могла бы сложиться судьба, отнесись Валет схожим образом к результатам моей основной деятельности, но, слава богу, ими он всегда был доволен.

— До сих пор не могу поверить, что ты убил этого старика, — продолжал сокрушаться Павлов, ведя наш обновлённый ЗиЛ к стадиону. — Зачем? А если бы там была охрана?

— Охрана? — слегка опешил я от такого поворота.

— Да, Кол, охрана, ребята со стволами, которые следят за порядком на вверенном объекте. Что если этот малец позвал бы...?

— Нет, погоди. Так тебя только это беспокоит?

— Меня беспокоит всё, что может стать помехой для выполнения нашей миссии. А такие... невынужденные эксцессы ставят под удар само её продолжение. Я разочарован.

— Ох ебать! Неужели?

— Как ты не понимаешь, что нужно быть осмотрительнее? Мы на чужой территории, по сути, в тылу врага, сейчас не место и не время для импульсивности.

— А знаешь, что меня разочаровывает? Хотя...

— Что?

— Забей.

— Говори. Между нами не должно быть недомолвок. Смелее.

— Уже неважно. Просто, на секунду показалось...

— Ты издеваешься?

— Да. Следи за дорогой.

На стадион мы въехали эффектно — в брызгах грязи и лучах проглянувшего солнца на ржавой броне. Торчащий из-под навеса ствол «Корда» органично дополнял брутальную картину. Меся протекторами футбольное поле, наш танк глумливо брызнул слякотью в сторону кавалерийского сектора и свернул направо — в сектор элитной мотопехоты — где занял пустующее место между полусгнившим «Уралом» и каким-то самодельным чудищем, разукрашенным крестами. Я вылез из кабины, со скрипом открыв раза в два потяжелевшую дверь, и направился к парнишке, занимающему пассажирское сиденье внутри молельного дома на колёсах.

— Здорова! Как жизнь молодая? — поприветствовал я отрока лет семнадцати, держащего в руке огрызок карандаша, а на коленях — кусок фанеры с листком бумаги поверх него.

— Батя сейчас подойдёт, — отложил парнишка свои художества и глянул краем глаза на торчащий промеж сидений приклад.

— Да не боись, я только поболтать хотел. Известно, когда бензовоз подъедет?

— Нет, — помотал он головой, сдвинув левую руку ближе к прикладу. — Этого никто заранее не знает.

— Ну, хоть примерно?

— Сегодня-завтра, скорее всего. Вы в первый раз?

— Да, черти дёрнули. Почём билет-то?

— От машины зависит. У вас, смотрю, пулемёт там. Двенадцать и семь? Круто. Большую скидку сделают.

— А ты, значит, бывалый уже? Много по Карачуну ездил?

— Четыре рейса, — не без гордости сообщил отрок.

— И как оно?

— По-разному, — парень слегка успокоился и снова взял свой импровизированный мольберт. — Однажды вообще без проблем проехали, а в другой раз под такую раздачу угодили, что вся выручка на ремонт ушла, даже больше. Спасибо добрым людям — на буксир взяли... за часть груза, а то бы Серафим наш, — ласково пнул он железного монстра, — на обочине гнил.

— Серафим, говоришь?

— Это батя его так назвал. Он у меня верующий очень. Кресты вот заставил нарисовать, для защиты.

— Не разделяешь, стало быть, батиных взглядов?

— Да не особо, — пожал парнишка плечами и взялся черкать карандашом. — По мне так пулемёт надёжнее. Хотя, кто его знает. Видал я, как и в броневиках народ крошили, а мы с батей вот целы до сих пор, — сделал он не по возрасту глубокое умозаключение и, замолчав ненадолго, добавил: — Хотите, и вам кресты нарисую?

— Нет, пожалуй, но за предложение спасибо. А ты сам откуда?

— С Касимова. Неделю назад выехали. Думали, как раньше, в Муроме бензин сбыть, и только тут узнали, что власть сменилась. Теперь, наверное, придётся в Коврове покупателей искать. Слыхали, что с Муромом-то стало?

— В общих чертах.

— Говорят, газом всех потравили, а трупы на стене развесили, и вороны их клюют теперь. Правда, нет?

— Всякое может быть. Чего рисуешь-то? — кивнул я на листок.

— Да так, — смутился парень.

— Покажи. Ладно, не ломайся, я разного повидал, смеяться не стану.

Парень вздохнул и протянул мне бумагу. На мятом покоробленном от влаги листе красовался плечистый мужик в рогатом шлеме, взгромоздившийся на гору черепов и держащий на плече огроменный меч, по виду тяжелее его самого.

— Книжку тут одну прочитал, — потупив глаза, пояснил юный иллюстратор, — захотелось нарисовать.

— А неплохо.

— Правда?

— Определённо. У тебя талант, развивай, хороший рисовальщик без работы не останется. Глядишь, и по Карачуну мотаться не надо будет, — я протянул рисунок обратно, и только тогда заметил на обратной стороне перегнувшегося листа подозрительно знакомое изображение.

— В Муроме сорвал, — виновато поджал губу парнишка. — Бумагу раздобыть непросто. А вы знаете, за что его разыскивали?

— Старосте на сапог плюнул?

— Не, говорят, он двух безопасников убил — одного застрелил, прямо в лоб, а второму прикладом голову снёс подчистую. И всё из-за женщины, — добавил желторотый романтик со вздохом. — Он думал, безопасники её убили, а она живая оказалась, только без сознания.

— Откуда знаешь? — оглянулся я и, сам того не ожидая, заговорил шёпотом: — В Муроме слышал?

— Там с неделю только об этом и было разговоров. Награда-то видали какая? Люди разное болтали, говорили, что сорок золотых за простого убийцу не платят, хоть он всех безопасников перебей. Вроде как украл он что-то у муромских. А потом газ, и трупы на стенах... Чудно всё.

— Чудеса случаются. А с женщиной той, что дальше приключилось?

— Слышал, в госпиталь её положили, — парень хмыкнул и добавил несколько штрихов к своему рисунку. — Только вряд ли ей это помогло.

— Да уж. Ты вот что... Как бы сказать? Не распространяйся об этом, пока мы здесь. Лады?

— Лады, — приподнял бровь мнительный малый. — А почему?

— Просто не распространяйся. Вот уедим, и можешь хоть...

Пока я это говорил, смотрящие поверх моего плеча глаза носителя изустных преданий плавно округлялись, а челюсть опускалась, заставляя нервно подрагивать оставшуюся без опоры нижнюю губу.

— О чём не распространятся? — раздался вдруг за спиной голос Станислава.

Сука, что за манера подкрадываться!

— Ни о чём, — обернулся я, не успев придумать ничего умнее. — Меньше болтаешь — дольше живёшь.

— Да ну? А при чём тут наш отъезд? — Стас, глядя на оцепеневшего парня, включил страшное лицо номер два «кажется, меня хотят наебать, убью к хуям, на всякий случай», — Хер ли ты пялишься?

— Я не пялюсь, — потупил взгляд побледневший сказитель и сделал попытку избавиться от улики в руках.

— Что у тебя там?

— Да это ничего...

— Дай сюда!

Не тратя времени на оценку художественных достоинств произведения, Стас перевернул листок и хмыкнул:

— Про меня, значит, разговор.

— А про кого ещё? — пожал я плечами. — Слава бежит впереди тебя.

— Зубы мне не заговаривай. О чём он не должен распространяться?

— Если я скажу, тебе не понравится.

— Мне уже не нравится, и всё сильнее.

— Вижу, но тогда тебя прям корёжить начнёт, до того будет мощная неудовлетворённость услышанным. Я не могу так рисковать твоим психическим здоровьем, которое, по правде говоря, и без того не в лучшем состоянии.

— Что происходит? — подключился к нашему врачебному консилиуму Павлов.

— Какая-то херня, — поделился с ним авторитетным мнением Станислав. — Эти двое тут перетирали обо мне и не хотят говорить что.

— Некрасиво, — поставил диагноз лейтенант. — Я предлагаю прояснить тему ваших разговоров.

— Уверен? — поинтересовался я. — Ведь, следуя твоим рекомендациям...

— Говори уже! — вспылил Стас.

— Ладно, ты сам этого хотел. Помнишь ещё ту... Катерину, кажется?

Напряжённое лицо Станислава обмякло и вытянулось.

— Так вот, — продолжил я, — есть мнение, что она была не такой уж и мёртвой на момент вашей последней встречи. Мне продолжать?

— Да...

— Если верить источникам этого молодого человека, — указал я на дышащего через раз собирателя фольклора, — после твоего спешного отбытия Катерину поместили в муромский госпиталь. Я правильно говорю?

— Угу, — кивнул парнишка.

— Продолжай, — ответил Стас на мой немой вопрос.

— Госпиталь находится внутри периметра, — развёл я руками. — Собственно, на этом наша увлекательная история подошла к концу. Спасибо за внимание, до новых встреч.

— А как...? — вцепился Стас парню в плечо. — Как давно ты об этом слышал?

— Я не помню точно, — поморщился тот от боли. — Больше недели назад. Может, дней десять-двенадцать.

— Между тем, как я видел её в последний раз, и тем, как Муром... — запнулся Станислав. — Сколько мы в пути?

— Неделю, — ответил Павлов.

— Неделю, — повторил Стас, нервно улыбнувшись, и начал загибать пальцы: — Два дня перед этим Муром был в блокаде. Значит, есть минимум один день.

— Что за день?

— День, в который её могли выписать!

— А случай-то потяжелее, чем думалось, — насилу удержался я от того, чтобы садануть себе ладонью по лбу.

— Ты не понимаешь! — схватил Стас меня за плечи, и я приготовился уклоняться от лобызаний, но дело по счастью ограничилось горящими глазами и безумной улыбкой. — Катя! Она может быть жива! — он тряхнул меня, словно надеялся, что это поможет бредовой идее проникнуть в мой мозг, а потом отпустил и схватился за свою голову, безусловно, в этом нуждавшуюся: — Я должен вернуться в Муром.

— Бога ради, что ты несёшь?

— Ей может требоваться помощь, моя помощь. У неё никого больше нет.

— Эй, Стас. Стас, посмотри на меня. Ты помнишь, как она выглядела в тот, последний, раз?

— Она лежала на полу. Без движений. В луже крови под головой. Я решил, что она мертва, что её убили, — спрятал он лицо в ладонях. — Я оставил её там, одну. Даже пульс толком не проверил.

— Ты понимаешь, что это здорово похоже на тяжёлую черепно-мозговую травму? Ей проломили голову, она потеряла много крови. Как думаешь, в Муроме дохуя специалистов, способных после такого поставить её на ноги за считанные дни? Нет, лучше не отвечай, не беси меня. Я сейчас скажу кое-что, и ты должен как следует над этим поразмыслить. Ладно? Её шансы дожить до атаки были минимальны, а шансов пережить атаку не было вовсе. Что бы там её ни убило, оно это сделало наверняка.

— Нет, — помотал Стас головой. — Ты неправ.

— Конечно же прав. Тебе любой это подтвердит.

— У неё был шанс.

— Ни малейшего. Ты ни одного не оставил. Забавно, если бы я не знал, что эта... Катя — твоя большая и чистая любовь, то решил бы, что её-то смерти ты и хочешь больше всего. Ты был так настойчив и изобретателен в этом.

— Заткнись, — растерянность и муки совести на лице Станислава вдруг резко сменились раздражением и пульсирующей на лбу веной.

— Почему? Ты же сам корил себя за первый эпизод. Сокрушался о том, как подставил эту манду. Погорюешь теперь о втором. Плёвое дело.

— Она тебе не манда, — прорычал наш благородный рыцарь.

— Она мне вообще никто и ничто, меньше, чем плевок под каблуком. Мне срать, сдохла она от треснувшего черепа или её вывернуло наизнанку от газа. Даже если её распухший зловонный труп отколупают из общей кучи и будут драть всем Легионом — мне глубоко пох**.

Рука Стаса легла на кобуру.

— И, если тебе так хочется к ним присоединиться, — продолжил я, — мне тоже пох**. Не придётся делить долю.

Палец снял хлястик, прошуршав по ребристой накладке ПБ.

— Но есть одна проблемка — не престало носителю секретной информации разгуливать, где вздумается, в поисках своей дохлой шмары. Поэтому, дорогой друг, ты сейчас успокоишься, утрёшь слёзы, проглотишь сопли, и будешь делать свою работу. Либо я перережу тебе сухожилия, вскрою печень, откупорю фляжку для особых, трогательных случаев и, потягивая брусничную настоечку, буду наблюдать, как ты подыхаешь в этой грязи.

Ой, зря я начал педалировать эту тему. Но когда цепляешь кого-то за живое, чертовски трудно ослабить хватку. Не покинувшая меня детская любознательность так и подзуживает выяснить, что же произойдёт в конце — лопнет терпение оппонента, или инстинкт самосохранения убережёт его. Я выяснил.

Стас выхватил пистолет из кобуры. Пока правая рука нетерпимого к критике бузотёра меняла вектор ствола, ориентируясь на моё беззащитное тело, я, повинуясь рефлексам, рванул навстречу и всадил кинжал во вражескую грудь.

Могу поклясться, что за мгновение до того, как клинок встретился с тканью разгрузки, где-то в спинном мозгу возникло странное парадоксальное желание — остановить это всё. Но над законами физики наши желания не властны. Семнадцать сантиметров холодной острой как игла стали, разогнанные массой летящего вперёд тела, пробили плотные волокна и... завибрировали, напоровшись на что-то твёрдое.

«Бля!!! Не может быть! Я попал точно между рёбер, сантиметром левее грудины! Ни рожков, ни молний!» — пронеслось в голове, пока превращённое в метательный снаряд тело продолжало нагружать встретившейся с непредвиденным препятствием клинок.

Ноги Стаса оторвались от земли, и мы оба полетели в грязь. Над моим левым ухом хлопнуло, лязгнуло и обдало кожу теплом. Ещё раз, и ещё — ближе, громче, теплее. Пока левая рука боролась со стремящимся разрядиться мне в голову ПБ, правая — взметнулась и, что есть сил, опустилась чуть выше прежней точки соприкосновения. Клинок «Гербера» дрогнул и раскололся пополам.

«Чёрт...»

Предательски треснувшее в районе «талии» лезвие теперь годилось разве что для нанесения ритуальных порезов, но тяжёлая рукоять всё ещё оставалась мне верна. Изловчившись, я обогнул выставленное предплечье Стаса и зарядил навершием ему в бровь. Но удар вышел слабоват, и алый от бешенства подонок, ухватив меня за ворот, сунул лбом в нос. Перед глазами сделалось темно и депрессивно, по телу прокатилась гадкая волна слабости. Ещё раз, вслепую, махнув импровизированным кастетом, я переключился на вооружённую руку супостата, не прекращающую попыток совместить ось ствола ПБ с моей драгоценной черепной коробкой. Но меня опередили. Чья-то нога прижала правое запястье Стаса к земле, чей-то локоть сдавил мне шею и потянул назад, а моя правая рука с останками кинжала оказалась за спиной.

— Хватит!!! — зазвенело в ухе. — Это приказ!

— Убью, мразь! — рычало перед моими слезящимися глазами размытое приземистое пятно.

— Всегда к твоим услугам, — прохрипел я, чувствуя вкус железа на губах.

— Успокойтесь оба! — гаркнул Павлов и ещё сильнее заломил мне руку.

В глазах немного прояснилось, и я разглядел, что Ветерок сидит верхом на трепыхающемся в грязи Стасе, упираясь коленом здоровой ноги тому в поясницу и удерживая руки.

— У тебя что, кираса? — пробило меня на смешок.

— Не ожидал? — поднял Станислав рожу из грязи. — Мудак ты охуевший!

Мы, в ни кем не нарушаемом молчании, ещё какое-то время играли в гляделки, думая каждый о своём, пока эту напряжённую сцену не испортил доносящийся от ворот крик:

— Бензовоз! Бензовоз приехал!

Глава 28

Счастье — о, как много раз я слышал это слово, по поводу и без. Счастье то, счастье сё, желаем, ищем, ждём, приближаем... Но что такое счастье в действительности? Как оно выглядит? Может, есть какой-то список компонентов, собрав который, пора строить эту вожделенную штуку? О стариках, мирно почивших в окружении скорбящих детей и внуков, говорят: «Он прожил счастливую жизнь». Серьёзно, целую жизнь? Неужели это слово настолько обесценилось? Или люди, использующие его таким варварским образом, не представляют, о чём говорят? Я был счастлив, я знаю. И «счастливая жизнь» для меня так же абсурдна, как «шестидесятилетний оргазм». Хотя нет, даже он более реален. К оргазму можно применить настоящее время, к счастью — только прошедшее. Этот миг столь краток, что ни секундой раньше, ни секундой позже уже нельзя назвать себя счастливым. Это вспышка, необъяснимое, иррациональное чувство, возникающее под воздействием множества самых неожиданных, непредсказуемых, пересекшихся здесь и сейчас факторов. Проснуться от упавшего на веки солнечного луча, ощутить щекой чистую крахмаленую наволочку, вдохнуть идущий с кухни запах яблочных пирогов, потянуться, скинуть с себя дрыхнущую шлюху... Всё, волшебство ушло. А ведь ничего радикально не изменилось, за окном всё то же солнце, с кухни всё тот же запах, наволочка так же свежа. В чём же дело, как вернуть счастье? Затащить шлюху обратно? Глотнуть воды, чтобы побороть сушняк? Пойти поссать и вернуться? Нет-нет-нет, всё уже не то, оно испарилось. Осталось лишь сладкое послевкусие, которое будет время от времени подниматься из глубин подсознания, разбуженное солнечным лучом, крахмаленой наволочкой или запахом яблочных пирогов. Но сам миг счастья, того самого счастья, никогда больше не повторится. Его бессмысленно искать, к нему невозможно стремиться, и уж точно — его не получится построить.

Весть о прибытии бензовоза произвела на моторизованную часть постояльцев стадиона эффект пожара в спящем муравейнике. Около трёх десятков экипажей разом перестали ковырять в носу и кинулись приводить свои груды мобильного металла в товарный вид, расчехляя бортовые орудия, выпроваживая местных шалав и выметая грязь из кабин.

Вестником оказался обещанный батя юного дарования — бородатый мужик в видавшей виды кожанке и чудной шапке, похожей на меховую пилотку, которую тот придерживал на бегу, чтобы не потерять.

— Ёб твою ж!!! — резко затормозил он перед нашей дружной компанией, отчего «пилотка» таки слетела и упала в грязь. — Вы чего тут? — осторожно поднял модник головной убор, обозревая неожиданную картину возле своего грузовика. — Жека, ты цел?

— Цел, — отозвался из кабины паренёк.

— Всё в порядке, — заверил Павлов. — Небольшая потасовка.

— Потасовка, — покивал батя, оценивая наши разбитые ёбла. — Сюда кондуктор идёт, будет колонну набирать, а вы тут со своими потасовками! А ну съебли от моей машины!!!

— Тише-тише, отец, — высвободился я из цепких объятий лейтенанта и убрал поломанный кинжал в ножны, что не ускользнуло от батиных глаз. — Нам проблемы тоже без надобности.

— Тогда умыться не помешало бы. А ещё лучше — в кузов вам двоим убраться и лишний раз не отсвечивать. Логисты бузотёров не жалуют. Вы с одной машины?

— Да, — кивнул, утирая грязь с рожи, поднявшийся на ноги Станислав, — к несчастью.

— У них «Корд», — проинформировал батю Жека.

— «Корд» — это хорошо, а разлад в экипаже — хуёво. Спросят — скажите, мол, бортом приложило по недогляду.

— Обоих? — с серьёзным видом поинтересовался лейтенант.

— Сами придумайте, я вам не сказочник! И чтоб нас даже близко к своим разборкам не приплетали. Ясно?

— Так точно, — кивнул Павлов, после чего отошёл к передку ЗиЛа и махнул нам рукой: — За мной оба.

— Да отцепись ты, — вырвал Стас свой рукав из пальцев повисшего на нём Ветерка. — И пистолет отдай. Пригрели на свою шею...

— Значит так, — упёрся лейтенант кулаками в бока, отчего визуально увеличился в размерах, как нахохлившийся воробей, — с этого момента я беру командование на себя, целиком и полностью. Это понятно?

— Да, — с готовностью кивнул Стас.

— Это понятно? — вкрадчиво повторил лейтенант, обращаясь уже непосредственно ко мне, добросовестно пытающемуся привести себя в божеский вид, поглядывая при этом краем глаза на боевого товарища.

— Прости, что? Я не слушал.

— Ты отстранён от командования, — проскрипел Павлов сквозь зубы.

— А, это... Не больно-то и хотелось командовать вами, ебланами. Ой, виноват, господин офицер. Не больно-то хотелось командовать вами, Ветерком и ебланами. Да, теперь правильно. И, кстати, господин офицер, вы бы полегче тут со своими «так точно». Мы же в тылу врага, помните? Не время козырять и щёлкать каблуками.

— Хватит паясничать. Приведи себя в порядок и марш в кузов. Ты тоже, — сердито кивнул наш главнокомандующий на чумазого Станислава. — С логистами буду говорить сам.

— Ну теперь-то успех гарантирован, — сморкнул я кровью чуть левее офицерского ботинка и полез в кузов. — Твою мать!

Совсем запамятовал про мерзкого дружка лейтенанта. Тварь, видно, задремала под брезентом, а я на неё наступил, чем вызвал настолько бурную реакцию, что едва не обосрался от увиденного. Квазимода, завизжав, как подстреленный заяц, вскочил и принялся размахивать своими разногабаритными конечностями — чисто демон из ночных кошмаров!

— Сука, напугал. А ну сдрисни обратно! — я отпихнул мелкого урода ногой в сторону и только достал канистру с водой, как в кузов забрался ещё один, покрупнее. — О, Станислав, подсоби-ка.

— Иди нах**, — огрызнулся бронированный товарищ.

— Да брось дуться, полей водички.

— Дуться? Дуться, блядь?! — встал он в позу. — Ты меня минуту назад зарезать пытался, ублюдок больной!

— Не зарезать, а заколоть, и прошло уже значительно больше минуты, а ты всё обиженку из себя строишь. Кто за пекаль первым схватился? И это я тут больной ублюдок? Окстись, ведёшь себя как конченый неадекват, посреди безобидного разговора конфликт провоцируешь. Гербер мне сломал...

— Зачем я вообще это слушаю? — прошёл он мимо, качая головой.

— Потому, что это правда. Нельзя игнорировать правду, какой бы горькой она ни была, — я изловчился и, согнувшись, поплескал из канистры себе на голову. — Ты не бесился бы, будь я неправ.

— Чего ты добиваешься?

— Ничего особенного, лишь хочу быть с тобой честен. А ты не ценишь.

— Серьёзно? Ты в самом деле считаешь, что делаешь мне одолжение, смешивая с говном память о единственном дорогом для меня человеке?

— Тебе так только кажется. Ты сам себе это внушаешь. Думаю, ты пытаешься заполнить эмоциональный вакуум после Ткача.

— Про Алексея мы ещё потолкуем, — Стас угрожающе навёл на меня палец. — Не думай, что я забуду. А про Катю больше не заикайся. Понял?

— И чем же она тебе так дорога?

— Ты вообще меня слушал?

— Да, — обтёр я свой освежённый лик, — но без особого интереса. Знаешь, чего не хватает твоей речи? Искренности. Ты кипятишься, пыжишься, психуешь, будто пытаешься что-то доказать. А тот, кто в своей правоте уверен, ничего никому без нужды доказывать не станет. Какая тебе нужда меня убеждать? Никакой. Стало быть, не мне эти жалкие аргументы адресованы. Но ты ведь и сам им не веришь.

— Она была лучшим... — поперхнулся Станислав собственной патетикой, — лучшим, что со мной в этой поганой жизни случалось. У меня надежда с ней появилась, на счастье. Понимаешь ты? Нет, как тебе понять, когда у тебя роднее собственной жопы никого не было.

— Жопа небезразличен мне, но не настолько.

— Да, язви, ёрничай. Что есть у тебя за душой, кроме этого паскудства? Кто всплакнёт по тебе, когда в землю ляжешь? Никого, ничего нет. Как и у меня. А я хочу по-другому!