Еда и патроны. Прежде, чем умереть Мичурин Артем

Глава 43

Какими качествами нужно обладать, чтобы эффективно управлять людьми, манипулировать ими, подчинять своей воле? Умом? Пожалуй, что одного ума будет мало, если только вы не звезда шахматного клуба, вращающаяся в этом замкнутом мирке чудаковатых диссидентов объективной реальности. Нет, к уму должна прилагаться и сила в купе с решимостью. Из этих ингредиентов уже можно состряпать блюдо под названием — угроза. Угроза хороша. Люди, постоянно чующие угрозу, послушны, управляемы... до поры. Да, со временем всё приедается, становится будничным, перестаёт пугать. И в один прекрасный день, пресытившись, они отшвырнут миску с опостылевшей баландой... если её не сдобрить щепоткой харизмы. О, эта специя — редкая штука. Её не купить в бакалейной лавке, не развить, не выпестовать. С ней либо рождаются, либо — нет. Она сродни магии, волшебной ауре, мороку. Мощная харизма — дар пострашнее ума и силы. Она обезоруживает, ломает волю, и делает это с улыбкой, нежно, как роскошная блядь, затягивающая шёлковую ленту на твоей шее.

Наш долгий путь по мрачным коридорам окончился бронированной дверью с двумя караульными по сторонам, большой корзиной у стены и табуретом с парой свёртков.

— Всю одежду туда, — кивнул один из караульных на корзину.

— В смысле? — нахмурилась Оля.

— Дружище, — попробовал я воззвать к гласу разума, — понимаю, что вам тут скучно и одиноко, но нас уже так обшмонали, что мой застарелый простатит чувствует себя лучше, чем после врачебной мануальной терапии. Давай на этом и остановимся.

— Одежду в корзину, всю, — повторил караульный, подкрепив требование поднятым стволом, что немедля нашло поддержку среди трёх его коллег.

— Да что за хер этот ваш Чабан?

— Завали ебало и переодевайся!

— Ладно-ладно, — скинул я плащ. — Только предупреждаю — после того, что вы увидите, ваша жизнь уже никогда не будет прежней, а самооценка окажется на критически низком уровне.

— Я не стану перед ними раздеваться, — наморщила Оля носик. — Я о деле пришла говорить, а не оголяться на глазах у всякого сброда.

— Это лишь мера предосторожности, — поспешил заверить Гнутый. — Вы оставите свою одежду здесь, временно, а вместо неё наденете эти стерильные комбинезоны, — указал он на свёртки.

— Ладно, не ломайся, — аккуратно сложил я куртку. — Можно подумать, тебе впервой. Пускай ребята порадуются. Они, небось, со службой своей уже и забыли, как баба выглядит. Это ж пища для фантазий на годы вперёд! Друг другу хоть передохнуть дадут. Видишь, их тут парами расставили.

— За языком следи, — огрызнулся у меня за спиной изголодавшийся вуайерист.

— Дружище, я же не осуждаю. Поверь, мне доводилось видеть и пробовать такое, от чего ты будешь в горячечных кошмарах под себя ссаться, — снял я рубашку, скинул берцы, и взялся за ремень. — Ну, все готовы? Если нет — вам же хуже. Раз, два... Три! Вот такие вот дела ребята, да. Теперь живите с этим. Детка, комбез подай.

Ольга, смерив меня оценивающим взглядом, бросила один из свёртков.

— О, жёлтенький, — развернул я спецодежду, — тебе пойдёт. Ну, давай, закончим с этим и перейдём уже к делам.

Оля беззвучно выругалась и, под пристальном взглядом пяти пар глаз, расстегнула куртку.

А, дьявол, кого я обманываю. Шести пар. Но в своё оправдание могу сказать, что использовал в основном боковое зрение. Да... До тех пор, пока из всего гардероба на ней не остались брюки и майка. Клянусь, когда Оля расстегнула ремень и её длинные тонкие пальцы вытянули наружу нижний край этой болотного цвета тряпицы, беспомощно прикрывающей молодое горячее тело, вокруг повисла такая тишина, что сглатывание слюны прозвучало, как выстрел. Оля потянула майку вверх, и направленные в её сторону стволы бессильно опустились, будто уравновешивая подъём иных орудий. Господи, да ни одна икона, ни одна молитва не убедит в существовании Бога лучше, чем это. Совершенство, исключительный симбиоз силы и красоты. Когда поднявшаяся вместе с майкой коса упала на плечо, а затем, словно бурный горный поток, обрушилась на грудь, между двумя белоснежными идеальной формы холмами, во рту пересохло и у меня. Но когда Оля наклонилась и спустила брюки вместе с исподним... О, даже мешковатый комбинезон не смог скрыть моего восхищения. Что до остальных — никогда прежде я не видел, как пятеро взрослых мужиков краснеют и мнутся, забыв, что слизистую на глазах нужно иногда увлажнять. Когда Оля вынимала ногу из брюк, склонившись чуть ниже, чем необходимо, и её сосок коснулся бархатной кожи бедра, у одного из бдительных стражей случился самопроизвольный выстрел, сопровождающийся резким спазматическим выдохом. Но то, что при иных обстоятельствах вызвало бы хохот и подъёбки, сейчас не заставило никого даже повернуть голову. Ольга не спешила. Её движения были плавными и выверенными до миллиметра. Она точно знала, что делает. И ей это нравилось.

— Вы как, друзья? — поинтересовался я самочувствием подохуевшей публики, когда Оля, наконец, застегнула на себе комбинезон. — Всё нормально? И не спешите менять бельё, мы ещё вернёмся.

Один из караульных, не проронив ни звука, потянул за ручку громоздкого запирающего устройства, и герметичная, похожая на корабельную, дверь со скрежетом отворилась.

Мы с Ольгой поочерёдно переступили высокий порог и очутились в царстве белоснежного кафеля. Дверь за нашими спинами, немедля закрывшись, восстановила герметичность. Небольшое квадратное помещение, со сторонами метра в три, было разделено прозрачной перегородкой, вероятно, из толстого стекла. В нашей половине стояли четыре стула, белые, как и всё, кроме нас. Противоположная половина была совершенно пуста, если не считать вторую дверь — без порога — в боковой стене, сливных отверстий в полу, вытяжек и динамиков под потолком, как и у нас.

— Похоже на операционную, — заметила Оля.

— Ага. А ты знаешь на кого похожа? — развеселила меня неожиданно родившаяся в голове аналогия.

Оля сделала лицо, а-ля «Боже мой, дай угадаю»:

— На цыплёнка?

— Нет.

— Тогда сдаюсь. Говори.

— На покойника в химзащите.

— Ладно. Теперь я, видимо, должна спросить — почему на покойника? Хорошо. Почему на покойника?

— Потому что без противогаза! Ха!

— Знаешь, шутник из тебя так себе.

— А вот и нет. Просто, у тебя туго с чувством юмора.

— Как скажешь.

— Нет, правда, чего ты вечно такая смурная? Хочешь, мужика тебе найдём? Вон, — кивнул я на дверь, — там очередь из желающих поднять тебе настроение.

— Спасибо за заботу, — ответила она, и мне показалось, что в этих словах просквозила обида.

— А что не так?

— Знаешь, Кол...

Но Олину отповедь на взлёте сшиб скрежет отпираемых запоров, транслируемый на нашу половину через динамики.

Дверь за стеклом отворилась, и в комнату въехал человек на коляске. Въехал сам, без посторонней помощи, при этом ни руки, ни ноги у него не двигались. Видимо коляска была непростая, даже без учёта того, что снизу у неё крепились два баллона, похожих на газовые, а справа, позади спинки, торчал штатив с капельницей. Сидящий на коляске человек был одет в красный домашний халат, ноги его были укрыты клетчатым пледом, а лицо — маской, от которой к баллонам тянулся гибкий шланг. Седые давно не стриженые волосы падали на костлявые плечи. Человек был очень стар. Или так казалось, из-за его болезни? А уж в том, что он болен, сомневаться не приходилось. Хоть человек и старался держаться ровно, было заметно, что это даётся ему с трудом. Проехав в центр своей половины, он развернул коляску к нам и снял маску.

Мы с Ольгой переглянулись, и я решил взять слово первым:

— Так это вы Чабан?

Человек поморщился и указал дрожащим пальцем вверх:

— Чуть потише. Здесь чувствительные микрофоны. И да, я именно тот, с кем вы должны были встретиться. Прошу, — сделал он жест рукой в нашу сторону, — присаживайтесь, мне так будет удобнее.

Он улыбнулся стариковской улыбкой, и паутина морщин окутала его серые глаза. Лицо Чабана напоминало карандашный рисунок — сухое, с тонкими острыми чертами и выдающимся далеко вперёд носом, но отчего-то оно не казалось отталкивающим или угрожающим, как большинство подобных физиономий. Наоборот — при взгляде на него хотелось завязать разговор.

— Я представлял вас...

— Несколько иначе, — закончил за меня Чабан, понимающе кивая. — Да, лет пять назад ваши ожидания бы оправдались. Но не сейчас, увы. А вот я представлял вас себе именно так. Благо, в ваших описаниях недостатка нет.

— Полагаю, — взяла слово Ольга, — наиболее свежие описания вы получили от двух наших отбившихся товарищей.

Чабан усмехнулся и, закашлявшись, поднёс маску к лицу, подышал, после чего вернул её на колени:

— Не думаю, что мне пришло бы в голову назвать этих молодых людей вашими товарищами. Но да, мы с ними говорили о вас. Они не были уверены, что вы появитесь в городе вместе, но предполагали, что найдёте друг друга здесь. Один из них — Станислав, кажется — был не слишком доволен такой перспективой и корил второго за... Как же он выразился? Соплежуйство. Да, за соплежуйство. Как мне показалось, он желает вам смерти, обоим.

— Пустое, — отмахнулся я. — Он всем желает смерти, это нормально.

— Вот как? — снова улыбнулся Чабан, и его глаза, выглядящее удивительно молодыми на этом морщинистом лице, весело заблестели. — Вижу, вам повезло с... товарищами.

— Редко кому выпадает удача знаться с такими замечательными людьми, — согласился я.

— Давайте ближе к делу, — влезла в нашу приятную беседу Ольга со своим занудством. — Чего вы от нас хотите?

— Того, — развёл Чабан руками, — что вы лучше всего умеете.

— И кого нужно убить?

— Вы не из тех, что ходят вокруг да около, верно?

— Я бы поддержала светский разговор, но время поджимает.

— Понимаю. Однако, здесь понадобится небольшое предисловие, потому как дело весьма деликатное.

— Деликатность — наше второе имя, — заверил я.

— Охотно верю, и всё же... Поговорим вначале о награде. Да? Ведь все любят награды, — засмеялся Чабан, из-за чего ему вновь пришлось приложиться к маске. — Эх... Ваши товарищи... Они пришли ко мне в поисках рации. Вероятно, им требовалось связаться с кем-то, очень-очень сильно требовалось. Я предоставил им такую возможность. А позже они изъявили желание забрать рацию с собой. «Не проблема» — сказал я. Да... И в качестве оплаты предложил им то же, что предложу вам. Но они отказались. И обсуждение причин их отказа привело наш с ними разговор к вашим без сомнения выдающимся персонам. Не стану лукавить, меня это сильно заинтересовало. До меня и раньше доходили слухи о качестве вашей работы. Подобная преданность своему ремеслу достойна уважения. Хотя, судя по славе, что летит впереди вас, это, скорее, искусство.

— Безумно приятно встретить настоящего ценителя, — чуть привстал я, дабы засвидетельствовать своё уважение к столь редкому нынче дару видеть прекрасное в, казалось бы, обыденном. — Знаете, я не падок на лесть, но ваши слова меня тронули. Что? — поймал я осуждающий Олин взгляд. — Ничуть не вру. Мужик знает толк в искусстве.

— Это правда, — согласился Чабан. — И я считаю, что искусство убивать ничуть не ниже, чем живопись или музыка. Что касается конкретно вашего творчества, то больше всего меня впечатлили семейные убийства. Та резня в доме муромского полицая... По заказу?

— Нет, что вы. Это для души.

— О. Именно так и рождаются настоящие шедевры. Неправда ли?

— Безусловно.

— Может, я пойду? — не преминула Ольга капнуть своей желчи в наш медовый бочонок. — А вы пока друг другу отсосёте.

— Не обижайтесь, — поспешил я сгладить резкость своей спесивой протеже. — Она сегодня не в духе, только одного довела до оргазма.

— Никаких обид, — приподнял руку Чабан, будто отгоняя назойливые предрассудки. — Ваша ученица далеко пойдёт. Не исключено, что затмит вас. Чего только стоит тот заказ в Саранске. Да, молва долетела даже до моих ушей. Восемь трупов. Шестеро малолетних детей. Всё выглядело как случайный пожар. Если бы ни одна деталь. О да, — чуть поднял Чабан указательный палец и покивал, — крохотная, почти незаметная деталь. Росчерк мастера, так сказать.

— Что за деталь? — взяло меня любопытство, смешанное с ревностью.

— Это было давно, — процедила Ольга.

— Чуть больше двух лет, — уточнил Чабан. — Вряд ли вы успели растерять свой талант. Но мы отвлеклись. Ведь разговор зашёл о награде. Негоже переводить его на другую тему. Рация... Да, я отдал вашим товарищам рацию, но позволил себе немного усовершенствовать её перед этим. И вот теперь, в обмен на ваши услуги, я готов предоставить вам пеленгатор, с точностью до пятидесяти метров указывающий место расположения той самой рации. Вы заинтересованы?

— М-м... Немного, — с трудом подавил я ребяческий восторг и произвёл колебательные движения ладонью в горизонтальной плоскости.

— Что ж, тогда, в дополнение к озвученному, я предложу сотню золотых, стандартного веса и пробы.

— М-м...

— Сто пятьдесят.

— Я даже не знаю...

— Упрощу вам задачу. Двести.

— Э... Так кого — чёрт подери — нужно убить? Только не говорите, что это Иисус.

— Нет, — расплылся в улыбке Чабан. — Я никому не возложил бы такой грех на душу. Слушайте...

Глава 44

Ненавижу себя. Я себе отвратителен. Не могу смотреть в зеркало. Почему я не сдох? И прочая, и прочая слащавая хуета, текущая вперемешку с карамельными слюнями изо ртов носителей моральных ценностей, которым довелось — внезапно! — нарушить свои непоколебимые принципы. Как же она меня бесит. Это даже хуже, чем проповедь попа-педофила. Сука. Это хуже, чем клятва в вечной любви у алтаря. Это — мать его! — хуже, чем слёзы наёмных плакальщиц! Это блядский пик, запредельная высота лицемерия! Если ты так себя ненавидишь, заплати мне, и я заставлю тебя страдать за все грехи так, что черти в аду прослезятся и положат в самый горячий котёл на реабилитацию. А если нет... х**ли ты ноешь, мразь?!

— Я весь — внимание.

— Вы знаете, что в Сызрани есть бордель? — спросил Чабан, покивав, будто вспомнил о славных былых деньках. — Думаю, нет. Вы здесь впервые, а это заведение не сверкает огнями, зазывая клиентов. Оно неприметно.

— Странновато для борделя.

— Абсолютно с вами согласен. Более того, его владелица — Мадам — чурается слова «бордель» или, скажем, «блядушник», «притон», «проститутошная» и прочих общепринятых терминов, коими обозначают такие заведения. Знаете, как она его называет?

— Нет, — чистосердечно признался я.

— Дом терпимости.

— Хм, весьма изобретательно.

— Да, в изобретательности её не откажешь. Но сейчас речь о другом. Этот шалман с блядями содержит дюжину девок. Насколько мне известно, четыре шлюхи сейчас беременны. Беременная шлюха — что может быть бесполезнее?

— Не скажите. На определённом сроке они очень даже горячие. Кроме того, есть немало любителей грудного молока.

— Да, — ухмыльнулся Чабан, — пожалуй. Но вы должны знать Мадам, чтобы понимать ситуацию. Эта старая курва считает, что дети — дар божий. Я не шучу, мамка чертовски богобоязненна. Поговаривают, что она даже балуется самобичеванием. Но против этого я ничего не имею. А вот то, что она прячет от меня четырёх беременных шлюх — весьма прискорбно, — на этих словах лицо Чабана помрачнело, и былое радушие сменилась холодной злобой. — Они нужны мне. И ваша задача — доставить их сюда.

— Зачем? — напомнила о себе Оля.

— Что? — спросил Чабан таким тоном, будто дрочил на сцене сгоревшего театра и вдруг, в кромешной темноте, услышал аплодисменты.

— Зачем вам беременные женщины? — не сочла Оля за труд повторить вопрос.

— О, милочка, — вернулось на лицо Чабана прежнее стариковское обаяние, — как вы, вероятно, заметили, состояние моего здоровья оставляет желать лучшего. Я небедный человек, и могу себе позволить лучших врачей, каких возможно найти. И эти врачи дают свои рекомендации. Всё, что мне остаётся делать — следовать им неукоснительно.

— Как эти рекомендации связаны с беременными женщинами? — не унималась Ольга.

— Вы слышали о стволовых клетках?

— Да.

— Премного удивлён, — откинулся в кресле Чабан, поджав губу и задрав брови. — Что ж, тогда вам должно быть известно, что наибольшее количество этих клеток содержится в организме эмбриона, или, по крайней мере, новорождённого. С возрастом их число стремительно сокращается. Эти клетки, они... как невинность. А я в них остро нуждаюсь.

— И дети, и матери умрут, — произнесла Оля полувопросительно.

— Это проблема?

— Нет... Меня устраивает.

— Что? — не поверил я своим ушам.

— Я согласна, — пожала плечами Ольга, и снова обратилась к Чабану: — Вам важно, каким образом эти беременные шлюхи будут доставлены сюда?

— Ни чуть. Главное — живыми и с плодами внутри. Но у борделя серьёзная охрана — от шести до восьми бойцов. Здание — что-то вроде крепости. С оружием можно войти только штурмом.

— Но не сложнее, чем к вам? — улыбнулась Оля своей профессиональной размягчающей мужские мозги улыбкой.

— Немного проще, — ощерился в ответ Чабан.

Ты смотри, не сегодня — завтра к чертям на вилы, а глазёнки заблестели.

— Вы же понимаете, — нарушил я этот богопротивный флирт, — что по-тихому такое провернуть не получится?

— Безусловно. И я готов выделить своих людей для прикрытия.

— Для прикрытия шлюх.

— Для прикрытия, — повторил Чабан слегка раздражённо. — Вы профессионалы, или мои сведения неверны?

— Мы всё сделаем, — заверила Оля. — Но на подготовку потребуется время... И деньги.

— Аванс? — понимающе покивал Чабан.

— Пятьдесят золотых. Этого хватит.

— М-м... Справедливо.

Что — чёрт подери — она задумала? Подкупить охрану? Заплатить мамке? Свалить, не отработав? Хотя, нет, последнее маловероятно. Уж что-что, а свою репутацию Оля бережёт. Однажды она семь месяцев выслеживала цель только потому, что взяла аванс, и не желала его возвращать. Ведь всем известно — репутация строится годами, а просерается в один миг. И возврат аванса — первый шаг на пути к утрате авторитета. О кидке заказчика и говорить нечего, это крест на карьере. Да, мир охотников на людей весьма тесен, тут кругом общие знакомые, а уж как они любят перемыть друг другу кости — базарные бабы на их фоне кажутся образцами терпимости и немногословности. А темы всегда найдутся, почти всегда. Даже у меня за плечами есть пара-тройка эпизодов, которыми трудно гордиться. Даже у меня! Но не у Ольги. Эта девка как ямный пёс — разжимает зубы только удушив. Пёс, ха. Скорее, сука. Но какая! Кроме Ольги я знал только одну женщину в нашей тяжёлой профессии, её звали — Маша Свинорез. Честно говоря, баба была жуткая, до сих пор мошонка сжимается, как вспомню. Дочь мясника, скотину забивала с малолетства, а потом и папашку своего под нож пустила. Смотрел он на неё подозрительно, вот и закончил в бочке для засола. Парную кровь я впервые попробовал с её подачи. Чуть кишки не выблевал, а она смеялась. Её вообще веселило многое из того, что другим кажется дикостью. Например — свежевание живьём. Мало кто знает, но при умелом подходе с человека можно содрать процентов восемьдесят кожи единым куском, и, если жертва не подохнет от болевого шока, то некоторое время будет ещё трепыхаться. Маша это умела, очень хорошо умела. Её любимым методом допроса было — содрать шкуру с бедра и натереть голое мясо солью, которую она всегда носила при себе в кисете. А ещё при ней всегда был ремень для правки, цепь, набор мясных крюков, и здоровенный наполовину сточенный тесак. В своё время я многому у неё научился, в том числе и тому, что не стоит слишком уж афишировать свою мрачную известность. Казалось бы, при специфике нашей работы, сохранение анонимности — само собой разумеющееся правило, кое необходимо соблюдать в общении со всеми, кроме заказчика и цели. Но слава, с каким бы знаком она ни была, часто кружит голову. Именно это и случилось с Машей Свинорез. Дело было в одной затрапезной дыре, которой я и название-то не вспомню. Маша остановилась там проездом, пошла выпить в местный кабак, сцепилась языком с не в меру любопытным забулдыгой, слово за слово и, по пьяной лавочке, дошло до: «Да ты знаешь, с кем говоришь?». Он не знал, и она ему объяснила. А чуть позже выяснилось, что у них есть общие знакомые, не питающие к Маше особой любви по причине того, что однажды она негуманно обошлась с одним из них. Ночью Машу выволокли из кровати на двор и до утра насиловали толпой, потом освежевали, ещё живую, привязали её ободранную тушу к лошади и таскали по улицам, пока, наконец, не скормили свиньям. Да... Чему же учит нас эта печальная история? Тому, что нех** выёбываться, пока враг не прикован цепью к батарее. Особенно, если природа обделила тебя тестостероновыми бубенцами. А Оля начала этим правилом пренебрегать, и уже далеко не в первый раз...

— Что ты задумала? — зашипел я, дернув её за рукав. — Мы тут на неделю застрянем.

— Да всё под контролем, — вырвалась она из моих пальцев.

— Прошу прощения, — обратился я к внимательно наблюдающему за нами Чабану, — нужно утрясти кое-какие профессиональные разногласия. — На что тот лишь развёл руками, и я снова направил своё шипение в сторону Ольги: — С чего такая уверенность? Мы даже место не осмотрели, а ты уже аванс берёшь.

— Просто не хочу лишний раз сюда возвращаться. Или ты готов каждый день на мои переодевания смотреть?

— Не ёрничай. Это серьёзное дело.

— Кол, — придвинулась Оля ко мне так близко, что её нос почти коснулся моего, — я тебя когда-нибудь подводила? М-м? Вот видишь. Успокойся, у меня есть план.

У неё есть план, вы только подумайте! А я-то распереживался!

— Это должен быть чертовски хороший план, просто — мать его — безупречный.

— Тебе понравится, — игриво провела она язычком по губам, после чего, многозначительно хмыкнув, обратилась к Чабану: — Разногласия улажены, мы готовы приступать. Но вначале...

— Аванс, — кивнул тот, нажал кнопку на подлокотнике своего кресла и развернул его к двери. — Ждите в коридоре, я за вами пришлю. И... — остановился Чабан в дверном проёме, — был рад знакомству.

— Взаимно. Редко удаётся повстречать... — хотел я блеснуть манерами, но старый змей уже укатил из своего террариума. — Да и ладно.

Корабельная дверь со скрипом отворилась, и пришло время представления на бис.

— Боже мой, — наморщила Оля носик, глянув в маслянистые глаза с нетерпением ожидавшей её всё это время публики, и расстегнула комбинезон. — Мальчики, — покрутила она головой в поисках камер, — у вас когда в последний раз был здоровый полноценный секс?

Вопрос привёл публику в некоторое замешательство.

— Ну же, — высвободила Оля из комбинезона правую руку и грудь, — давно не ебались? Я вот — чертовски давно.

Её глубокий чуть низковатый голос ублажал уши не меньше, чем тело — глаза.

Верхняя половина жёлтого одеяния опустилась, как и челюсти пятерых стоящих вокруг мужиков. А-а, дьявол, ладно — шестерых.

— С ума сойти, — усмехнулась Оля, стаскивая комбинезон с крутых бёдер в такой позе, что — клянусь — у меня кровь прилила к лицу. — В мои годы бабы из-под мужиков не вылезают, а я уже забыла, когда за крепкий член держалась, с этой ёбаной работой. Вы меня понимаете? — отшвырнула она ножкой упавший на пол комбинезон и, подойдя к корзине с одеждой, присела на корточки. — Это же ненормально, — отыскала она, наконец трусы, и, затратив некоторое время на определение переда-зада, натянула их на себя с таким видом, будто только так всегда и одевается. — Знаете что, — выудила она из корзины майку и вскинула руки, чем заставила груди задорно подпрыгнуть, — хочу, чтобы один и вас меня трахнул. Сегодня, сейчас, на этом вашем КПП.

Лёгкое замешательство сменилось ступором.

Да что она творит?

— Есть желающие? — натянула Ольга носки.

Двое охранника — не из робкого десятка — тут же кивнули, вслед за ними то же сделали и остальные.

— Все? — улыбнулась Оля почти смущённо. — Но нужен только один, я приличная девушка. Кажется, — надела она штаны, подпрыгнув, — у меня есть идея. Давайте устроим аукцион. Кто что готов предложить за возможность уединиться со мной? Выкладывайте на подоконник. Пусть плата будет чисто символической, но мы ведь должны как-то определиться... чей член сегодня меня порадует.

Парни рванули к подоконнику, будто к барной стойке, где бесплатно наливают. Серебро и медь посыпались из закромов. Даже Гнутый принялся хлопать себя по пустым карманам. Вскоре среди соискателей определились два лидера с примерно равными по ценности подношениями. И тогда в ход пошла вторая валюта. На подоконник лёг первый магазин, лёг второй, третий, четвёртый...

Оля наблюдала за торгами с нескрываемым удовольствием. Два перевозбуждённых кобеля мерились силами, не желая уступать суку. Наконец, когда последний рожок остался только в автомате, один из кобелей, скрепя сердце, снял ножны с положил их рядом с остальной ставкой.

— Ого, — приняла Ольга подношение и бросила мне. — Оцени. Ты в этом лучше разбираешься.

Вот же адская динамо-машина. Значит, таков твой план?

— Неплохой траншейник, — вынул я из кожаных ножен кинжальный клинок с латунной рукоятью-кастетом. — Похоже, не новодел. Серебряных на сорок потянет.

Услышав это, второй участник аукциона буквально сорвал с разгрузки свой НРС-2 и швырнул его на подоконник, со словами:

— А про это что скажешь, знаток херов?

Оля аккуратно, будто кисейная барышня, достала из пластиковых ножен этот хозбыт и покрутила, демонстрируя мне.

— Ну, — пожал я плечами, — что тут сказать... Пукалка в рукояти пукает, если патрон подходящий отыщешь. Только вот СП-4 иначе, как на заказ, не делают. Золотые патрончики получатся. А что до самого ножа — говно-говном. Сталь ущербная, заточить толком не заточишь, клинок тонкий, стамесочный, — чуть не сплюнул я от отвращения, — хвостовик короткий, гарда при обратном хвате ладонь рвёт. Пилой этой только вражине шею пилить — долго и максимально мучительно. Других плюсов не вижу. Я бы за этот высер и тридцати серебряных не дал.

— Ты чё гонишь?! — выпучил глазёнки оскорблённый конкурсант.

— Что вижу, то и говорю. Хули ты залупаешься?

Всё происходящее далее уложилось в три секунды. Четверо охранников с колото-резаными грудных клеток, шей и черепных коробок тихо опустились на пол, едва ли успев понять, что случилось.

— Довольна? — огрызнулся я на Олю, чья улыбка красноречивее любых слов давала ответ. — Всё по плану? Бля... — только сейчас пришло осознание того, что на мне до сих пор чёртов комбинезон.

— Одевайся скорее, — резво сняла Оля с трупа разгрузку, распихала по карманам магазины и повесила на плечо АКС-74У. — Чего обмяк, Гнутый?

— Да я, это... — застыл на месте наш незадачливый проводник.

— Это, значит? Жить хочешь? — пропела Оленька ему на ухо.

— Неплохо бы.

— А денег? Денег хочешь? Тут-то тебе ловить нечего, а на новую жизнь деньги понадобятся. Да, сладкий?