Еда и патроны. Прежде, чем умереть Мичурин Артем
— Тебя хватило бы на год, может чуток больше, а потом всё бы остоебенило. Думаешь, ты один такой — искатель счастья? О, Станислав, судьба уберегла тебя от громадного разочарования, будь признателен ей за это. А ведь мог бы пополнить армию бедолаг, ищущих спасения от своей «счастливой» доли на дне стакана. Чего ты там хотел, нарожать со своей зазнобой кучу спиногрызов и пахать до гробовой доски, чтобы их на ноги поставить? Хотел честно трудиться, мараясь в грязи и говне, лишь бы не в крови? И что бы тебе всё это дало, м-м? Удовлетворение, успокоение, уважение? Да нихуя. Очень быстро, или, может, с некоторой задержкой, в зависимости от умственных способностей, ты бы понял, что желал вовсе не этого, что тебя наебали, вот только непонятно, кто и как. Больше скажу, твоя любовь, — сложил я пальцы сердечком, — скоро выродилась бы в безразличие, а затем превратилась бы в ненависть. Ты стал бы винить «единственного дорогого человека» во всех своих бедах, вначале подспудно, затем открыто, сломал бы ей жизнь, и на своей бы крест поставил. Сейчас у тебя есть приятные воспоминания, светлый образ, ты дорожишь им — хорошо, я больше не прикоснусь к нему холодными лапами цинизма. В конце концов, человек слаб, ему нужна опора, ты — не исключение. Но помни — ищущий счастье обречён страдать. Если только горькая ирония ни забавляет тебя, это немного смягчило бы боль душевных ран. Так что, я искренне не рекомендую возвращаться в Муром.
— Согласен, — неожиданно кивнул Стас. — Не сегодня. Сперва найдём то, за чем пошли. А потом я вернусь, с деньгами.
— Последнее омовение кровью? Вот это по-нашему. А ещё не повредит омыть водицей твоё грязное ебало, — швырнул я ему полупустую канистру.
Станислав закончил с наведением марафета аккурат к приходу кондуктора. Расшибленная бровь схватилась коростой и почти не выглядывала из-под натянутой до самых глаз шапки. Мне с разбитым шнобелем пришлось сложнее — переносица распухла, а ближние края век приобрели загадочный лиловый оттенок. Ветерок, пользуясь богатыми возможностями трансформации, отстегнул деревянную конечность и уселся в кабину, как ни в чём не бывало.
Кондуктор — похожий на воблу тип, вооружённый карандашом и планшетом — в сопровождении трёх сурового вида автоматчиков ходил от машины к машине, базарил с экипажами, лазил по кузовам, делал пометки и взымал плату за проезд, пока не добрался до нашего сплочённого коллектива, представителем которого выступал сам лейтенант — его благородие — Павлов. Я устроился возле борта и обратился в слух, внимая каждому слову командира.
— День добрый, — поприветствовал он служивых. — Как ваше «ничего»?
Это что ещё за х**ня? Теперь про погоду их спроси, хорошо ли добрались.
— Докуда ехать планируете? — оставил кондуктор любезность без внимания.
— До Альметьевска, — обошёлся на сей раз Павлов без заигрываний.
— Цель?
— Деловая.
Ну пиздец, а они, небось, думали, ты на курорт решил махнуть, продуктами нефтепереработки подышать для профилактики респираторных заболеваний. Слал бы уж сразу нах** что ли.
— Не понял.
— Посмотреть хотим, что к чему, выгорит ли затея с бензином. Думаем торговлю наладить. Бензином. За Окой.
— Без цистерны? — спросил кондуктор после небольшой паузы, и я живо представил его каменную рожу, подвергающую Павлова жестокому психологическому террору.
— На месте купим, если ожидания оправдаются, — нашёлся лейтенант, чем вызвал многозначительное хмыканье всего возглавляемого кондуктором коллектива.
— Порожняком, значит, идёте?
— Всё, что везём — не для продажи.
— И что это? — острие карандаша ткнулось в планшет.
— Амуниция, вода, провизия на четверых.
Ой-ёй-ёй, лейтенант, нехорошо обманывать. Они же сейчас в кузов полезут, везде свой нос станут совать, прослывёшь лгунишкой.
— Так вас четверо?
— Да, ещё двое в кузове отлёживаются, авария случилась, слегка пострадали.
Бля, уж лучше бы легенду с упавшим бортом вставил или вообще молчал, рассказчик херов.
— Что за авария?
— Обстреляли нас, восточнее по дороге, пришлось резко тормозить, вот и вмазались головами. Небольшая банда, засаду устроили, но нами не так-то легко поживиться.
Ты ему ещё все наши боевые заслуги перечисли, а потом хуями померься.
— Мы видели свежий труп на дороге. Давно перестрелка случилась?
— Вчера, утром.
— Значит, сюда под вечер приехали, попав до этого на машине в засаду, и без ремонта? Не вижу следов от пуль на вашем грузовике. Одну минуту, — кивнул кондуктор, как-бы извиняясь, и снял с плеча затрещавшую рацию: — Да, приём, — отошёл он на десяток метров и развернулся спиной, чем заметно приглушил разговор, но только не для меня.
— Мы в мастерской Григорича. Григорич мёртв. Малой говорит — инфаркт. Но там здоровенный кровоподтёк в области сердца. Да и ведёт себя пацан странно, больно уж дёрганый. Я подумал, тебе стоит об этом знать. Приём.
— Охрана что говорит? Приём.
— Нет охраны, уволились неделю назад. Но пацан такого сотворить не мог, а на несчастный случай не похоже. Приём.
— Я тебя понял. Конец связи.
Кондуктор повесил рацию и вернулся к лейтенанту.
— Какие-то проблемы? — с трогательной невинностью в голосе поинтересовался тот.
— Нет, никаких, — заверил кондуктор. — Так что по поводу пулевых следов с засады? Неужели в машину не попали?
Да, чёрт тебя подери, да, скажи, что не попали. Что угодно гони, только не про мастерскую.
— Ещё как попали, еле докатились с пробитым радиатором. Сегодня вот только из ремонта, — хлопнул Павлов ладонью по нашей проклятой броне.
— Сварка совсем свежая, — заметил «невзначай» кондуктор. — Наверное, недёшево влетел такой обвес?
— С одним «Кордом» пришлось расстаться.
— Ясно, — кондуктор замолчал, а потом продолжил, обращаясь в сторону кабины: — Знакомое лицо. Мы прежде не встречались?
— Вряд ли, — ответил Ветерок. — Я не здешний.
— Хм... Заглянем-ка в кузов.
— Если это необходимо, — пробубнил явно надеявшийся избежать досмотра наивный лейтенант. — Прошу.
Кондуктор лихо, с явным знанием дела забрался в наш мобильный госпиталь для жертв страшных последствий резкого торможения, и, разумеется, наступил на Квазимоду. Да, я мог бы засунуть его куда-нибудь под пулемёт, или даже в ящик, но зачем брать на себя функции не по чину, когда рядом такой командир.
— Бля!!! — в совсем не свойственной для своей нордической внешности манере вскрикнул кондуктор и отпрянул, схватившись за пистолет. — Это что ещё за тварь?!
Да, я мог бы задвинуть в меру правдоподобную историю о доброй неразумной зверушке с обманчиво пугающей личиной, которую мы спасли и пригрели в качестве талисмана, но зачем, когда рядом такой командир.
— Это.. — залез Павлов следом и оттеснил не на шутку взволнованного Квазимоду к борту. — Это так, прибился по дороге, он безобидный, напугался просто. Всё-всё, успокойся, — присел лейтенант и потрепал Квазимоду по голове, — этот человек не обидит тебя, он хочет только осмотреться.
Квазимода действительно угомонился и согласно взвизгнул.
— Он ещё и разумный, — выдохнул кондуктор и жутковато захихикал, прикрывая рот ладонью. — Ух, прямо вишенка на торте из говна. Думаю, нам есть, что обсудить.
— Сколько? — с трудом отказал я себе в удовольствии понаблюдать за неловкой беседой лейтенанта с этим алчным прихвостнем хищнического капитализма.
— Тридцать, золотом.
— За что?! — бездарно попытался изобразить удивление Павлов. — Это всего лишь маленький калека!
— Вы правы, — сплюнул кондуктор. — Пусть будет тридцать пять.
— Но...
— Заткнись, — не смог я выдержать субординацию. — Выгребайте, что есть.
Вывернув последнюю подкладку, мы набрали в общей сложности на тридцать две монеты в золотом эквиваленте.
— Годится, — нехотя, будто делая великое одолжение, ссыпал кондуктор мзду себе в подсумок. — Эти четыре калаша и восемь магазинов беру как плату за проезд. Сань, прими, — свесил он за борт экспроприированное имущество, после чего открыл планшет, вырвал оттуда картонный прямоугольник с печатью и протянул его Павлову: — Спасибо, что воспользовались услугами нашей логистической компании. Сбор и прослушивание инструктажа в шесть тридцать утра. Ровно в семь колонна выдвигается. Опоздавших не ждём, плату за проезд не возвращаем. Всего доброго.
Глава 29
Нужно работать над собой, никогда не останавливаться на достигнутом, стремиться к идеалу — только это спасёт от деградации. Сука, как же отвратительно. Чувствую себя ничтожеством, жалким рабом... Нет, не совести, она похоронена и отпета мёртвыми соловьями в Арзамасе многие годы тому назад. Но метастазы этой тлетворной дряни остались, глубоко сидят, их не намотаешь на кулак, не выдерешь с корнем, они как непроходящий гнойный нарыв, который, даже засохнув на поверхности, не лишается очага внутри и вскрывается от неловкого прикосновения. Имя ему — вина. Обычно этот гнойник удаётся нейтрализовать такими прекрасными легкодоступными средствами первой помощи, как злоба, обвинение, отрицание и незаменимый похуизм, но только не сейчас. Ни одно из проверенных временем лекарств не справлялось, наглухо блокируемое самобичеванием моих простодушных компаньонов. Оставалось лишь одно — принять горькую пилюлю признания. Раньше мне ни разу не доводилось прибегать к столь радикальным методам терапии, и я даже отдалённо не представлял последствий. Да что уж там, мне было страшно, первобытный ужас охватывал всё моё существо при одной только мысли о чистосердечном признании. Нет-нет, должен быть более щадящий способ. В конце концов, всегда есть время — оно вылечит от чего угодно.
— Ладно, не спорю, — легко сдался Павлов под натиском аргументации Стаса, — это было безрассудно. И да, это слишком дорого нам обошлось. Но теперь уже нет необходимости от него избавляться.
Квазимода округлил глаза в немой мольбе, таращась на Станислава, требующего незамедлительного увольнения богомерзкого мутанта из наших сплочённых рядов.
— Ну конечно, нет, до следующей херни. Если он тебе так нужен, научи его шкериться получше.
— Да будет вам спорить, — тяжело вздохнул Ветерок, крутя в руках патрон. — Понятно же, что не из-за мальца вас... нас обобрали как липку. Узнал он меня, как только заявился, так сразу и узнал. У этих паскуд глаз намётан. Ладно, чего уж там, был должен двадцать, теперь — пятьдесят два. Отработаю. И спасибо, что не сдали. Опять.
О, как же это трогательно. И разве можно остаться в стороне, когда каждый норовит взять на себя ответственность за косяки?
— Слушайте, — начал я, скрепя сердце, — х**ня случается, без неё никуда. Но — вашу ж мать! — как можно так обосраться?! Павлов, да, твоё — сука — благородие, кто обещал присматривать за этим выблядком? А ведь я предупреждал, что от него будут проблемы. Но нет, схуя ли верить мне на слово, что я вообще знаю, чего не знает целый командир! И вот результат! Саня, эх Саня-Саня, о тебе-то я был лучшего мнения. Ну соображаешь ведь, что рожа у тебя приметная. Ну так сделай с ней чего-нибудь, бороду отпусти, усы хотя бы. А ты что? Поглядите только, до синевы, бля, выбрился! А потом удивляется, что признали его. На лбу себе ещё ценник нарисуй! А по итогу мы из-за вашего долбоебизма, — указал я на двух добровольцев обличающим жестом, — остались с голой жопой!
— А чего это ты так развозмущался? — пришёл единственному не пристыженному мною товарищу в голову совершенно лишний вопрос. — Не ты ли сразу согласился тридцать пять золотых отвалить? — каверзно прищурился Станислав. — Схера ли, кстати? Могли бы и соло прокатиться за такую-то цену. Ан нет, сразу карманы вывернул.
— Не люблю торговаться с теми, кто только повышает. У тебя возражения имеются?
— А может и имеются, — подошёл он почти вплотную и глянул с вызовом. — Ты чего-то не договариваешь. С какой стати этот мудак до нашего грузовика доебался, почему про ремонт расспрашивал?
— Мне почём знать?
— А не потому ли, что кое-кто тут дня прожить не может, чтобы не замочить кого-нибудь под настроение?
— Давай-ка с больной головы на здоровую не переваливай. Я тут вообще единственный, кто о казне радеет. Я, между прочим, свои кровные на общее дело отдал, и побольше любого из вас нищебродов. Кстати, — кивнул я Павлову, — не забудь возместить по возвращении. И что же я получаю за все заслуги? Да только лютую неблагодарность и пустые обвинения. Знаешь, Станислав, в следующий раз я крепко подумаю, прежде чем приходить на выручку, жертвуя собственными корыстными интересами.
— Можно подумать, ты меньше остальных в успехе дела заинтересован. Прям меценат, поглядите на него, одолжение оказывает. Да я скорее в непорочность кабацкой шлюхи поверю, чем в твои благие помыслы. И не тяни на себя одеяло, прикидываясь благодетелем. Здесь командует лейтенант. А ты — обычный наёмник. Знай своё место.
Вот же мудак! Неужто думает, я опять в кирасу суну?
— Ох, дружище Станислав, — поставил я правую ногу на ящик и облокотился о колено, чтобы рукоять засапожника была поближе к ладони, — до чего же ты, сука, лицемер. Ведь на голубом глазу заливал, что нету у тебя ни единой мутации, а погляди ж ты какой язычище длинный, за зубами совсем не держится — явное отклонение. Но ничего, не переживай, это легко исправить.
— Ну всё, прекращайте, — пробурчал лейтенант с куда меньшей уверенностью в голосе, нежели раньше. — Только замяли и опять в бутылку лезете оба. Кол, иди в кабину, от греха подальше. Пожалуйста.
— Я тоже пойду, — робко двинулся Ветерок вслед за мной, — ноге отдохнуть дам.
— Ага, — кивнул Павлов, да так и остался сидеть, не поднимая головы.
— Отличная всё-таки штука, этот протез, — забрался Ветерок на пассажирское место и пристроил рядом отстёгнутую деревяшку. — Спасибо.
— Чего хотел? — не нашёл я в себе терпения для светской беседы.
— Не любишь, когда вокруг да около? Ладно, давай сразу к делу, собственно, о нём я и хотел расспросить. Что за дело-то такое? То, что вы тех ребят на крутых тачках ищите, я уже понял. Но вот зачем они вам — ума не приложу.
— Тебе и не нужно.
— Ну, как сказать, — усмехнулся Ветерок.
— Если есть что — выкладывай, нет — заткнись, не беси.
— Думаю, есть. Только вначале надо бы за долю мою перетереть.
— За долю, говоришь? А как же клятвенные обещания вечной признательности?
— Всё в силе, моё слово — кремень. Но чутка монет сверху не помешало бы.
— За кота в мешке цену не назначаю. Рассказывая, а там видно будет.
— Лады, но, прежде чем начну, ответь на один вопрос. Кто он, этот Павлов, почему лейтенантом его кличете?
— Про Железный Легион слыхал?
— Тот, что в Муроме теперь заправляет? Слыхал краем уха. Так Павлов... Ого, на серьёзных ребят работаем.
— Да, — повернулся я и посмотрел Сане в глаза, — я достаточно серьёзен, а ты работаешь на меня, пока голову свою не окупишь. Советую об этом не забывать.
— Никогда, — поднял Ветерок левую ладонь, а указательным пальцем правой начертил крест возле сердца. — А сильно ли нужны эти двое для успеха нашего дела? Не подумай дурного, — всплеснул Саня руками. — Просто, вы в последнее время не шибко ладите, а я по опыту знаю, чем такое заканчивается, когда до цели последний шаг.
— Неужели?
— Вызубрил как «Отче наш», потому и живой.
— Ты живой потому, что я так решил. Но сегодня я переменчив, как юная дева погожим майским вечерком после стакана сивухи, так что не дёргай судьбу за яйца, говори по делу.
— Хорошо, — Ветерок зачем-то оглянулся и проверил, плотно ли закрыта бойница. — Есть кое-что, о чём я умолчал, но не намеренно. Просто, тогда это в голову не пришло даже. Стресс, шок... понимаешь? А сегодня вот сижу себе, вспоминаю тот разговор наш на дороге, и — бац! — как молнией шибануло. Вот же! — думаю. — Вот оно, сходится ведь, как дважды два четыре! Та история, про Самару... Я её года три назад слышал, уже и подзабыть успел, да и вообще думал — брехня это всё, а поди ж ты. Нет, не может быть таких совпадений.
— Если ты сейчас же не перейдёшь к сути, я совершу нечто ужасное и непоправимое.
— Ладно-ладно, минуту терпения. Тут ведь вся суть в контексте сокрыта, оттого и изложения требует обстоятельного. Ты про Самару много слышал?
— Слышал, что мёртвый город, а отчего мёртвый — не знает никто. Стоит нетронутый с самой войны. Байки ходят всякие, будто вирус там всех покосил, оружие бактериологическое. А ещё про призраков слышал, про огни блуждающие, и про то, что мало кто оттуда возвращался.
— Точно, — покивал Ветерок весьма довольный моим знанием фольклора. — А мне вот посчастливилось одного возвращенца лично повстречать. И, скажу я тебе, байки он травил такие, что до нужника потом ссыкотно в одиночку ходить было. Рассказывал про демонов огненных, сквозь стены проходящих; про чертей с дома на дом скачущих, будто их земля к себе не тянет; про огни в небе и звук, от какого в уши себе стрелять охота, лишь бы не слышать. Я тогда сказочника этого в умом тронувшиеся записал. Ну не может такой х**ни взаправду быть. А он так рассказывал, что не хочешь, а поверишь, у него ком в горле вставал, слёзы наворачивались. Говорил, что двинули отрядом в дюжину стволов. Долго людей искали, многие отказались наотрез, да и тех смельчаков каждый встречный-поперечный отговаривал, прослышав, куда собрались. Не послушали. На двух машинах поутру въехали в город. А там — мама дорогая! — в домах барахла всякого, в рамах стёкла целые, хрусталь, сервизы, проводка медная! А от хозяев только кости по полу валяются. Обрадовались, давай таскать тюками да ящиками. Весь день машины забивали, а как стемнело... так и началось. Из дюжины только один вернулся.
— Как они погибли? — поймав себя на мысли, что не хочу перебивать рассказ, спросил я, только когда Ветерок замолчал.
— А он и не понял, как. Говорит, сначала огни в небе появились, а потом такой пиздец вдруг начался, что не знал, куда метнуться, бежал, пока ноги несли, через неделю полуживой вышел к Волге, а потом в Сызрань. С месяц ещё про дружков своих выспрашивал — не видел их больше никто. Одну только смерть помнит. Говорит, мол, дружбан его рядом в кустах затихорился, оба сидели, как мыши, дышать стремались. А ночь темнющая, безлунная, на два метра перед собой уже хер чего разглядишь. И тут, — сделал Саня пугающий жест растопыренными клешнями, — у дружбана на макушке будто светлячок зелёный замаячил, а потом — бах! — и полбашки как не бывало. Тут-то счастливчик наш и драпанул. А светлячки за ним. По рукам, по плечам ползают, под ногами мельтешат. Ну, думает, пиздец, порвут сейчас на лоскуты. Ан нет, не тронули.
— Будто бы специально отпустили, — упала на язык родившаяся мысль.
— Чудно, да? А знаешь, что ещё чудно? Когда та колонна серая нас на Карачуне обстреляла, я такого же светлячка словил. Тогда не придал этому значения — мало ли что в суматохе привидится — а теперь из головы выкинуть не могу.
— ЛЦУ.
— Чего?
— Лазерный целеуказатель. Параллельно стволу крепится и светящейся точкой показывает примерное место попадания. Штука-то не шибко мудрёная, но хрен у кого встретишь, батарейки нужны. А эти ребята, похоже, ни в чём нужды не знают. Дьявол, да кто они такие?
— Во-во. И накой они вам сдались? — снова поднял Ветерок животрепещущую тему. — Эти уроды явно не расположены к тёплому общению, а вот пиздюлей отвесят запросто, ещё и на дорожку завернут. Какие к ним дела у Легиона?
— Хотят вернуть кое-что ценное.
— Так эти лазерные уже и Легион прессануть успели?
— Ещё как успели, точно к сроку, — услышанное от Ветерка погрузило меня в пучину тягостных раздумий: — Если тебе верить, получается, что они держат Самару с самой войны, застращали всех до усрачки, превратили громадный город в мифическую хуету с призраками да чертями, и по сей день умудрялись в тени оставаться, наращивая силы. Но отшельничество им явно не мешает быть в курсе всего, что в округе происходит. Очень-очень сильно в курсе. Сука, да у меня от этих паскуд мурашки по жопе. Похоже, Легион, выбравшись из своей норы, расшевелил ещё одного зверя, и как бы нашему волку не попасть ко льву на блюдо.
— Не понял.
— Это из басни. Забей.
— Так что скажешь по поводу лейтенанта со Стасом, есть нам от них прок в этом деле, или на двоих с тобой порешаем?
— Знаешь, Сань, ты начинаешь мне нравиться. Если не напиздел с три короба, будет тебе доля.
— Да чтоб мне сдохнуть, если соврал.
— О, в этом не сомневайся. Но вот товарищей наших придётся пока поберечь, есть у меня на них планы.
В ночь перед дорогой я спал как младенец и видел чудесные сны. Мне снились бабочки. Они порхали в танце любви под лучами полуденного солнца. Прекрасные хрупкие создания, готовящиеся дать начало новой жизни на закате собственной. Их бурые крылья с изящным серым узором бешено бьют по раскалённому воздуху, пока мясистые мохнатые брюшки трутся друг о друга в порыве страсти. Тысячи крыльев, они шуршат как мятый пергамент, осыпаясь крошечными чешуйками на питательную среду будущего поколения. Наконец, завершив ритуал, влюблённые пары опускаются, и их детородные органы сливаются воедино. Несколько минут медитативного совокупления, и блестящая слизью кладка вытекает на чёрную размякшую под солнцем кожу гниющего трупа, чья плоть уже стала пристанищем множества божьих тварей. Он лежит здесь давно и некому потревожить вечный покой. Его голова стала единым целым с искорёженным куском металла, зарывшегося рваными краями в сочащийся трупной жидкостью череп. Его глаза склевали птицы, в его ноздрях лениво копошатся белёсые черви. Поперёк его груди, на заскорузлой от гнилья одежде лежит винтовка, сжимаемая мёртвыми руками. Закопчённая гильза стоит клином, разлучив затвор с патронником. Вытекшая из тела чёрная жижа засохла на красной глине, утоптанной множеством подошв. Россыпи латуни поблёскивают тут и там по гигантскому перепаханному воронками лабиринту траншей, иссохшие мертвецы подпирают их стены своими костлявыми спинами. Сотни мертвецов, тысячи. Их смрад удушливым облаком поднимается в синее небо, изрезанное конденсационными следами и обезображенное дымными кляксами взрывов. Новое небо нового мира...
Утром, попрощавшись с гостеприимным Нижним Ломовым, мы вместе с другими сорвиголовами выехали на Карачун и встроились в немалой протяжённости автоколонну, как вагоны за локомотивом-бензовозом. Монструозного вида пятиосный тягач, похожий больше на передвижной ДОТ с устрашающих размеров отвалом спереди и двумя подъёмными минными тралами по сторонам от него, тащил за собой циклопическую цистерну, напоминающую бронированный детородный орган в сетке противокумулятивных экранов, лестниц и пулемётных турелей. Два БТРа сопровождения шли следом, готовые в случае форс-мажора прикрыть своими телами и автопушками хоть и бронированное, но всё же уязвимое достоинство логистической компании со звучным именем «Тузы», красовавшемся на нашем билете.
— Порядок, — вернул билетёр прокомпостированный проездной документ. — Слушай инструктаж. Значит так, во-первых, не растягиваться, держать дистанцию не более десяти метров и не менее трёх метров. Никто же не хочет въебаться в зад впередиидущему? Вот и славно. Если колонна будет останавливаться, бензовоз заблаговременно подаст три коротких звуковых сигнала. Перед тем, как начнёт движение — четыре коротких. Никаких самовольных остановок, перестроений и так далее. Вы — составная часть колонны, звено единой цепи. Исключение одно — поломка. В таком случае заблаговременно подаёте три коротких звуковых сигнала, если клаксон есть, или громко орёте «Поломка-поломка-поломка», после чего аккуратно, без резкого сброса скорости выруливаете к обочине. Если начнётся заваруха, по дороге не вилять, двигаться прямо. Ответный огонь вести из всех стволов, патронов не жалеть, а то знаем мы таких хитрожопых халявщиков. Гранаты не кидать! И с крупняком своим поаккуратнее, хвост нам не отстрелите. Вопросы есть?
— Да, — поднял руку Павлов, — про поломку. Что делать, когда на обочину съехал?
Билетёр переглянулся со своим напарником и недобро ощерился:
— Что делать? Руки из жопы вынимать и приводить свой агрегат в рабочее состояние, а потом гнать на всех парах и молиться о спасении души. Ждать вас никто не будет. Ясно?
— Вполне.
— Вот и хорошо. Следующая остановка — Пенза. Счастливого пути.
Глава 30
Однажды меня спросили: «Зачем ты продолжаешь? Столько лет в деле, живёшь без шика, наверняка скопил целое состояние. Выходи, наслаждайся плодами. Зачем ты продолжаешь?». И я тогда не нашёл, что ответить. Долго размышлял, даже строил планы на своё светлое будущее. Подумывал вложиться в бакалейные лавки или ткацкий цех на паях. Пусть другие рулят, а я буду забирать долю выручки. Кому придёт в голову кидать бывшего охотника на людей? Уверен, у меня бы всё получилось, но я не стал. Попросту не смог представить свой день, не смог дать себе ответ на вопрос: «Чем займёшься после утреннего перепихона и завтрака?». Все приходящие в голову варианты — от игры на гитаре до плетения макраме — пугали меня, грозя неумолимой деградацией, ожирением, алкоголизмом и наркозависимостью. Одно дело — сгореть как комета в безумном полёте сквозь сладостные пороки и воплощение больных фантазий, совсем другое — гнить в болоте сытой праздности. Я стал размышлять — чем бы занять себя в отставке, от чего не захочется свести счёты с жизнью. Нужна была работа, которая не даст мозгу и телу простаивать. Я перебрал множество профессий, но, в конце концов, вынужден был признать неоспоримый факт — ничего, кроме как находить, пытать и убивать людей, я толком делать не умею, и более того — не хочу. Все эти традиционные способы заработка либо чертовски скучны, либо невероятно тяжелы, либо противны моей натуре, а на плавучий бордель всё ещё не хватало значительной суммы. Бессмысленно пытаться найти себя в чём-то ином, когда рождён лишь с одной миссией. Зато теперь я знаю, что отвечать.
— В смысле, «ещё не выполнена»? — поднял бровь лейтенант и понизил передачу, стараясь соблюсти предписанный интервал между звеньями нашей автомобильной цепи. — Что за миссия такая?
— Сделать этот мир лучше.
— Каким образом?
— Единственно верным — путём сокращения популяции прямоходящих приматов, паразитирующих на теле нашей многострадальной планеты. А, как известно, если хочешь, чтобы что-то было сделано на совесть — сделай это сам. Таково моё призвание.
— Убивать людей?
— До чего смышлён!
— Но ты убиваешь их за деньги.
— Счастлив тот, чья работа позволяет совмещать приятное с полезным.
— А скольких ты уже убил? Не думаю, что и тысяча наберётся. Это как пытаться удочкой выловить всю рыбу из реки.
— Тут ты прав, — признал я с неохотой. — Удочкой проблему не решить. Но у меня есть кой-какие мысли по поводу хорошего бредня, способного пройтись от истока до устья.
— Вот как? Интересно, и что же за «бредень»? Не поделишься?
— Я ещё прорабатываю эту идею.
— Радиация, вирус? — съиронизировал Павлов.
— Нет, это всё полумеры. Ничто так эффективно не уничтожает людей, как сами люди. Они делают это непрерывно, нужно лишь подтолкнуть их в правильном направление, чтобы повысить КПД.
— Для начала их неплохо бы организовать в, по меньшей мере, две группы, а уж потом сталкивать.
— Верно мыслишь.
— И группы должны быть примерно равными по силам, иначе одна другую попросту задавит или поглотит, — увлекла лейтенанта разработка моих идей нового мироустройства. — А это задача практически невыполнимая. Какие сейчас крупные группировки есть? Бригады — их только голод объединял, религия так, для галочки. Между собой без остановки грызутся, недоговороспособные — как ты любишь выражаться — маргиналы, единым фронтом выступить не смогут, а порознь слабоваты. Города? Они все на оборону ориентированы. Есть, конечно, конгломераты, вроде Альметьевска со спутниками, там силёнок побольше, но им война нужна, как собаке пятое колесо. Банды и наёмнические отряды в расчёт не беру — не за что им сражаться, кроме навара. Слышал, на севере, в районе Архангельска, есть несколько мощных кланов, но у них там свои разборки, к тому же, где мы и где Архангельск. Так что не выйдет у тебя нихрена с этими манипуляциями.
— Может ты и прав, — подавил я желание продолжить сей небезопасный диспут. — Поживём — увидим. Расскажи-ка лучше, как вы собираетесь...
Моя попытка ненавязчивого перехода на другую тему была сорвана утробным рёвом сирены, доносящимся от головы колонны.
— Какого хрена? — лёг Павлов грудью на руль, стараясь обозреть побольше из своего лобового оконца.
Не могу сказать, что тембр прервавшего нашу беседу звука обещал покой и безмятежность, но звуки, последовавшие за ним, окончательно расставили все точки над «и». Впереди почти одновременно хлопнули два взрыва, и началась шквальная пальба.
— Твою мать! Только отъехали же!
— Разорви дистанцию, — посоветовал я, наблюдая в свою смотровую щель вихляющий зад впереди идущей колымаги, и оказался чертовски прозорлив. Ближе к середине колонны ухнуло, дорогу заволокло чёрным дымом, и наша до того стройная вереница чрезвычайно быстро превратилась в подобие раздавленной агонизирующий гадины. — Влево-влево бери!!!
Что-то с грохотом врезалось в лобовую броню, по правому борту заскрежетало, впереди было черным-черно, но машина продолжала движение, раскачиваясь на множащихся неровностях под колёсами, пока...
— Бля!!! — вжался Павлов спиной в сиденье и напрягся, будто хотел продавить ногой пол.
Вот теперь я понял всю суть словосочетания «резкое торможение». Закрыть голову руками — лучшее, что пришло в неё. Неумолимая инерция швырнула моё бренное тело вперёд, как ссаную тряпку, я саданулся... кажется, всем, что было в наличии, и сгруппировался в позе зародыша под торпедой. Сквозь звон и тоненький писк до слуха добрался стук шарашащего из кузова «Корда», быстро превращающийся в раскатистый «бах-бах-бах». Закрывающий правое окно лист стали, приняв вражескую очередь, пошёл крупными волдырями и осыпал меня рыжей пылью. Павлов лежал на руле, проиграв тому в соревновании на прочность конструкции, но ещё дышал. Стащив лейтенанта на диван, я отыскал улетевшую под педали ВСС, и открыл бойницу, правда, толку это не принесло — чёрная копоть застлала дорогу непроницаемой завесой. Правая дверь оказалась заблокирована. Перебравшись через бесчувственное тело командира, я отодвинул заслонку левой бойницы — тут картина оказалась получше, копоть была не столь жирной и за ней, в прозрачном ноябрьском березнячке копошились несколько фигур, перемещающихся от дерева к дереву и постреливающих в нашу сторону.
Упершись задницей в светлую командирскую голову, я загнал патрон в патронник, прицелился, и уже готов был потратить дорогущий ПАБ-9 на совершенно не стоящую подобного расточительства особь, как та вдруг вылетела из-за пробитой насквозь берёзы сантиметров в тридцать толщиной, и грохнулась на заиндевевший подлесок, лишившись правой руки вместе с ключицей и куском шеи. Изрыгающий свинцовые проклятия ствол «Корда» херачил так, что перенаправленная ДТК мощь 12,7108 заходила теплом в кабину через бойницу. Пули прошивали дерево за деревом. Берёзки потоньше валились, потолще — обзаводились сквозными дуплами. А пройдя сквозь древесные волокна, обезображенные бесформенные комья свинца, висящие на металлокерамических сердечниках, вгрызались в сочное мясо.
По собственному опыту знаю, насколько это неприятно — быть уверенным, что имеешь укрытие, а по факту оказаться защищённым, как юная монашка на сатанинском шабаше. Хочется стать маленьким, крошечным, чтобы поместиться за камушек, распластаться по дну ямки, зарыться в корнях, лишь бы смерть прошла мимо, лишь бы сожрала другого.
Люди в лесу, испытав, должно быть, схожие чувства, попадали наземь и предприняли попытку отползти задним ходом с линии огня. Одиночные выстрелы «Корда» звучали вперемешку с СВД, но авторство попаданий определялось безошибочно. Там, где «весло» Ветерка и моя ВСС заставляли ползунов лишь клюнуть носом, максимум, сорвав шапку с пробитой головы, любимец Станислава обезглавливал, корёжил и всячески нарушал задуманную природой конструкцию антропоморфных организмов. Один такой, утюжащий пузом небольшой холмик, схлопотал пулю в лоб и та, благодаря настильной траектории, вышла с противоположного конца. От черепа осталась нижняя лицевая часть, свободно расстелившаяся по земле, остальное раскидало, как арбузные корки. Пуля, судя по всему, перепахала почти весь позвоночник, и тело выгнулось едва ли не под прямым углом. Вырванная из таза нога отлетела за холмик так легко и непринуждённо, будто была пришита гнилыми нитками и набита соломой. Внутри закутанного в бушлат кожаного мешка образовалось ливерное пюре, которое ещё долго будет сочиться из развязанной горловины и других прорех. Зрелище не сказать чтобы приятное, но оно как нельзя лучше демонстрирует, что в действительности представляет собою человек. Такое нужно показывать детям, дабы раз и навсегда запомнили своё место в мироздании и не забивали головы разной духовной хуетой.
Ошибившиеся с выбором укрытий охотники до чужого добра на левом фланге довольно быстро закончились, и «Корд» взял передышку, а я попытался вернуть пропустившего всё веселье командира в чувства.
— Эй, — влепил я ейтенанту оплеуху, размахнувшись так сильно, как только сумел в стеснённых условиях кабины, — вставай.
Павлов поморщился и что-то прошлёпал губами.
— Вставай, говорю, царевна спящая! — добавил я оплеуху с другой стороны, для симметрии. — Решай проблемы!
— Да... — захлопал лейтенант глазами. — Что слу..? Блядь! Хватит!
Третья оплеуха была, наверное, лишней, но я не смог отказать себе в удовольствии.
— Мы во что-то въебались и стоим. Вокруг враги.
— Все целы? Машина на ходу?
— Вроде. Мотор работает.
— Что с колонной? Как дорога? — сел Павлов, потирая украшенный фингалом лоб.
— Эй, кузов! — стукнул я кулаком в заднюю стенку кабины, крича в бойницу. — Что на дороге?!
— Полная жопа! — крикнул в ответ Стас. — Не проехать!
— Полная жопа, не проехать, — передал я разведдонесение командиру.
— Слышал. Машину бросать нельзя, без неё кранты. Я вылезу, осмотрюсь и... может, чего придумаю.
— Удачи, — не стал я разубеждать и снова стукнул в заднюю стенку: — Павлов выходит! Не замочите!
Снаружи ещё раздавалась стрельба. Стреляли всё больше одиночными, это не было похоже на штурм или ожесточённое сопротивление. Колонну добивали.
Лейтенант схватил свой карамультук и приоткрыл дверь:
— Если со мной что случится, — замешкался он, и вынул из кармана листок бумаги с цифрами, — тут частота для связи со штабом.
Мне бы хлопнуть его по плечу и сказать, мол, да ничего с тобой не будет, ты ж живучий сукин сын. Но вместо этого меня пробило на смех.
— Что? — улыбнулся Павлов растеряно.
— Некоторым, — взял я листок, — надо как следует въебать по голове, чтобы осознали свою смертность. Вперёд, прикрою.
Я вылез следом и взял наизготовку, не отходя от кабины.
— Что он делает? — перегнулся Ветерок через борт и кивнул вслед лейтенанту.
— Пытается быть героем.
Картина на дороге оптимизма не внушала. Удар из засады перерезал колонну надвое, голова ушла вперёд — во всяком случае, бензовоза видно не было — а отрубленный хвост скорчился посреди Карачун-тропы и слабо агонизировал. Кто-то молил о пощаде, кто-то отстреливался, но большинство уже ни о чём не беспокоилось.
Перед носом нашего ЗиЛа, чуть правее, застыл обеспечивший нам резкое торможение агрегат, который, в свою очередь, въехал в зад впередиидущего, а тот протаранил здоровенный «Урал», отчего эту громадину развернуло поперёк дороги, не оставив никому позади шансов на проезд. Ещё один видимый с моей позиции тарантас объехал нас слева и попытался проскочить, но его нынешнее положение кверху брюхом в кювете ясно демонстрировало результат этой попытки.
Лейтенант в полуприсяде миновал две ставшие изваяниями машины, добрался до «Урала», открыл дверь и вытянул наружу водилу-жертву военно-полевой трепанации. Пока тот вальяжно вываливался из кабины, содержимое его черепа решило эвакуироваться и шмякнулось на подножку, чем едва не спровоцировало очередную травму Павлова, наступившего на эту слизкую субстанцию. Только чудо и вовремя выставленная вперёд рука спасли лейтенанта и позволили-таки добраться до педалей. «Урал» взревел, харкнул чёрным выхлопом и покатил прямиком в кювет, теряя на ходу вновь обретённого водителя и давя задними колёсами тушку предыдущего. Та влажно захрустела и потекла, будто разбитое яйцо.
Гул двигателя и звук корёжимого металла тут же привлекли внимание противников свободы перемещения, о чём они недвусмысленно дали понять несколькими длинными очередями и интенсивным вербальным общением стандарта «Туда-туда, блядь!!! Мочи эту хуету!!!».
Средь стихийных баррикад замелькали фигуры, и мне пришлось расстаться с ещё несколькими патронами, подсчитывая в уме убытки. Из кузова к прикрытию лейтенанта присоединился Ветерок. Похожие на щелчки хлыстом выстрелы СВД разнеслись по дороге, став последними для ещё двух опрометчиво кинувшихся в погоню ребят.
Лейтенант тем временем, согнувшись и прикрывая голову руками, добежал до ЗиЛа и забрался на водительское кресло:
— Чёрт, их там полно! Надо развернуть машину. Кол, давай в кузов.
Надо так надо, не вопрос. Лейтенант сдал назад, потом вырулил вправо и поставил нашу крепость на колёсах так, что левая сторона и лоб кабины оказались закрыты соседними машинами, а кузов торчал снаружи, позволяя «Корду» контролировать сектор в сто восемьдесят градусов, вне которого остался только правый, относительно движения колонны, забитый металлоломом фланг.
Несомненно обрадованный такой перегруппировкой Стас сразу же дал волю удовлетворению своей природной любознательности и обнаружил, что фабричные пули калибра «двенадцать и семь» с лёгкостью пробивают не только милые сердцу берёзки, но так же много слоёв стали и представителей белковой формы жизни за ними. Повезло, что в коробах деповского патруля лежал не самопал без сердечника, иначе пришлось бы отбиваться брызгами горячего свинца. Стоило очередному силуэту перекрыть брешь между железками или мелькнуть над ними, Станислав давал туда два-три выстрела, после чего частота мельканий резко снижалась, а интенсивность и экспрессия вербальных средств самовыражения со стороны противника выходили на новый уровень:
— Сука!!! Пашку... Пашку убили!!!
— Пидоры, блядь!!! Пизда вам, живьём шкуры с вас сдирать будем, хуесосы ебаные!!!
После этого Станислав делал ещё два три выстрела, ориентируясь на чарующие звуки, и те на время смолкали, но лишь для того, чтобы возобновиться из более укромных мест, сильно приглушённые толщиной преграды, разделяющей их источник и адресата.
Гранат у лиходеев по счастью не оказалось. Видимо, истратили всё взрывчатое на остановку колонны. А вот живой силы было в достатке. Потеряв с десяток мастеров русской словесности, банда предприняла попытку обойти неуступчивого оппонента с неприкрытого «Кордом» тесного правого фланга, но к их безмерному удивлению у нас-то гранаты были, и они как нельзя лучше сделали своё дело. Деморализующие крики и мольбы раненых ещё долго звучали над Карачун-тропой.
Наконец, спустя минут сорок словесно-огнестрельной пикировки, по ту сторону железного фронтира зазвучал зычный баритон, до того контрастирующий со всем ранее слышанным, что не оставалось сомнений — он мог принадлежать только главарю:
— Какого хуя вам надо?!
Вот это поворот. Быть может, пришло время выдвигать требования?
— Какого хуя нам надо?! — без спроса нарушил я субординацию, взяв слово, впрочем, Павлову всё равно несподручно было орать из кабины. — Это какого хуя вам надо?!
— Уёбывайте назад!
Читать бесплатно другие книги:
