Еда и патроны. Прежде, чем умереть Мичурин Артем

— Так говорят.

— Кто? Покойники? Где ты этой х**ни понабрался? Взрослый, вроде, мужик, а слушаешь шарлатанов. Слушай меня, я о смерти знаю столько, сколько никто из живых не расскажет. И, анализируя богатейший научный материал в области психологии, что был получен мною за годы ударной трудовой деятельности, могу сделать один неоспоримый вывод — на смертном одре каждый становится эгоцентриком. Пред ликом грядущей пустоты всем посрать на то, что они сделали, их заботит лишь то, чего сделать и познать не успели. И если ты полагаешь, что речь про общественно полезные дела, я тебя разочарую. Близость смерти поднимает из пучины разной переоцененной хуеты самое важное и кристаллизует его, вешает прямо у тебя перед глазами — вот, смотри, смотри, что ты упустил, от чего отказался ради всякой поебени, о которой теперь и не вспомнишь. Жить «по-людски», сохранять добрососедские отношения, откладывать в кубышку на чёрный день, довольствоваться малым — и так год за годом, десятилетиями, до самого конца. Зачем? Какова цель?

— А по-твоему какова? Ради чего стоит жить?

— Думаю, ради момента, когда с полной уверенностью скажешь: «Вот и всё, я взял от жизни, что хотел, больше она ничего не может мне дать, пора двигаться дальше».

— Недостижимо, — поджал губу лейтенант. — Для этого нужно быть аскетом, которому довольно чистой воды и подножного корма. Иначе желания будут лишь множиться.

— Я составлю список, и стану вычёркивать пункты по мере исполнения.

— Захочется вписать новые.

— Пусть так, но я буду знать, ради чего живу и страдаю. А когда надоест, поставлю жирную точку.

— И что, уже есть пункты?

— Пока всего три: воздушный шар, плавучий бордель и собственная церковь. Подумываю над четвёртым — завоевание мира.

— Ты точно что-то принял, — вынес Павлов свой вердикт и перевернулся на другой бок, оставив меня наедине с тягостными мыслями.

Утром, позавтракав остатками ужина, мы вдвоём с лейтенантом отправились разыскивать контору «Девяти Равных», чтобы обналичить свои натуральные активы. Сами активы, дабы минимизировать риск внезапной потери ими ликвидности, остались в подвале под присмотром полусонного Станислава и всегда бодрого Квазимоды.

Вчера мы толком-то с городом не познакомились, а уж сегодня не отвертеться, как бы этого ни хотелось. Нижний Ломов был из тех населённых пунктов, пребывание в которых, даже проездом, вгоняет в такое глубокое уныние, что хочется встать посреди пустой улицы, запрокинуть голову и выть на свинцовое осеннее небо. Малоэтажная застройка позапрошлого века, провалившиеся крыши, заплесневелые стены, пни пошедших на дрова лип, грязевое месиво вместо дорог, и особенно редкие копошащиеся среди всего этого дерьма людишки, похожие на червей в старом гниющем трупе. Здесь даже воздух пах сырой могилой.

— Ночью выглядело лучше, — накинул я капюшон, застегнул ворот под самый нос и невольно поёжился.

— Восемь тридцать, — сверился с часами Павлов, — а уже хочется накатить.

— Надо было опохмелиться перед выходом, — поправил я ВСС, скользя глазами по окнам и крышам.

— Что ты всё головой крутишь? — не осталось это незамеченным. — Брось. Не верю, что она пойдёт на такое. Зачем ей?

— Ради удовольствия. Ну, знаешь, разрядиться, стресс снять, хорошо помогает.

— Нельзя же убивать ради этого, — на полном серьёзе заявил Павлов, насупившись.

— Почему?

— Что значит «почему»?! Просто нельзя, и всё.

— А кто ей запретит? Ты? Вот видишь, стало быть, можно. А то, что делать можно и приятно — делать нужно. Я сам её этому учил. Хер ли удивляться? Сейчас вот идём, болтаем с тобой, а впереди линия прицельная, шаг-другой — бах, и одной пулей обоих в лоскуты.

— Твоё состояние беспокоит меня в последнее время.

— Серьёзно?

— Да. Эти депрессивно-суицидальные разговоры...

— Какая ирония. Я сегодня потерял единственного, кого беспокоило моё состояние, и тут же обрёл нового... Как это называется, доброжелатель?

— Я бы сказал — друг.

— Не, мне больше нравится «доброжелатель».

— Почему ты стараешься отгородиться? Мы же на одной стороне, делаем одно общее дело. Я не навязываюсь, но твоя манера взаимодействия с людьми... Вот зачем ты сказал Ольге, что она сможет убить Стаса позже? Это ведь была не шутка, я худо-бедно научился распознавать твой специфический юмор.

— Потому что так и есть, она сможет. В чём проблема?

— Вместо констатации очевидного ты мог бы попытаться их примирить. Они — наша команда... Теперь уже не оба, к сожалению. Почему ты этого не предотвратил?

— О, мой наивный падкий на женские прелести доброжелатель, запомни — «Ольга» и «команда» — слова-антонимы. Помимо «команды» можешь с тем же успехом ставить к ней в пару «честность», «открытость», «терпимость», «компромиссность», «щедрость», «доброту» и ещё много-много прекрасных слов, которыми обычно описывают типичного хорошего человека.

— Но ведь...

— Я с ней работал? Да, но это было давно. Той милой девчушки, что смотрела на меня, как на бога, больше нет. Мы разбежались, и каждый раз, когда судьба сводит нас вместе, становится лишним подтверждением правильности такого решения. Рано или поздно она бы взбрыкнула, тут даже думать нечего. И эта стервозная дрянь ещё рассуждает о моей социопатии.

— Тут она права. Но тогда зачем ты взял её в команду?

— Хотел держать поближе, сколько получится. Ольгу наняли Святые, а у меня с ними в последнее время отношения так себе.

— Что значит «так себе»? — нахмурился лейтенант.

— Мы со Стасом и твоим тестостероновым сослуживцем провели нескольких святош к Господу вне очереди.

— Когда?

— По дороге в Муром.

— Сатурн не рассказывал.

— Не удивительно. Этот кусок модифицированного мяса разорвал в клочья их патруль и цинично надругался над останками.

— Сатурн?!

— Да, пытался сделать тотемы из черепов. Не знаю, кто научил мальчонку такому, но вышло паршиво. Обнаружив сие безыскусное поделие, Святые решили догнать халтурщика и предъявить претензии к качеству продукта. Пришлось отстреливаться. Теперь у Фомы на меня зуб. И нет причин рассчитывать, что этот жирный мудак не предложил Ольге награду за мою голову, а посулить он вполне может столько, что я и сам бы на её месте задумался.

— Час от часу не легче.

— Полагаю, она всё же не поддастся соблазну прямо сейчас, увяжется за нами, чтобы летучих плохишей найти, а уж потом видно будет.

— Но ты всё равно оглядываешься.

— Так полагаю я, что у Оли в голове — один чёрт знает.

— Сможешь убрать её, если потребуется?

— Гипотетически?

— Нет.

— Будет тяжело. Со снайперами всегда тяжело.

— Проблема только в этом? — поправил очки лейтенант. — Никаких душевных метаний?

— Хочешь знать, не распущу ли я нюни, когда её шея окажется под лезвием? Поверь, у меня есть опыт в таких делах.

— Да, помню... Ты правда вырезал свою семью?

— Брехня. Одному проломил голову камнем, двоих застрелил.

— Не передёргивай. Я должен быть уверен, на чьей ты стороне окажешься, когда до этого дойдёт. Если до этого дойдёт.

— Ага.

Хотел бы я сам быть в этом уверен.

Контора гильдии обнаружилась ровно там, куда и указывал Кеша — на улице Октябрьской, возле стадиона. Правда, сие монументальное сооружение давно позабыло, когда в последний раз видело состязающихся атлетов и слышало рёв толпы. Огромный эллипс, окружённый бетонными ступенями разобранных трибун, был частично заполнен ожидающими формирования следующего каравана машинами и гужевыми повозками, хорошо видными снаружи через широкие ворота. Сама контора располагалась по соседству в двухэтажном кирпичном здании, когда-то, вероятно, выполнявшем хозяйственные функции при стадионе. Возле входной двери красовалась бронзовая табличка: «Девять Равных. Трансрегиональная торговая гильдия. Часы приёма: 8:00 — 20:00. Без выходных». И от этой таблички прямо-таки веяло старомодной основательностью и строгим порядком, что на фоне окружающего упадка и разрухи рождало труднопреодолимое желание прижаться щекой к гладкому обманчиво тёплому металлу, дабы стать частью уютного мирка.

— Уверен, что хочешь его сдать? — спросил зачем-то Павлов, придержав открываемую мною дверь.

— За двадцать золотых-то? Да я его бантом перевяжу и цветами украшу.

Внутри было натоплено и веяло ароматами трав, поднимающимися паром из кружки дежурящего у входа престарелого вахтёра.

— Вы по какому делу? — оторвался он от чаепития и уставился на нас из-под косматых бровей.

— У вас тут мои золотые завалялись, — ответил я, осматриваясь, — хочу получить. Кто здесь за выплату наград отвечает?

— Ишь, какой резвый, — усмехнулся дед и, напялив очки, взялся нас разглядывать. — А за кого награда-то, за этого что ли? — кивнул он на Павлова.

— Нет, но... Сколько дашь?

— Шутник, — погрозил вахтёр пальцем, хихикая. — Так с чем конкретно пожаловали?

— А тебе подробности-то по чину вызнавать?

— Мне нынче всё по чину, — не стушевался дед. — Начальство с чахоткой слегло, незнай когда оклемается. Но ежели мой чин вам не по масти, можете с охранниками нашими потолковать. Или вот, — поднял он за шкирку и выложил на стол жирного чёрного кота, явно недовольного столь бесцеремонным обращением, — с Василием дела свои порешайте, он у нас тут самый солидный. А то ещё...

— Ладно, хватит, — прервал я скомороха-самоучку. — Слишком много юмора для столь раннего часа. Хочу получить награду за Александра Ветрова. Можешь выдать?

— Ветров... — повторил дед задумчиво. — Что-то не припомню такого.

— «Ветерок» его кличка, — уточнил лейтенант.

— М-м... Не та, не та уже память, — полез бюрократ в шкаф и выудил оттуда толстенный альбом с буквами «В-Г» на обложке. — Так, Ветров, говорите, Александр... Ага. Этот? — развернул он свой фолиант к нам и ткнул пальцем в довольно невыразительный, но всё же узнаваемый портрет Ветерка, сделанный, вероятно, со слов выжившего участника трагических событий, произошедших при деятельном участии нашего натурального актива.

— Он, — утвердительно кивнул лейтенант.

— Погоди-погоди, — пригляделся я к сопроводительной информации лота. — А это что за херня?!

— Где? — перегнулся через стол дедуля, придерживая пальцем очки.

— Вот! Какого хуя я вижу здесь цифру пять, просто «пять»?! Ты тоже это видишь? — обратился я к Павлову, дабы засвидетельствовать правоту моих глаз. — Это что такое? Он стоил двадцать золотых! Столько, столько, столько и ещё раз столько, мать твою! — объяснил я на пальцах алгоритм расчёта деду.

— Спокойно, — отошёл тот к стене, подняв руки. — Прошу не забывать, где вы находитесь.

— А ты напомни. Может, вывеска устарела, и тут теперь блядский цирк, а не «Девять Равных»? Вы с каких пор наебаловом занимаетесь?

— Давайте-ка не будем усугублять, и разберёмся в этом... ценообразовании. Так, — сел он и развернул альбом к себе, — что мы видим...

— Залупу конскую!

— Остынь, — тронул меня за плечо Павлов и кивнул наверх, где бесшумно появились две фигуры со стволами.

— Э-э... — повёл книжный червь пальцем по строкам печальной летописи Ветерка. — Ну вот! Как я и думал — всё просто и без затей. Просрочка.

— Чего, блядь? — не сдержался я.

— Сроки давности почти вышли, вот чего. Непонятно? Долго ваш Ветров дров не ломал и гильдии не пакостил, вот его и уценили. Так дошло? — пояснил дерзкий старикан.

— Это что за новые ебанутые правила?

— Да уж почитай лет пять им. Ежели голова за ум взялась и в преступных деяниях долгое время не уличена, цена её ежегодно пересматривается в сторону понижения, — отчеканил дед, и расправил замявшийся край страницы. — Этого отребья одно время столько развелось, что никакого золота не напасёшься. И терять-то им нечего было, знай себе грабь да убивай. А ту вроде как амнистия, через годик вычеркнем Ветерка вашего из наградных списков, и поминай, как звали. Ну так что, сдавать будете?

— За пять золотых? Да я его на мясном развале дороже продам.

— Дело хозяйское, — пожал старый хрен плечами и захлопнул альбом.

— Был о вашей гильдии лучшего мнения, — обличительно ткнул я пальцем в деда.

— Вот незадача, — скорчил тот огорчённую физиономию. — И как мне с таким грузом стыда теперяча жить? Ты подумай, Василий, конфуз-то какой приключился, не оправдали мы с тобою надежд.

— Пойдём отсюда, — схватил я Павлова за плечо и потащил к двери.

— Когда следующий бензовоз? — успел он выкрикнуть, уходя, на что получил ответ:

— У нас тут не вокзал! Приедет — узнаете.

Обычно, дерьмово начавшийся день имеет тенденцию на сохранение, а чаще — на рост глубины погружения в каловые массы, и вектор развития событий ясно давал понять, что мы движемся по второму сценарию.

— Куда катится этот мир? — искренне недоумевал я, возвращаясь несолоно хлебавши в «Дикий Капитализм». — Просрочка! Ты только подумай! Ничего святого! Они хоть представляют, что людей можно годами выслеживать? Абсолютное неуважение к профессии. А слышал, что этот хер про амнистию нёс? Амнистию, блядь! Это же полный пиздец. Типа за хорошее поведение что ли? Нет, раньше такой х**ни не было, раньше порядок был. Объявил награду — заплатил награду. И никаких — сука — амнистий.

— Ну, раз они так поступают, значит, это работает, — пролепетал Павлов, до тошноты спокойным тоном, вместо того, чтобы поддержать меня в праведном гневе. — К тому же, может оно и к лучшему. Снайпер нам не помешает. На время.

— Ой, только не клянчи, у тебя уже есть зверушка. Кстати, как там она?

— Он, — поправил лейтенант. — Не лучше всех, это точно. У парня была семья — мать, брат и две сестры. Все погибли, когда пытались защитить свой дом. Малец спасся в лесу, хватило ума. Соображает он вообще отлично. Возраста своего не знает, но, кажется ему около пятнадцати.

— Да ты заливаешь!

— В нашу первую встречу он мне тоже не показался настолько взрослым, наверное, из-за стресса притормаживал. Да, парень и сейчас не всё понимает, но нужно учитывать, что он родился и рос в изоляции. Если ему растолковать, он схватывает на лету.

— Ты так говоришь, будто решил растить его как родного.

— Я подумываю использовать Квазимоду в качестве разведчика.

— Уже и имя дал.

— Имя придумал ты.

— Нет, это был всего лишь оскорбительный ярлык, подчёркивающий физическое уродство. Мне не нравится эта тварь.

— Это я уже понял. И перестань его так называть.

— А то тоже обидишься и уйдёшь?

— Не понимаю, — улыбнулся лейтенант, безуспешно пытаясь скрыть раздражение, — зачем ты постоянно провоцируешь конфликт.

— Нихера я не провоцирую. Всё дело в том, что вокруг меня беспрерывно крутятся недоговороспособные, занудные, упёртые, наглые, с раздутым самомнением, лишённые здравого рассудка типы, одним своим существованием уже создающие невыносимую атмосферу глубокой депрессии. Они повсюду. Летят, как мухи на мёд.

— Мухи летят не на мёд.

— Вот видишь?! Видишь, что ты делаешь прямо сейчас? И это я тут провоцирую конфликт?

— Ладно, понял. Зря мы начали этот разговор.

— Да, лучше заткнись.

К моменту нашего возвращения жизнь в подвале «Дикого Капитализма» только-только начала вырываться из плена Морфея, мучительно и безобразно. Бледный как полотно Станислав сидел на тахте и мычал, обхватив свой тесный череп руками, Ветерок, сложившись пополам над парашей, отторгал туда содержимое пищеварительного тракта. Квазимода тихо притаился в углу, боясь, видимо, нарушить эту идилию.

— Ну хоть у кого-то утро выдалось добрым, — поприветствовал я присутствующих.

— Уже пора? — не оборачиваясь, спросил Ветерок голосом живого мертвеца.

— Да, собирайся. Надо тебя врачу показать.

— Зачем? На органы пустить хотят?

— Идея неплохая, но нет. За ногу твою беспокоюсь, от хромого снайпера проку меньше.

— О чём ты? — оторвался наконец Ветерок от параши и посмотрел на меня красными слезящимися глазами.

— Я передумал.

— То есть как? — перестал Стас мычать и подал более явственные признаки жизни.

— А вот так. Не всё решается деньгами. Есть на этом свете и более важные вещи, человечность, например. Человечнее надо быть, Станислав, милосерднее.

— Что... что за х**ню ты несёшь?

— Не пытайся понять, это не многим дано. Короче, Саня, фортуна снова повернулась к тебе лицом. С этого самого момента зачисляю тебя в наш отряд на место штатного снайпера.

Ветерок сглотнул, поднялся с карачек и, превозмогая боль в купе с рвотными позывами, вытянулся по стойке смирно. Уверен, баловень судьбы щёлкнул бы каблуками, если б мог.

— Я этого не забуду, Кол, — прохрипел он сквозь накатившее чувство безмерной признательности. — Богом клянусь, не забуду.

— Ладно, дружище, — хлопнул я своего бравого солдата по плечу, ощущая затылком осуждающий взгляд Павлова, — как скажешь, только не дыши в мою сторону.

— Да, извини.

— Хватай костыль, пора заняться твоим здоровьем.

Глава 26

Некоторые называют меня психом, опасным шизофреником, маньяком с болезненными садистскими наклонностями. За глаза, конечно, но я-то знаю. А те, кто не называет, либо осторожничают, либо попросту не знакомы со мной. Можно ли винить их за это? Разумеется. Но я не стану, я понимаю, отчего такое происходит. Виной всему — невежество. А винить человека за невежество в мире, где оно является нормой, слишком просто и до пошлости банально. Тем не менее, они неправы. Любой психопат, потрошащий людей, делает это потому, что испытывает непреодолимую тягу к данному процессу, и только. Да, он может утверждать, что его ведёт Сатана, что голоса в голове вещают крайне убедительно, что жертвам так будет лучше, ибо они, его стараниями, отправляются в рай, и прочую хуету. Но истина в том, что это всё — оправдания. Каким бы жестоким мясником ни был этот психопат, он, в глубине своей больной натуры, осознаёт неправильность совершённого, его уродство, грязь и мерзость. Мастурбирует он на разделанные трупы, или рыдает над ними — не важно, психопат всегда является жертвой собственной одержимости и не бывает удовлетворён. Всё его никчёмное существование вращается вокруг этого, он живёт своими жертвами, остальное — тлен. Маньяк — он как дебильный ребёнок, которому дали краски, а тот макает в них шаловливые ручонки и мажет ими по холсту, успокаиваясь на время, но потом видит, что за нелепую мазню сотворил, и впадает в депрессию, пока не получит новые краски взамен испорченных. Но довольно о психах, поговорим теперь обо мне. Ощущаю ли я тягу к физическому уничтожению прямоходящих форм белковой жизни? Постоянно. Получаю ли я удовольствие от процесса? Зачастую. Помню ли я тех, кого убил? Очень немногих. Является ли убийство самодостаточным? Крайне редко. Сожалею ли я о содеянном? Никогда. Я — художник, и творю шедевры. Они редки, но прекрасны, это искусство. В остальное время приходится заниматься ремеслом, лубочными картинками, чтобы свести концы с концами. Может ли художник жалеть о потраченных красках, должен ли задумываться об их судьбе, выдавливая из тюбика на палитру? Вопрос риторический. Никто ведь не называет повара больным ублюдком за то, что он разделывает зверей и превращает их в чудесные блюда. Никто не считает маньяком столяра за срубленные распиленные деревья. Разве же это справедливо — клеймить меня унизительными эпитетами, лишь за то, что не зарыл в землю дарованный свыше талант? Откуда столько нетерпимости и злобы? Люди так жестоки...

— Целую неделю?! — не на шутку возмутил меня медик своим диагнозом.

— Быть может, дней пять, но не меньше, — закончил старый шарлатан с перевязкой. — Ноге нужен покой.

— А кому он не нужен?

— Я обычно сидя работаю, — попытался Ветерок реабилитироваться. — До позиции доковыляю как-нибудь.

— А что если её отрезать? — предложил я альтернативный вариант лечения. — От культи меньше хлопот.

— Могу предложить временный протез, — поднялся медик, игнорируя озвученный мною прорывной метод терапии, и достал из шкафа видавшую виды деревяшку с ремнями. — Крепится на колено, и руки свободны.

— Сколько? — с тяжёлым сердцем прикинул я в уме общую сумму.

— Восемь серебром.

— Пять.

— Нет, восемь.

— Шесть, и по рукам.

— Восемь.

— Ладно, уболтал, семь так семь.

— Я сказал — восемь.

— Господи-боже, кто учил тебя торговаться? — отсчитал я монеты и положил на стол. — Запрягай.

Вымогатель от медицины согнул Ветерку ногу и, подсунув под колено протез, притянул его ремнями к бренной плоти:

— Не туго? Пройдитесь.

Ветерок потоптался на месте, примеряясь к новой конечности, и весьма резво промаршировал туда-сюда по кабинету:

— Как родная, доктор, — расплылся инвалид в улыбке, абсолютно не отягощая себя переживаниями о моих финансах. — Спасибо вам огромное!

— Вот и славно, — сгрёб прохиндей монеты со стола. — Не забывайте менять бинты.

— О! — развёл руками Стас, встречающий нас на пару с лейтенантом у крыльца, когда деревянная нога застучала по ступеням. — Тебе прямая дорога на паперть, состояние сколотишь.

— Да, видок жалкий, — согласился Павлов. — Надо хоть штаны драные сменить.

— И берцы не помешают, — раскатал губу Саня, — а то сапог при ходьбе сваливается.

— А пинджак бархатный тебе не справить? — поинтересовался я возможными предпочтениями колченогого франта.

— Да это ж так, к слову пришлось, — смутился тот.

— Ладно, пора проведать нашего железного друга. Жутко интересно, что за работы там обошлись в целый «Корд».

Мастерская располагалась в пяти минутах ходьбы от стадиона и облюбовала старую пожарную часть — колоритное здание с тремя арочными гаражными воротами и небольшой каланчой из красного, потемневшего от времени и грязи кирпича. Запах бензина и машинного масла сигнализировал о верном выборе курса лучше всяких вывесок и указателей. Ну, сейчас мы узнаем, как выглядит существо, берущее за несложный ремонт «Кордами». Удивлюсь, если не увижу рогов, или хотя бы трёх шестёрок за ухом.

— Хозяева! — ударил я несколько раз кулаком в низкую дверцу на одной из створок ворот, отчего вся конструкция заходила ходуном, звеня металлическими деталями, неплотно прилегающими к рассохшимся доскам. — Открывайте, мы за ЗиЛом! Оглохли что ли?!

— Ты не думаешь, — скорчил недовольную рожу Павлов, — что стоит проявлять чуть меньше агрессии при контакте с незнакомыми людьми, которые не сделали тебе ничего плохого?

— Нет. Ёбаный в рот! Мне что, дверь выломать?!

В ответ на мой уточняющий вопрос изнутри донеслось шебуршание, и нетвёрдый голос с хрипотцой ответил:

— Кхе-кхе... Выламывать-то без надобности, тут я. А в чём дело? Что с машиной не так? И кто спрашивает?

— Он издевается? — поинтересовался я у лейтенанта.

— У машины был пробит радиатор, порван ремень вентилятора, разбиты стёкла. А спрашивают те, кто заплатил тебе «Кордом» за ремонт, — включился в сложный переговорный процесс Павлов, и это принесло свои плоды.

Дверца со скипом отворилась, и на фоне полутёмных внутренностей гаража показалась чумазая бородатая харя в слесарных очках на лбу, служащих поддержкой седым патлам норовящим закрыть щурящиеся толи от света, толи он избыточной хитрожопости глаза.

— Ну, узнал? — спросил Павлов, спустя десять секунд игры в гляделки.

— А! — будто вышел из анабиоза механик и, убрав руку от сердца, призывно замахал ею, направившись внутрь своей тёмной дурно пахнущей берлоги. — Заходите-заходите живее. И дверь затворите! Да, а то тепло... тепло-то утекает. Холодища такая нынче, угля не напасёшься. Утром девка ваша приходила, хотела машину забрать, так она ещё не готова была.

— Вот же сука, — усмехнулся Станислав.

— Да как нам успеть-то?! — всплеснул руками механик, после чего снова схватился за сердце. — И так всю ночь вкалывали без продыху. Договорились ведь на после обеда.

— Не кипишуй, — ободряюще хлопнул я седого по плечу. — Он не про тебя. Хотя... Цену ты, старый, заломил конскую.

— Так ведь по работе и цена.

Изнутри помещение гаража выглядело куда просторнее, нежели снаружи. Разделённое поддерживающими высокий потолок колоннами, оно тянулось на добрых два десятка метров, а в ширину занимало не меньше семи. Большая печь-буржуйка потрескивала возле забитого досками и фанерой бокового окна, несколько керосиновых ламп, расставленных и развешанных в хаотичном порядке, скупо освещали внутреннее убранство, состоящее из металлических шкафов, ящиков, верстаков, слесарных станков и стеллажей с инструментами. Дочерна запачканный бетонный пол проваливался двумя похожими на свежевырытые могилы смотровыми ямами, третью было не разглядеть, потому как над ней стоял грузовик, и я не сразу признал в нём наш ЗиЛ.

— Это что за...? — подошёл я ближе и только сейчас заметил шебаршащиеся под днищем руки.

Худосочный парнишка в засаленном комбинезоне вылез из ямы, сунул гаечный ключ в карман и обтёр ладони подобранной с пола ветошью:

— Здрасьте, — кивнул он учтиво. — Ваша машина?

— Не уверен, — пригляделся я к новым обводам кабины, лишившимся прежней элегантности.

— Ну да, пришлось кое-что переделать, — развернулся пацан лицом к угловатому монстру и почесал взъерошенный затылок. — Глядите, — указал он на то место, где раньше было лобовое стекло, — тут сталь семь миллиметров. Под большим углом поставил. Видите, как под крышу заходит? Рикошеты давать будет хорошо, если с земли в лоб лупят из стрелковки некрупной. От лобовухи мало что осталось, а новую не найти. Но я сумел выкроить куски из уцелевшего. Водителю смотровую щель побольше вырезал, дорогу без проблем видать, уплотнил всё, чтоб не продувало. А пассажиру бойницу ещё сделал, и по сторонам тоже, — отодвинул он прямоугольную заслонку под смотровой щелью на стальном листе, заменившем боковое стекло. — Сейчас все круглые вырезают, но по мне так неудобные они, ствол толком не развернёшь, а тут под любым углом стрелять можно и высоты для прицельных достаточно. Да и задвижка надёжнее, чем кругляшёк на соплях. Дверцы теперь толстые, можно не бояться, что жопу прострелят. Передок тоже укрепил, — подошёл он к обновлённой решётке радиатора и провёл сверху вниз гаечным ключом по её стоящим под углом в сорок пять градусов рёбрам, отчего те издали жутковатый звук. — Пулю, даже если не остановит, разобьёт и замедлит точно. Ну и таранить если кого надумаете — переживаний меньше. Но самая главная штука у нас вот где! — гордо вскинув голову, проследовал рукастый мальчонка к кузову и, запрыгнув в оный, ловким движением сорвал брезент, укрывающий возвышающуюся позади кабины конструкцию. — Как вам?

— Ого! — дал свою экспертную оценку Стас.

— Нравится?

— Ну-ка посторонись, — залез он в кузов и приложился к водружённому на станок-столб «Корду».

— Пулемёт на все триста шестьдесят градусов свободно вращается, попробуйте. Впереди, конечно, будет мёртвая зона из-за кабины, но тут уж ничего не поделать. Если только совсем высоко поднимать.

— Не нужно, — описал Станислав круг стволом вокруг оси. — Цели по большей части с флангов возникают, и позади. Ты глянь! Его даже как зенитку использовать можно.

— Ход позволяет, — кивнул мальчонка. — А зачем?

— На всякий случай. И щиток противопульный грамотно сделал, — постучал Стас по гнутому листу стали, приваренному к лафету и закрывающему стрелка от колена до плеча. — Борта, смотрю, тоже укреплены.

— Не по всей длине, только в радиусе вращения. Баки ещё армировал. Ну и каркас сделал, чтоб укрыться. Брезент сверху накидываете, и типа полукунга получается.

— Молодец-молодец, — приговаривал Стас, любовно поглаживая левой ладонью трубу приклада, после чего дёрнул ручку досылателя и, развернув пулемёт дулом в мою сторону, нажал спуск. — Мне нравится.

— Ну, это самое главное, — не сдержал я счастливой улыбки, воодушевлённый положительными эмоциями дорогого соратника. — Ради такого и «Корда» не жалко. Поломки-то устранили?

— Само собой, — пожал плечами мальчонка.

— Нам бы ещё баки наполнить и в бочку пятьдесят литров. Есть у вас?

— Как не быть, — блеснул металлическими зубами седой, явно подсчитав в своём алчном уме наклёвывающийся барыш. — Но солярочка — удовольствие не дешёвое.

— Давай уже, режь по живому.

— Два бака по сто семьдесят плюс пятьдесят... Выходит двести шестьдесят серебром.

— Да ты охуел!

— Почему охуел? Три литра за две монеты, триста девяносто литров, вот и считайте.

— Да у вас водка дешевле!

— Может и так, только на водке далеко не уедешь, — покрякал седой, весьма довольный своим остроумием. — К тому же спрос велик, сами, небось, разумеете. Не сегодня-завтра последнее откачаем, а следующий бензовоз с востока ещё дождаться надобно. И, скажу сразу — стволами не возьму. Если только второй «Корд»...

Страницы: «« « ... 910111213141516 » ... »»