Еда и патроны. Прежде, чем умереть Мичурин Артем

Глава 31

Переговоры без оружия — что музыка без инструментов. Стрельба и трупы — аперитив перед основным блюдом, только после них и стоит садиться за стол. В коммерции с той же целью используют финансовое давление, угрозы, захват заложников... Но у нас тут не базар, у нас большая политика, поэтому только стрельба, только трупы, всё по классике. А какая основная цель переговоров? Конечно же — наебать оппонента или принудить к принятию невыгодного для него решения. Если обе стороны остались довольны исходом переговоров, значит, кто-то из них — идиот. Ну а если оба — искушённые дипломаты, то, скорее всего, победителем выйдет тот, чья заинтересованность в самих переговорах ниже. Он попросту может позволить себе чаще говорить «нет», вынуждая противную сторону идти на уступки. Но мало знать хрестоматийные истины, нужен талант для умелого применения их на практике. И, говоря откровенно, таковым я похвастать никогда не мог. Дело тут не в ораторском искусстве или психологии, мне просто не хватало терпения. Первое время я честно пытался, торговался, выбивая себе выгодные условия, но по факту всегда получал меньше, чем хотел, либо и вовсе лишался потенциального работодателя по причине его безвременной кончины. Продавать смерть конечному покупателю — это совсем не то же самое, что продавать заказчику услуги её официального представителя. Поэтому в итоге я выработал простую и эффективную тактику — озвучиваешь цену, при первых попытках клиента торговаться разворачиваешься к нему спиной и двигаешь в сторону выходу. Один умный человек сказал: «Условия сделки редко ухудшаются, когда покидаешь стол переговоров», и он чертовски прав. Другое дело, что покинуть стол сейчас никак не выйдет.

— Переговоры буду вести я! — протиснулся лейтенант в щель между кабиной и соседним металлоломом, в который упёрлась приоткрытая дверца. — Кол, ты слышишь?

— Да пожалуйста, — изобразил я лёгкую обиду, хотя на самом деле выдохнул с облегчением. — На обе почки не соглашайся, оставь нам хотя бы по одной.

— Очень смешно, — кряхтя, вскарабкался он в кузов и заорал, сложив ладони рупором: — С вами говорит командир группы! Предлагаю встретиться на нашей территории и обсудить условия мира!

О, возможно, я был слишком строг, когда отказал себе в талантах переговорщика. После лейтенантской речи даже осторожный Ветерок прыснул со смеху.

— Какого хуя ты несёшь? — утёр я слюну с подбородка.

— Заткнись.

— Может, отправим ему бутылку вина и надушенное письмо с заверениями в нашей вечной дружбе?

— Я хочу договориться, а не увязнуть тут на сутки, а то и больше.

— У них нет суток. Следующий обоз они не сдюжат. А будешь так расшаркиваться — тебя на хую повертят.

— Я не расшаркивался.

— Почти отсосал, — любезно уточнил Станислав. — Для этих ребят вежливость равна слабости.

— Хочешь сам договариваться? — надул щёки лейтенант.

— Я мог бы.

— Тащи свою жопу сюда!!! — получил, наконец, Павлов, ответную дипломатическую ноту. — Вы не в том положении чтобы выёбываться!!!

— Вот видишь, — принял Стас сочувственно-укоряющее выражение лица. — Ну что, беру слово?

Павлов фыркнул и дал отмашку.

— Слушай меня очень внимательно, — приступил Станислав, — потому что скоро я устану орать и снова начну убивать вас!!! Мы проедем, так или иначе!!! Вопрос только в количестве трупов с вашей стороны!!! Можем добавить их, а можем остановиться на достигнутом!!! Но не даром!!! Ты слушаешь?!!

— Не борзей!!! У нас хватит сил вас выбить!!!

— И сколько людей ты готов на это положить?!! А времени?!! Подождём следующей колонны?!!

— Почему бы и нет?!!

— Мы оба знаем, что вас мало!!! Хочешь лишиться добычи?!! А орлы твои хотят?!! Может, мне поговорить с кем-то более вменяемым?!!

— Хорошо, мы обсудим условия!!! — проорал наш оппонент после некоторой паузы.

— Чудесно!!! Ждём!!!

— Нам нужен заложник!!!

— Коммерция, — усмехнулся я.

— Кто пойдёт? — спросил лейтенант, обведя всех взглядом, и остановил его на Ветерке.

— Меня не возьмут, — поморщился тот. — Кажется, я знаю, чья это банда, и они меня знают. Да и нога... Короче, заложник из меня херовый, таким медяк за пучок цена. Извините.

— Сам пойду, — отложил я ВСС и пистолет.

— Уверен? — заботливо поинтересовался Павлов.

— А есть варианты? Да не волнуйся, посидим с ребятами, перетрём за жизнь, пока старшие решают. Давай, Станислав, командуй обменом.

— Будет заложник!!! — проорал тот. — Выходи в зону прямой видимости, и мы его отправим!!!

— Лады!!!

По ту сторону фронтира робко показались несколько силуэтов, блеснула оптика.

— Не нравится мне это, — пристроился лейтенант у борта со своим карабином. — А что, если не того пошлют? Их больше, им можно в размен идти.

— Не паникуй, — присмотрелся я к своему будущему маршруту, отмечая возможные укрытия на случай дипломатических неурядиц. — И вообще поаккуратнее тут, а то спровоцируете новый виток эскалации.

— Чего? — спросил Ветерок, не отрываясь от прицела.

— Эскалации. Это когда ты с усёру стрельнул, а меня замочили. Понятно?

— Ага, я только в ответ если что.

— Вон он, — прищурился Павлов, — выходит. Кол, давай. И держи там себя в руках.

— Обижаешь, — перемахнул я через борт. — Буду паинькой. Вы только не забудьте про меня на радостях.

Путь был неблизкий — с полсотни метров — и пройти его предстояло не торопясь, легко да плавно, аки лебедь белая по глади озера, чтобы ни у кого по обе стороны ничего не дрогнуло. Мой визави это тоже понимал, и шагал прогулочной походкой, всё более замедляющейся по мере нашего сближения. Рослый крепкий мужик с бритой на лысо головой и запущенной бородищей, торчащей во все стороны, будто старая метла — он смотрел на меня не отрываясь и сильно нервничал, судя по часто вздымающейся груди.

— Как жизнь? — поравнялся я с ним, и получил в спину:

— х**ня.

Тезисы верные, баритон вроде тоже правильной тональности, надежда на продолжение двустороннего диалога имеется.

Позиции противоборствующей стороны медленно, но верно приближались. Среди дымящихся изорванных пулями железяк замельтешили фигуры.

— Руки! — донеслось откуда-то из-под колёс.

— Вот они, — продемонстрировал я свои неотягощённые лишним грузом конечности.

— Повернись!

— Нечё так, да? — эффектно крутанулся я на месте. — Любишь брутальных мужиков?

— Сейчас допиздишся. Двигай сюда.

За автобаррикадами меня ожидали семеро головорезов, ещё двоих я заприметил чуть поодаль, на огневых позициях, и ещё троих — частично фрагментированных — в братской могилке под соседним грузовиком.

— Девять? Сука, а ерепенились, будто тут дивизия.

— Не борзей, — придвинулся ко мне из кольца окружения долговязый хлыщ с заплетёнными в косу волосами, и бесцеремонно экспроприировал Гербер. — Это чё такое? Хе, а на целый лавэ не хватило?

— Если б у меня был целый, мы с вами оказались бы в неравных условиях, а я являюсь редчайшим обладателем обострённого чувства справедливости.

— Ты забавный, — швырнул он сломанный Марк II через плечо, и вынул из нейлоновых ножен внушительной длины клинок с потёртым чёрным покрытием. — А такой видал когда-нибудь? — поднёс лесной найфоман игольчато острый кончик к моему носу.

— Экстрема Ратио, — пригляделся я. — АДРА Оперативо?

— Чё? — немного сконфузился найфоман. — Да я не ебу как там... адра-хуядра, блядь.

— Это он, точно, — подтвердил я, убедившись. — Хороший кинжал. Но всё же не лишён одного серьёзного изъяна.

— Какого? — сплюнул долговязый сквозь щербатые зубы.

— Вот смотри, на рукояти. Да-да, здесь, — указал я на грязные мозолистые пальцы, — видишь, какой-то долбоёб. А окажись тут нормальный пользователь, цены бы такому кинжалу не было.

Мой малограмотный друг резко изменился в лице, растеряв былое радушие, и прижал кончик клинка к моему нижнему веку:

— Думаешь, раз ты в заложниках, а наш старший у вас, так тебе всё до пизды?

— Языком хоть х** оближи, а рукам воли не давай, — напомнил я основной принцип дипломатии.

— А то что? — чуть сильнее надавил долговязый на веко, и по щеке заструилось тепло, а где-то в глубине недовольно заворчал потревоженный раж.

— А то наша только-только завязавшаяся и такая зыбкая дружба не выдержит испытания. Или ты своему командиру зла желаешь?

— Коса, остынь, — подключился к нашей интеллигентной беседе дед, похожий на доброго и незаслуженно побитого жизнью лесовика. — Тихой же тебе ясно сказал.

— Защищаешь? — зыркнул на не него изъян. — Только что по Коляну нюни распускал, а теперь этого защищаешь, да?! Короткая же у тебя память.

— Ты за память мою не переживай, лучше о себе подумай. За тобою и без того уже косяков немеряно.

— А ты, оказывается, озорник, — улыбнулся я добродушно, но, по-видимому, Косе так не показалось, и он решил загнать кончик клинка чуть поглубже, в глазное яблоко.

Я готов многим пожертвовать ради мира во всём мире, но только не собственным здоровьем... а также деньгами, вещами, привычками, временем и усилиями, превышающими шевеление мизинцем.

Резко отклонившись назад, я спас глаз, но бровь уберечь не смог. Боль обострила чувства, а всё дальнейшее произошло на чистом автомате. Секунда, может две, и единственный изъян кинжала был устранён, переместившись с рукояти на клинок. Теперь мои пальцы сжимали приятно липнущий к коже форпрен, а восемнадцатисантиметровая полоса стали на две трети погрузилась в мякотку подъязычной области самонадеянного озорника, проткнула язык, и остановилась в глубине верхнего нёба.

— Тщ-щ-щ, — приложил я палец к губам, глядя в направленные на меня стволы. — Самооборона, чистая самооборона. Вы же сами всё видели. Эй, давай-ка не балуй, — забрал я ПМ из расстёгнутой озорными ручонками кобуры, и снял с поникшего плеча АКСУ. — Ещё поранишь кого-нибудь.

— А ну отпусти его, — тряхнул СКСом дед-лесовик.

— Не могу.

— Это почему ещё?

— Он неадекватный. Как только сниму с пера, он же сразу чего-нибудь отчебучит, и все наши дипломатические достижения пойдут прахом.

— Отпусти, сказал, — не подействовали на деда мои аргументы. — Живо, а не то башку прострелю.

— И что тогда будет? Ну, подумай. Ты стрельнешь, они стрельнут, все начнут стрелять, погибнет много хороших людей, и всё из-за одного долбаёба, не умеющего держать руки при себе. Ты, в самом деле, этого хочешь?

Коса попытался сказать что-то в свою защиту, но пришпиленный к нёбу язык плохо слушался. Из наполненного кровью рта полилось, согревая мои замёрзшие пальцы.

— Нельзя так, — помотал башкой дед. — Он же кровью истечёт.

И в самом деле, Косе заметно поплохело, глаза начали закатываться, а кожа лица обрела нездоровую бледность.

— Ничего, переживёт, — соврал я. — Если выну, будет только хуже.

Двое крайних в разомкнутом круге начали медленно передвигаться мне за спину.

— Сынок, — зашёл дед с козырей, — я тебя по-хорошему прошу, отпусти его. Иначе, богом клянусь, выстрелю.

— Ладно, — пожал я плечами и вынул клинок из Косы.

Тот захрипел, бухнулся на колени и попытался зажать рану, но кровь хлестала промеж пальцев, стремительно покидая прохудившийся организм.

— Должно быть, промазал немного, — сделалось мне как-то неловко. — Баланс непривычный, — взвесил я кинжал, будто оправдываясь, чего сам от себя не ожидал.

Коса тем временем завалился набок и принялся пускать пузыри в ширящейся красной луже.

— Он умирает, — блеснул неслыханной прозорливостью один из моих угнетателей. — Эта мразь его убила!

Запах крови защекотал ноздри. Колючий озноб прокатился по телу.

— Не суети, — отступил дед-лесовик, продолжая держать меня на прицеле, как и остальные пятеро. — Сынок, положи волыны на землю. Положи их. Медленно.

Ме-е-едле-е-енно-о-о.

Щелчок УСМа за спиной дал сигнал на старт. Резко вниз. Три горячих трассы над головой. Хруст пробитого клинком колена. Зарождающийся крик. Хлопок ПМа, ещё, ещё, ещё. Мой палец жмёт на спуск снова и снова, после томительного ожидания, когда эта чёртова пружина вернёт затвор на место. Слишком медленно. Приятная тяжесть кинжала в правой руке намекает: «можно и побыстрее». Холодная сталь — продолжение меня — погружается в мясо. Раз-раз-раз. Быстро. Так быстро, что сердце не успевает выплюнуть кровь. Пах, локоть, шея, колено, печень, висок... Горячий воздух дрожит, разрываемый пулями. Во все стороны. Несколько криков сливаются в один утробный вой. Крохотный пятачок посреди дороги охвачен бурей хаоса, ужаса, безумия, и я в её глазу.

Шесть тел всё ещё стоят, когда клинок выходит из своей последней жертвы, и кровь срывается с гладкого металла, будто масло со стекла. Алые капли опускаются как снег в пороховом тумане. Раж отступает, и мир снова обретает вес. Тела тяжело оседают на землю. Некоторые ещё трясутся в агонии, хрипят. Но они уже мертвы, просто... смерть чуть отстаёт от меня.

— Не против? — отцепил я с Косы ножны, и примерил себе на правое бедро. — Красота.

За время моего тесного общения с шестью воинами дороги, парочка стрелков на огневом рубеже успела обзавестись новыми отверстиями и оставила позиции по причине ухудшившегося здоровья. А со стороны родного ЗиЛа доносился надрывный вопль, полный тревоги и отчаяния:

— Ко-о-ол!!! Ко-о-ол, ты живой?!!

— Порядок!!! — заорал я в ответ и поморщился от резанувшей по глазам мигрени. — Я иду!!! Не стреляйте!!!

Чёртово похмелье. С каждым разом всё хуже.

Стас и Ветерок вели неусыпное наблюдение за вражескими позициями, Павлов стоял, приставив ствол своего «Скаута» к башке главаря.

— Цел? — проявил трогательную заботу лейтенант, когда я заполз в кузов и привалился к борту.

— Бывало и целее.

— Чё за х**ня случилась? — поинтересовался Станислав, не отрываясь от прицела своей новой пассии.

— х**ня... — повторил я, впав в постражевую меланхолию. — Это жизнь, дружище. Вся наша жизнь... Можете расслабиться, больше никого не осталось.

— Как? — выдохнул главарь, будто его только что жёстко наебали.

— х**ня случилась. Ты же слышал. Про упакованных ребят на крутых серых тачках знаешь что-нибудь?

— Про кого?

— Господи, как тошно... Тихой, так звать?

— Да.

— Тихой, пять минут назад ты был старшим хоть и говённой, но банды. Теперь ты просто язык. Начинай работать, не действуй на нервы.

— Но, — обмяк он, и заблестел глазёнками, будто бородатый младенец, — что за ребята? Какие тачки?

— Не знаешь?

— Не знаю, — помотал он головой, чуть не плача.

— Тогда нах** ты нужен?

ПМ хлопнул, и во лбу Тихого появилось аккуратное отверстие.

— Грузите хабар. Ветерок.

— Да.

— Найди выпить.

Глава 32

Раж. Наверное, не будь его, не было бы и меня. Не знаю, откуда он берётся, не знаю, что есть во мне такого, чего нет в других. Это данность, с которой я вырос и живу. Кому быть за него благодарным — матушке-природе или генетикам Железного Легиона? Я не знаю. Возможно, виной всему случайность — грязная чашка Петри, похмелье лаборанта, выброс плазмы в солнечной короне. Так или иначе, раж во мне, и с этим ничего не поделаешь. Иногда я считаю его даром, иногда — проклятием. Иногда убеждаю себя, что контролирую стихию, иногда стихия убеждает меня в обратном. Он забрал десятки жизней и заберёт ещё. Но чем дальше, тем яснее я понимаю — последней из них будет моя.

— Последствия форсажа? — поморщился Павлов сочувственно.

— Форсаж... — попробовал я на вкус новое определение комплексного изнасилования организма и лёг на пол кузова, надеясь, что это поможет голове не взорваться. — Хм, забавно.

— Что ты чувствуешь? — присел лейтенант рядом.

— Бывал внутри работающей камнедробилки?

— Херово, должно быть. Голова трещит, все мышцы ноют?

— Мне кажется, или этот разговор в самом деле доставляет тебе удовольствие?

— Нет, конечно, — потрепал лейтенант по голове ищущего ласки Квазимоду. — Просто интересно, во что оно обходится.

— Тебе не по карману. И, знаешь, твой бубнёж мне отнюдь не помогает.

— Нашёл! — донёсся снаружи радостный возглас Ветерка, а затем и сам он появился в кузове, стуча костылём и победно тряся бутылкой с коричневатой жидкостью. — Во! Там этого добра четыре ящика целых! И в побитых ещё набрать можно!

— А вот это должно помочь, — приподнялся я на локтях и откупорил сосуд с зелёным змием. — Сам-то пробовал?

— Хлебнул чутка, — ухмыльнулся Ветерок в свойственной себе придурковатой манере.

Скользкий же тип. С ним надо аккуратнее.

— Хлебни ещё, — протянул я ему бутылку. — Сегодня заслужил.

Саня шмыгнул носом и, приложившись, сделал три внушительных глотка, после чего довольно крякнул и занюхал рукавом:

— Хороша, зараза. Дубом отдаёт.

— Да ты ценитель, — забрал я бутылку, обтёр горлышко и залил изрядную долю содержимого себе в глотку.

Коричневая отрава и впрямь оказалась на высоте — крепкая, но мягкая, с приятным терпким послевкусием. Отдышавшись, я незамедлительно повторил приём лекарства, а потом ещё разок, и жизнь начала налаживаться:

— Чёрт подери, — распространилось по страдающему телу приятное онемение. — А за это дерьмо можно немало выручить. Ну, чего встали? Грабь награбленное.

А грабить было что. Отрубленный хвост колонны, как выяснилось, мог похвастать не только малопривлекательным в соотношении вес-цена зерном, хмелем и прочей ерундой низкой степени переработки, но и вполне ликвидными табаком, выделанными кожами, уже упомянутым бухлом и даже партией хирургических инструментов. Довольно скоро мне пришлось потесниться на своей больничной «койке», чтобы уступить место тюкам и ящикам. Но вместимости кузова нашего ЗиЛа всё равно оказалось недостаточно, пришлось разжиться прицепом. Благо — никто из его бывших владельцев не возражал. Старые знакомые — отец и сын из Касимова — на сей раз не дождались божественного покровительства, как, впрочем, и размалёванный крестами «Серафим». Папашу смерть застала за баранкой, одарив десятком пуль, пацан лежал метрах в двадцати, на обочине, со спущенными штанами и проломленной прикладом головой. Но прицеп — хвала Господу — даже не помялся. Помимо осиротевшего груза, нам удалось взять в добрые руки восемь канистр с бензином, целый арсенал огнестрела, около трёх сотен монет серебром, а также изрядное количество драгметалла в виде ювелирки и коронок. Против последнего лейтенант всячески возражал, но по итогам референдума остался в абсолютном меньшинстве и предпочёл сохранять «человеческое достоинство» молча. Именно это он и сказал: «человеческое достоинство»! Иисус-мария-иосиф, да что с ним такое?

Сливки сняты, остальной падалью поживится Нижний Ломов. Сжечь бы всё кхерам, да бензина жалко. Уверен, ещё до темна трупы покидают в канаву у обочины, сняв всё, что снимается, а всё, что худо-бедно может катиться — отбуксируют и разберут. Жизнь идёт своим чередом, рука об руку со смертью.

Следующей остановкой на нашем пути значилась Пенза — большой город, когда-то там проживало полмиллиона человек, сейчас — раз в десять меньше. Как и большинство областных центров, уцелевших в войне, долгое время Пенза жила по принципу спасительного усыхания: перераспределение ресурсов с не жизненно важных сфер хозяйствования на жизненно важные; отказ от лишних социальных обязательств, вроде поддержки нетрудоспособного населения; упразднение старых прав и введение новых повинностей. В то время такой регресс — фактически откат к феодализму — казался единственно возможным вариантом спасения от полного и всепоглощающего пиздеца, шагающего по уничтоженной стране семимильными шагами. Действительно, кому нужна электроника, когда жрать нечего? Кому нужны толстенные кодексы и долгие суды, когда есть перекладина и моток верёвки? Простота есть надёжность, надёжность есть устойчивость, устойчивость есть выживание. Проблема лишь в том, что из феодализма, который так легко построить, чертовски сложно выкарабкаться. Более того — новые феодалы всеми возможными и невозможными средствами будут противодействовать попыткам сделать это, ведь они — главные и единственные выгодоприобретатели искусственной деградации. Из множества промышленных предприятий Пензы теперь работал только «Маяк» — фабрика, производящая бумагу. Остальное либо сгинуло, брошенное, либо было продано на корню, как два завода нефтегазового оборудования, купленные Альметьевском, по слухам, едва ли не за бусы. Крупный промышленный центр стал аграрной провинцией, по сути, перестал существовать. И сделали это не прилетевшие из-за океана боеголовки, не чума, не орда варваров, это сделали глупость и трусость самих пензяков. Многие возразят, мол, трудные времена требуют непопулярных решений. х**ня. Погружение в средневековье — как раз и есть самое популярное решение, наверняка, поддержанное большинством горожан. Потому что у каждого сучьи голодные выблядки дома плачут, а цивилизацию на хлеб не намажешь. Взяться за соху проще, чем пытаться сохранить наследие предков. Прожрать всё легче, чем сберечь и приумножить. Жалкие никчёмные людишки за десяток лет проебали то, что создавалось поколениями. Оправдывать такое заботой о детях — всё равно, что оправдывать ампутацию полученной гематомой. Сейчас потомки этих слабаков способны только грязь пахать, да коров за вымя дёргать, а ведь их прадеды отправляли ракеты в космос.

Границу старого города мы пересекли уже в сумерках. Свернули с М-5 направо и покатили по проспекту Победы... Высший разум, если он существует, мне свидетель — я никогда никого не винил в отсутствии совести, но всему есть предел. Оставлять таблички про «Победу» на многоэтажных надгробиях просранного всего... О, для подобного нужно быть не просто дьявольски саркастичным ублюдком, на подобное могут быть способны только конченые злодеи, от которых даже у меня мурашки по коже. Огромный район, самый густонаселённый когда-то, полностью обезлюдел. Многоквартирные дома, так привлекавшие людей до войны своими удобствами, везде пустели в первую очередь. Стоило только распрощаться с центральным отоплением и водоснабжением, как обитатели бетонных муравейников расползались по частным секторам. Недостатка в таковых Пенза не испытывала, но вместить всех страждущих частники не могли. Говорят, на почве дележа жилплощади в первый год коллапса тут даже случилась небольшая гражданская война, которая здорово помогла оптимизировать население. Теперь облюбованные вороньими стаями многоэтажные коробки разрушались от времени и корней берёз, насеявшихся по балконам, крышам, подъездам...

— Как же больно, — отвёл я взгляд.

— Опять ломает? — перегнулся Павлов через баранку и поводил рукавом по запотевающему стеклу. — Может, врачу покажешься?

— Эту боль не исцелить припарками. Эта боль — моя вечная ноша, крест, возложенный мне на плечи блядским человечеством, терновый венец их скудоумия и малодушия. Посмотри вокруг. Разве достойны они дышать одним воздухом с нами?

— Ты опять за своё.

— Не за своё, за наше. Как ты не понимаешь? Поработить человечество — не выход. Его следует уничтожить и создать заново, с чистого листа, лучшее, прекрасное. Мы станем новыми Адамом и Евой... Не буквально, конечно, расслабься. Мы заселим очищенные от биомусора земли совершенной расой, у которой тяга к созиданию будет в геноме. А следом и сами сгинем более не нужные этому дивному новому миру, но оставившие великое наследие. Как тебе такой манифест?

— Боюсь, народ за тобой не пойдёт.

— А мы заставим. Либо за нами, либо за биомусором. По-моему, так будет честно.

— А, по-моему, идеолог из тебя хреновый. И Железный Легион не собирается никого порабощать, если уж на то пошло. Мы собираемся возглавить людей.

— Пастух тоже возглавляет овец, пока не пришла пора их забивать. Я же не говорю, что надо немедля формировать айнзацкоманды и зачищать города. Нет, нужно действовать хитрее, из тени, чужими руками, постепенно, но методично и неуклонно, плодить сверхлюдей и сокращать поголовье биомусора, пока наша чаша не перевесит их чашу на весах истории, и вот тогда...

— Айнзацкоманды и зачистка городов?

— Ты наконец-то начал меня понимать! Дай поцелую!

— Нет, не начал, — уклонился Павлов от моих объятий. — То, что ты предлагаешь, однажды уже пытались претворить в жизнь. Закончилось там всё херово.

— Если ты про события середины прошлого века, то это сравнение не выдерживает никакой критики. Там по обе стороны были одинаковые людишки, просто, одни возомнили себя лучше других, а в нашей истории расовое превосходство очевидно и научно обосновано. Павлов, ёб твою мать! Само мироздание глядит на наш род с надеждой, нельзя просрать такую возможность, это священный долг перед грядущими поколениями!

— Ты просто издеваешься, да? — с прищуром глянул на меня лейтенант. — Скучно стало, решил языком почесать?

— Я вообще-то про серьёзные вещи говорю. За мамку прости, хоть у тебя её и не было. О, а вот и твой любимый биомусор, — ткнул я пальцем в сторону забрезжившего впереди света.

Октябрьский район остался позади, и улица Луначарского привела нас к КПП возле Большого Сурского моста, соединяющего берега одноимённой реки. Подступы к мосту украшали здоровенные железобетонные блоки, установленные на дороге в шахматном порядке, но с гораздо большими интервалами нежели обычно — в расчёте на длиннющие бензовозы. Малоэтажная застройка по сторонам так же щеголяла облицовкой из этого благородного материала. Представители местного биомусора, облюбовавшие пару сторожевых вышек на въезде — метров в пятнадцать высотой каждая — старательно слепили нас, направленными в лоб прожекторами.

— Не заезжай далеко, — посоветовал я лейтенанту, — тут тормози, сами подойдут.

— А что если не подойдут? — снял Павлов ногу с педали газа.

— Вот тогда и будем думать, что. Тормози, говорю.

ЗиЛ скрипнул колодками и остановился, не доезжая второго преграждающего дорогу блока. Сзади по крыше кабины постучали.

— Проблемы? — раздался встревоженный голос Станислава, как только я отодвинул заслонку.

— Возможно. Будьте наготове.

— У меня полкороба. Так, к сведению.

— А вот и делегация, — кивнул я на возникшие из света четыре фигуры. — Выйду, поговорим... для начала.

Явившаяся из света четвёрка остановилась, не доходя метров десяти, и один из снизошедших прокричал: «Вы на территории города! Без глупостей!».

— Даже не думали глупить! — покинул я кабину и сделал пять шагов вперёд, прикрывая рукой глаза. — Мы мирные торговцы, проделали тяжёлый путь ради вашего прекрасного города и удовлетворения нужд его славных жителей!

— Почему не доехали до КПП?

— Хотели убедиться, что всё в порядке. Времена нынче неспокойные. То тут, то там власть меняется, а чего от новой ждать... — многозначительно пожал я плечами. — К тому же наш водитель затрудняется вести машину вслепую.

— По Карачану одни ехали? — поинтересовался воин света настороженно.

— Нет, за бензовозом, но отстали.

— Бензовоз три часа назад покинул город. Неслабо же вы отстали.

— Пришлось принять бой. Вы же в курсе, что колонну атаковали и рассекли надвое?

— Слышал. И что, вам удалось вырваться из засады?

— Вырваться? Нет. Мы перебили банду.

Четыре силуэта переглянулись и мелко задрожали, разродившись глумливым смехом.

— За идиотов нас держишь? — успокоился, наконец главный.

— И в мыслях не было, ведь у нас с вами диалог, а с идиотами у меня в лучшем случае монологи, и очень короткие. Так что, мы можем проехать?

Четверо снова переглянулись и подошли ближе.

— Что везёте? — спросил главный, лицо которого я, наконец, смог разглядеть — от линии волос, через зашитую левую глазницу, и до самого подбородка физиономию пересекал крайне уродливый шрам, оставшийся, должно быть после очень глубокой раны.

— Всего понемногу, у нас в компании политика минимизации рисков путём расширения ассортимента. Настоящий универмаг на колёсах.

— Взгляну? — вытянул он указующий перст в сторону нашего прицепа.

— Разумеется, — пригласил я его радушным жестом к «прилавку».

— И в самом деле, — присвистнул проверяющий, между делом достав из ящика бутылку. — Что это?

— Спиртное.

— Очевидно, — вытянул он пробку и вкусил аромат, после чего повторил с расстановкой: — Но, что это?

— О, прошу прощения за свою бестактность. Это небольшой презент от нас вашему самоотверженному коллективу стражей законности и порядка в этом бурном море хаоса, с наилучшими пожелания в придачу, конечно же, — приложил я невероятные усилия чтобы улыбнуться.

Проверяющий согласно кивнул, вернул закупоренную бутылку на место и отправился восвояси, бросив через плечо:

— Проследуйте на КПП.

— Как прошло? — спросил Павлов, едва я захлопнул дверцу.