Еда и патроны. Прежде, чем умереть Мичурин Артем

Глава 33

Месть — говорят, её нужно подавать холодной, эдак, мол, эффектнее выйдет. Ну, вроде, смешали тебя с говном, а ты утёрся и пошёл строить изощрённый план восстановления справедливости. И вот строишь ты его, строишь, год строишь, другой... А мудак, тебя с говном мешавший, живёт себе и в ус не дует, уже и думать забыл о том случае. Да и с чего бы ему о нём думать, раз он тебя за грязь подноготную держит, срать ему с высокой колокольни. Но ты не такой, нет, ты хитрый, коварный, терпеливый. Ты положил кучу своего времени, ради того, чтобы в один прекрасный день эффектно и стильно объяснить мудаку, как глубоко тот заблуждался. Это до чего же — сука! — надо быть конченым ничтожеством, чтобы так себя не уважать. Ради кого это всё? Зачем? Хочешь поставить зарвавшуюся мразь на место? Так бери и ставь, любым доступным способом, каким бы грязным, топорным и тупым он ни был. А если мнение мрази тебе настолько важно, что ради него ты строишь хитрые планы, то какая же это месть? Это ебаный эксгибиционизм. И прав был тот мудак, что с говном тебя мешал, большего ты и не заслуживаешь. Так что нах** высокую кухню, моя месть горяча и жрут её с пола.

— Хороший городишко, — скрипнуло что-то у меня в горле. — И люди милые. Задержимся на денёк.

— Брось, Кол, — отвёл Павлов сосредоточенный взгляд от дороги, ведя ЗиЛ по мосту. — Бухло, кожи, бензина немного — оно того не стоит.

— Ты не понимаешь.

— Отлично понимаю. Я и сам бы ему кишки выпустил, но...

— Никаких «но». Это дело принципа.

— У тебя нет принципов.

— Ошибаешься. Я свято верю, что оскорбления — словом или действием — спускать нельзя. Один раз спустишь, и планка самоуважения понизится, потом ещё разок, и ещё... В конечном итоге станешь половой тряпкой и будешь размышлять: «Как же так вышло, что совсем недавно в мою сторону смотреть боялись, а теперь у меня чей-то х** во рту?».

— Но ты уже спускал оскорбления.

— Там все были на взводе, сцепились языками и понеслось. А эта тварь поступала осмысленно, наслаждалась своим мнимым превосходством. Нужно различать. Вот мы едем, а грязный ублюдок сидит сейчас в своей будке, чаёк посасывает, довольный собою, и думает: «Ох, хорошо же я их поимел». Меня поимел! Меня!!!

— Ладно-ладно, я понял.

— Рули давай! Понял он...

Как выяснилось, пока моя выдержка героически противостояла атаке со стороны агрессивного биомусора, лейтенант времени не терял и расспросил его менее агрессивных прихвостней о местных ночлежках. Одна такая располагалась совсем недалеко — на улице Буровой, пересекающей главную магистраль сразу за мостом — и носила загадочное название «От и до». Никаких разъяснений относительно пунктов отправления и назначения вывеска не давала, так что приходилось надеяться на лучшее. Спать там этой ночью мы не планировали — надо было сторожить непосильно нажитое до продажи — но побаловать пищеварительные тракты горячим никто бы не отказался. Да и у разных блюстителей меньше желания докапываться к машинам возле подобных заведений. Мы остановились на заднем дворе и отправились со Станиславом разведывать обстановку.

Начальной точкой путешествия по «От и до», как и следовало ожидать, оказалось питейное заведение — не ресторан, конечно, но вполне опрятный кабачок с налётом провинциального шарма: картинки на стенах, кружевные скатёрки, полочки со всякой фигнёй по периметру — уют за полцены, одним словом. Скучающий метрдотель нехотя поднял взгляд, сидя за стойкой, когда колокольчик на двери мерзким звуком возвестил о нашем появлении.

— Вечер добрый, — поприветствовал я присутствующих в количестве двух голов, включая метрдотеля, и подошёл к стойке. — На четверых пожрать организуешь?

— Запросто, — отложил тот книжку. — Что будете?

— Гречу с мясом, — не раздумывая выпалил Стас. — И супа грибного. И хлеба. С собой.

— У нас машина с товаром во дворе, — пояснил я. — Посторожим ночь, а завтра у тебя отдохнём. Если места есть, конечно.

— Гречка с мясом, суп грибной, на четверых! — без лишних предисловий прокричал метрдотель в окошко, соединяющее зал с кухней.

— Десять минут! — донеслось оттуда.

— Хм, — почесал щёку Стас, — впервые вижу за кабацкой стойкой человека, который делает больше, чем разговаривает.

— Чем платите? — немедля подтвердил тот озвученную характеристику.

— Семёрками.

— Сорок.

— Дороговато для разогретых недоедков, — достал Стас из подсумка магазин на тридцать. — В расчёте?

— Угу, — забрал плату наш немногословный кормилец и тут же приступил к её ревизии.

— Слушай, — облокотился я о стойку с быстро растущей шеренгой патронов, — а что за смурной тип в углу сидит?

— Пётр, — ответил метрдотель, не отвлекаясь от ревизии. — С утра до ночи тут пьёт. Мать у него недавно в бане угорела. После того и запил. А через это с женой поцапался. А та ему со зла возьми да ляпни, что это она дверь в баню доской подоткнула. А он с этим возьми да в милицию заявись — так и так, дескать, укокошила свекровь. Судили, повесили. Одна дочурка у него из всей семьи осталась. Три дня назад в реке нашли, с моста сиганула. А вчера утром пришёл, говорит — собака подохла, в дыру под порогом заползла да дух испустила, теперь полы вскрывать надо. К вечеру, пьяный в говно, вскрывать начал, керосинку разбил — избе пиздец, а с ней и хлев со скотиной погорел. Кое-как пожитки успел вынести. Теперь вот последнее пропивает. Ещё день-два и на паперть.

— Поди ж ты, напасть какая.

— Проклятие, не иначе.

— А знаешь, любезный, принеси-ка нам с Петрушей горячительного пол-литра, и закусить чего-нибудь. Не могу пройти мимо такого горя. Станислав, присоединишься?

— Отчего бы и нет. Две порции с собой, две здесь, — уточнил он заказ, и, прихватив бутылку со стопками, проследовал за мною в очаг безутешности.

— Чего? — без особого радушия встретил нас Пётр за своим столом, но сфокусировав мутный взгляд на сосуде с живительной влагой, вмиг подобрел и даже смахнул рукавом крошки.

— Мои соболезнования, — откупорил я бутылку и плеснул всем по пятьдесят. — Ну, земля пухом.

Петруша залил в себя самогон как воду, и снова наполнил стопки.

— Заезжие... — выговорил он с видимым усилием. — Это хорошо.

— Почему? — усмехнулся Стас.

— Местные со мной не пьют. Пролк... Прокл... ятия, суки, боятся, — осушил Петя стопку и ударил кулаком по столу. — Да и нах** их. Сами-то откуда? — снова налил он себе.

— Отовсюду понемногу, — ответил я, прожевав взятый с тарелки огурец. — Колесим по земле родимой, несём людям радость.

— Хм, — поднял Пётр бровь, — циркачи что ли?

— Зачем циркачи? Барыжем в меру сил.

— А, жалко. Циркачей в детстве видал — дюже понравились. Жонглёры там, акробаты... Машке обещал показать... — Петины губы вдруг скривились и задрожали.

— Ну будет-будет, — потрепал я его по плечу и сунул в пятерню стопку. — Давай, царствие небесное.

— Ей же двенадцать всего было. Жизни не видала, — пустил он слезу. — Ай, пропади оно! — хлопнул Петя рюмашку и утёрся рукавом. — А всё я — дурак. Нахуя, спрашивается, с мусарней связался? Знал же ведь... Ох, ебанат. А они и рады. Им лишь бы вздёрнуть кого. Прости, Света. Прости дурака грешного.

— От этой братии добра не жди — что есть, то есть. У меня самого тут проблемка наметилась с вашими. Одноглазый один, на мосту дежурит — не знаешь, случаем?

— Одноглазый, говоришь? Со шрамом? — шмыгнул носом Петя.

— Через всю рожу.

— Знаю, — покивал Пётр, глядя в дно стопки. — Та ещё сука. Клещ — позывной. Виктор Клещук его звать.

— А живёт где? — спросил я и поймал на себе крайне неодобрительный взгляд Станислава. — Поговорить хочу.

— Да недалеко тут, на Матросова, возле пруда. Хорошо живёт, — оскалился Пётр злобно, — дом двухэтажный с мансардой, жена молодая, две дочки... — после чего снова всхлипнул и потянулся к бутылке.

— Вчетвером живут? — перехватил я вожделенный сосуд.

— Ну да.

— Дорогу покажешь?

— На пару слов, — дёрнул меня Стас за рукав.

— Позже, — вырвался я из цепких пальцев, но этого оказалось недостаточно.

— Ты какого хера творишь? — зашипел мне в ухо наш обладатель высоких моральных принципов. — По пизде всё пустить решил?

— Ты в деле, или нет?

— Даже не думай.

— Тогда расплатись за выпивку, а мы с Петей, — улыбнувшись, взглянул я на собутыльника, огорчённого прерванной дозаправкой, — воздухом подышим. Да, Пётр?

— Чё бы и не подышать? — проворочал тот заплетающимся языком.

— Это глупо, — не унимался Стас. — Ты всех подставишь.

— Скоро вернусь. Готовьтесь выдвигаться. И, — положил я руку Станиславу на плечо, — уедете без меня — будете оглядываться до конца жизни, что, впрочем, не так уж и долго. Давай, Петя, проветрим тебя чуток.

— А как же ужин? — обеспокоился метрдотель, глядя нам в спины.

— Навынос, всё навынос.

За порогом окончательно стемнело. Одинокие звёзды сиротливо выглядывали сквозь прорехи в облаках, на улице ни фонаря. Петя шагал впереди, шлёпая сапогами по едва схватившимся льдом лужам, и бормотал себе под нос:

— Сука, пидоры... Я вам блядь... — потрясал он кулаком перед незримыми для остального мира недругами. — Я устрою. Я вам пидорам покажу Петьку проклятого.

Но ночной морозец мало-помалу выгонял боевой задор из дурной головы, и Пётр начал задаваться неуместными вопросами:

— А о чём с Клещём поговорить-то хотел? — обернулся он, когда показалась первая табличка «ул. Матросова».

— Дела у нас с ним незавершённые.

— Так ведь это... Смена у него, раз ты на кордоне видал. Нету его дома-то сейчас.

— Подожду. Ты себе голову не забивай, дом покажи, а дальше я уж сам. Добро?

— Да мне чего... От меня не убудет, — сделал он поспешный вывод. — Вон он, дом-то этот, — указал Петя на кирпичный двухэтажный коттедж, с мансардой, как обещал. — Ну, я пойду?

— По делам спешишь что ли?

— Да нет, — пожал он плечами и боязливо ощерился.

— Ну а раз так, — приобнял я его, — составь компанию. Жену его знаешь?

— Знакомы шапочно.

— Во, и меня, значит, представишь. Давай так сделаем — постучишься, назовёшь себя. Откроет — хорошо. Не откроет — скажешь, что с Витей на кордоне беда приключилась.

— Что за беда? — втянул Пётр голову в плечи.

— Током его шибануло, хер отнялся. Тебе какая забота? Беда, и всё тут. Понял?

— По-о... Я это, — вытянул Петя трясущуюся руку в противоположном дому направлении, — пойду лучше. Нездоровится мне.

— Да не ссы, — притянул я его за шиворот к двери. — Обещаю быть вежливым. Стучи давай. Я в долгу не останусь.

Посул немного приободрил робкого алкоголика, и подрагивающие пальцы медленно сложились в кулак. Ещё несколько мгновений внутренней борьбы, и костяшки затарабанили в дверь. На стук отреагировали — в доме послышалось шевеление, зажёгся свет на первом этаже, скрипнули половицы.

— Кто там? — донёсся из-за двери нежный женский голос.

Петя молчал, и мне пришлось легонько сунуть ему с ноги в колено, чтобы вывести из прострации.

— А-а... — очень проникновенно взвыл он и снова обрёл дар речи: — Это Пётр. Петя Стеклов.

— Чего тебе?

— На кордоне... Беда случилась.

— С Витей?! — моментально отреагировала барышня, лязгая отпираемыми замками и щеколдами, через секунду дверь была распахнута настежь. — Что с ним?!

Всё, что мне осталось сделать — пропихнуть обоих внутрь семейного гнёздышка и войти следом.

— Тщ-щ-щ, — прислонил я к губам фигуристой брюнетки глушитель. — Закричишь — придётся всех убить. Где дети?

— Наверху. Спят, — согрела прелестница лет тридцати холодную сталь страстным дыханием.

— Боже... — перекрестился Пётр, вжавшись в стену и бочком двинулся к выходу. — Я... Я пойду. Ладно?

— Конечно, — кивнул я. — Одно, последнее, дело к тебе — встань здесь, пожалуйста. Чуть левее.

— Так?

— Идеально, — Пернач дважды хлопнул, и Петя бухнулся на пол с простреленными лёгкими. — Сохраняем спокойствие, — поднял я руки, обращаясь к хрипящему подельнику и зажавшей ладонями собственный рот хозяйке дома. — Всё под контролем, ранения не смертельны. Слышишь, Петя? С этим можно жить. Надо только потерпеть немного и... поползай туда-сюда, будь добр. О, нет, ничего такого, просто, нужно больше крови на полу. Но если тебе тяжело, я могу прострелить ноги.

Петя взвесил все «за» и «против», после чего любезно согласился удовлетворить мою просьбу и, пуская кровавые слюни, принялся натирать собою пол в прихожей.

— Достаточно, — остановил я его, оценив живописные разводы, и присел на корточки возле двери. — Теперь, если не затруднит, отползи чуток подальше, и можешь отдыхать. То, что нужно.

Пернач снова хлопнул, и вошедшая в Петин затылок пуля инкрустировала плинтус фрагментами лобной кости в сером веществе.

— Прошу прощения за беспорядок, — поднялся я и убрал пистолет в кобуру. — Ох уж эти нежданные гости, да? Может, пройдём в комнату?

Хозяйка, всё ещё крепко зажимающая рот ладонями, судорожно закивала и попятилась внутрь дома.

— Присаживайтесь, — указал я на кресло в центре небедно обставленной залы, опустился в такое же напротив и прислонил ВСС к подлокотнику. — Сожалею, что Пётр ушёл, не успев нас представить. Меня зовут Коллекционер, можно просто Кол, я убиваю людей за деньги, иногда даром. А вас как зовут, чем занимаетесь?

— Умоляю, не трогайте девочек.

Вот зачем это? Мы же мило беседовали, я был вежлив, задавал простые вопросы.

— Как. Зовут.

— Люба, Любовь, Клещук, Любовь Сергеевна Клещук, — затараторила мамашка. — А занимаюсь... За домом присматриваю, за детьми, стирка, готовка, ну знаете... — ощерилась она нервно и зажала сложенные ладони коленями.

— Любовь, значит... Красиво, романтично. А дочек?

— Татьяна и Вероника, пять и три года, да, — подалась она вперёд, блестя влажными глазами и комкая подол халата. — Они ни в чём не виноваты, умоляю вас...

— А Виктор?

— Виктор? Что Виктор?

— Почему не спрашиваете, как он? Вы так перепугались, когда услышали про беду на кордоне, а теперь даже не поинтересуетесь.

— Да, — постаралась Люба взять себя в руки, откашлялась и смахнула слёзы. — Что с Виктором?

— Он в полном порядке, несёт службу. Рады за него?

— Да. Да, конечно. Спасибо.

— Ну что вы, мне не сложно. О нём не стоит волноваться. Виктор из той породы людей, которым всё нипочём. Что бы они ни вытворяли, как бы ни бесчинствовали — никаких последствий. Для них, лично. Чего не скажешь об окружающих.

— Нет, пожалуйста... Пожалуйста, — снова покинуло Любу самообладание, она бухнулась на колени и попыталась схватить меня за ноги, от чего я уберёгся лишь вынув пистолет.

— На место.

— Только не девочек, умоляю вас, — с трудом поднялась она с пола на дрожащих ногах и упала в кресло. — Они же совсем маленькие.

— Но я не могу уйти просто так, вы же понимаете.

— Тогда... — всхлипнула Люба и сглотнула подкативший к горлу ком. — Тогда его. Заберите его. Господи... Я не знаю, что вы не поделили, но дети здесь ни при чём.

— Просите убить Виктора?

— Да, — подняла она потупленные глаза и повторила уже более уверенно: — Да, прошу.

— Хм... Во сколько он возвращается?

— В десять, обычно.

— Уже недолго, — сверился я с часами. — Извините меня за бестактность, даже не подумал предложить. А может вы сами хотите...?

Заплаканное Любино лицо, и без того бледное, сделалось почти серым, мнущие халат руки замерли с побелевшими костяшками.

— Да расслабьтесь, — поспешил я разрядить атмосферу. — Шучу. Налить вам чего-нибудь. Вы слишком напряжены, это вредно для здоровья.

— Там, — указала Люба в сторону серванта. — В графине.

Я встал и отошёл за бухлом, наблюдая в отражение застеклённых створок, как милашка пялится на ВСС.

— Коньяк?! — нюхнул я, вынув пробку. — Настоящий?

— Да. Мужу нравится дорогой алкоголь.

— Я заметил. Прошу, — отправился один из двух наполненных стаканов в трясущиеся пальцы, и звякнул, столкнувшись с моим. — За искренние чувства. Ведь без них жизнь стала бы совсем серой. Ну, пейте.

Люба поднесла стакан ко рту, зубы отстучали по хрусталю частую дробь, и янтарная жидкость отправилась в горло.

— Какая милая вещица, — хлебнул я следом и взял возле камина затейливо выкованную увесистую кочергу. — Простите за каламбур, Люба, но... Вы любите своего мужа?

— Да, — ответила она, утерев нос.

— Но любите меньше, чем детей. Так ведь?

— Как и каждая мать.

— А себя? Насколько, по этой трёхбалльной шкале, вы любите себя?

— Я... Я не понимаю.

— Это же очень просто. Дети — три балла. Осталось распределить один и два между вами с Виктором. Ну?

— Разве так можно?

— Почему нет?

— Любовь нельзя мерить баллами.

— И всё же, вы не предложили себя в качестве отступного, а предложили Виктора. По моему опыту обычно предлагают наименее ценное из возможного.

В простимулированном алкоголем мозгу Любы что-то щёлкнуло. Она поставила пустой стакан, поднялась и потянула завязанный бантом пояс. Халат распахнулся и чуть тронутый обретшими твёрдость руками, опустился на пол, скользя по красивой груди и крутым бёдрам.

— А эти отступные сгодятся? — перешагнула Любовь через сброшенную одежду и подошла вплотную ко мне.

Её запах — терпкий, с нотками полыни — защекотал ноздри.

— Девять пятьдесят восемь, — взглянул я на часы. — Так меня ещё никто не оскорблял.

— Пожалуйста, — вцепились её пальцы в разгрузку, тёплое трепещущее тело прижалось к бездушному нейлону. — Если иначе нельзя... пусть он не мучается.

— Этого обещать не могу, — провёл я кочергой по нежной шее. — Но буду стараться. Надеюсь, — приподнял я Любин подбородок, чтобы наши полные страсти взгляды слились воедино, — что и ты постараешься. Ради своих детей. В прихожую, живо.

Давно заметил, что пунктуальность — неотъемлемое качество закоренелых негодяев. Они будто бы так сильно стремятся испортить жизнь всем вокруг, что не желают ни на минуту выбиваться из своего плотного графика. Витя не был исключением.

Наша группа торжественной встречи заняла позиции: Люба — напротив двери, с трудом сдерживающая переполняющие её чувства; я — слева от двери, разминающий плечо перед ответственным ударом.

И вот застучали подошвы по ступеням, лязгнул ключ в замочной скважине, скрипнули петли, хрустнули зубы. Первый удар лёг Виктору аккурат под нос и раздробил верхнюю челюсть. Витюня крякнул и пополз вниз, цепляясь руками за стену.

— Дверь закрой, — попросил я Любу, оттащив дорогого хозяина дома чуть в сторонку. — Как бухлишко, Вить? К романтическому ужину не захватил?

Второй удар пришёлся по правому локтю, когда вражья загребущая рука принялась нащупывать кобуру. Сустав хрустнул, и пальцы обрели покой, чего нельзя сказать о языке. Попытку нарушить вечернюю тишину пришлось пресечь, запихав кочергу хулигану поперёк пасти, надавив — отчего щёки порвались едва не до ушей — и резко крутанув, что привело нижнюю челюсть, относительно остатков верхней, в положение никак не подходящее для раскрытия всей глубины вокальных данных. Осталось поставить жирную точку, и тут кочерга снова не подвела, распоров своим рабочим концов Витину шею от левого уха до правой ключицы. Тот попытался зажать рану, но пальцы буквально провалились в эту херачущую кровью дыру. Голова начала заваливаться набок, а вслед за ней и тело, ещё конвульсивно подёргивающееся, но уже неживое.

Всё действо длилось не больше минуты, но Любе так, видимо, не показалось. Она сидела в углу, поджав ноги к груди, и теребя свой тёмно-каштановый локон, в котором теперь добавилось седины.

— Какой кошмар, — осмотрел я место преступления, положил окровавленную кочергу возле бездыханного тела Пети и достал из кобуры Витин ПМ. — Вы видели, что здесь произошло? Люба, я задал вопрос.

Она подняла свои красные от слёз глаза и кивнула.

— И что же? — уточнил я.

— Петя... Пётр Стеклов. Он ворвался в наш дом, пока Виктор был на дежурстве. Пьяный и очень злой. Он напал, когда я открыла дверь. Попытался изнасиловать меня. Но вернулся Виктор. Они сцепились. Стеклов несколько раз ударил Витю кочергой. А Виктор... Он успел выстрелить в него, и убил.

— Правда, всё так и было?

— Да.

— Встаньте. Посмотрите вправо и постарайтесь не кричать.

Мой кулак врезался Любе в скулу по касательной и оставил яркую ссадину.

— Так я больше верю в нападение. Теперь идите наверх, успокойте детей, сейчас будет шумно.

Люба выбежала в комнату и закрыла дверь, а я произвёл из Витиного пистолета три спасших жизнь жены и дочерей выстрела в сторону пруда, после чего вложил ПМ в левую руку почившего героя и покинул гостеприимный дом.

Как следует получив по ушам от стрельбы в прихожей, я не сразу расслышал шаги за своей спиной, а когда обернулся, мне в лицо уже смотрел ствол...

Глава 34

Его величество случай... Как легко было бы жить на свете без этого говна. Никаких тебе ебучих сюрпризов, никаких форс-мажоров. Сумел выстроить грамотный план, следовал ему пункт за пунктом — молодец, получай заслуженную награду. Не сумел, нарушал — кара не заставит себя ждать. И животворящий процесс естественного отбора сразу пошёл бы как по маслу. Но нет! Надо изгадить красоту холодной логики тупыми случайностями, идиотским стечением — мать его — обстоятельств!!! Блядский вселенский разум, почему ты вечно всё портишь?!

— Какого хера, Стас? Какого хера?!

Мы быстрым шагом удалялись от злополучного дома, рыская глазами по сторонам, скрипя зубами и держа кобуры расстёгнутыми.

— Я не разглядел...

— Она бы и до спуска не дотянулась!

— Не разглядел в темноте.

— Черти тебя что ли за мной послали?! Ты ж отказался, вот сидел бы на жопе ровно, подстраховщик хуев!

— Давай, вали всё на меня, конечно.

— А на кого ещё?!

— Ничего этого не случилось бы, если б ты послушал и не лез своё больное самолюбие тешить! Блядь, мы по уши в говне.

— Не драматизируй. Пока прочухают, сдриснуть успеем. Пиздец... Как можно не понять, что это мелкий ребёнок?

— Я тебе — сука — не мутант, чтобы ночью всё палить! Увидел — валына блестит, и выстрелил. А что мне было делать? Приглядываться? А если бы и разглядел, что бы изменилось? Она тебя видела. Местные всю семейку наизнанку бы вывернули с допросами. Думаешь, девчонка всё по легенде говорить будет? Так что не вали на меня свои косяки!

Тут он прав. Чёртовы дети, так и напрашиваются, как их ни сторонись. Спряталась, паразитка, внизу, а пока мать наверх поднималась, схватила батин пекаль и вперёд. Следом, конечно, Люба прискакала. Ох-ах, пуля в затылок, легенда впизду. Вот что случается, когда пытаешься быть хорошим.

Грузовик ждал на прежнем месте, вокруг тишина, никакого движения поблизости.

— Чисто, — опустил я ствол, и мы с верным напарником пополнили экипаж.

— Ты долго, — не нашёл для меня доброго слова Павлов.

— Пора валить.

— У нас проблемы? — завёл лейтенант машину.