Утопия-авеню Митчелл Дэвид

– Ясно. А правда, что ты из аристократического рода?

– Когда-то мой отец был шестидесятым согласно очередности наследования нидерландского престола, но сейчас уже не в первой сотне: у прямых наследников большое прибавление в семействе.

Остальные слышат об этом впервые.

– А ты мне не говорил, – укоряет Джаспера Дин.

– Об этом речь никогда не заходила.

– Ну да, с чего бы тебе, – ворчит Грифф.

Джаспер пожимает плечами:

– Разве это важно?

Дин с трудом удерживается, чтобы не сказать Эми Боксер «Джаспер у нас всегда такой», но Эми уже спрашивает:

– А ты думаешь о себе как о британце или как о голландце?

– Я об этом вообще не думаю, пока меня не спрашивают.

– И что же ты отвечаешь, когда тебя спрашивают?

– Обычно говорю, что чувствую себя и британцем и голландцем одновременно. Тогда мне возражают, что так не бывает, но я повторяю, что ощущаю себя именно так. И разговор на этом заканчивается.

Эми грызет кончик шариковой ручки:

– А как в школе Епископа Илийского относятся к тому, что их ученик выступал на «Вершине популярности»?

– Понятия не имею. В школе Епископа Илийского нет телевизоров.

– Многие музыканты называют твою игру на гитаре гениальной. Что ты на это скажешь?

– Прежде чем говорить такое обо мне, пусть лучше послушают Хендрикса или Клэптона.

– А ты обрадовался, когда «Темная комната» вошла в верхнюю двадцатку?

«Угу, доползла до шестнадцатого места и камнем ухнула на дно, и никакая „Вершина популярности“ не помогла», – думает Дин.

– Дин и Эльф тоже пишут песни, – напоминает Левон журналистке. – Поэтому «Рай…» – многогранный и разносторонний альбом.

– А какова была реакция вашего лейбла, когда они впервые прослушали все целиком?

Гюнтер Маркс, обрамленный аркой Тауэрского моста за окном, сидел в кабинете и молчал. Шквалистый ветер с дождем баламутили Темзу. Виктор Френч сидел под картиной, усеянной красными и желтыми горошинами. Найджел Хорнер, рекламный агент, сидел рядом с суперсовременным проигрывателем «Грюндиг». Четыре колонки «Бозе» исторгали «Рай – это дорога в Рай». При звуках «Вдребезги» корявый указательный палец Гюнтера едва заметно задергался в такт. Во время фортепьянного соло Эльф в «Мона Лиза поет блюз» Гюнтер Маркс склонил голову набок. Когда закончилась первая сторона, он сделал знак Найджелу перевернуть пластинку. Джасперов «Свадебный гость» и баллада Эльф «Неожиданно» не вызвали в нем никакого отклика. Зазвучало «Пурпурное пламя», и Дин покрылся испариной. Эльф предложила добавить органное соло, в духе Procol Harum, которое очень понравилось Дину. Диггер вставил соло в одну из версий, что удлинило композицию. Для сингла она теперь не годилась, так что у Дина осталось всего два претендента на славу и деньги: «Оставьте упованья» и «Вдребезги». На середине песни Джаспера «Приз» голова Гюнтера легонько закачалась в такт. Дина замутило. «Приз» завершился. Игла звукоснимателя поднялась. «Грюндиг» щелкнул и выключился.

Ни Виктор Френч, ни Найджел Хорнер не собирались выражать своего мнения прежде, чем прозвучит веское слово их начальника. Который молчал так долго, что Дин не выдержал:

– Гюнтер, вам нравится или нет? Или мы тут будем в шарады играть?

Найджел Хорнер и Виктор Френч покривились.

Гюнтер сложил ладони шалашиком.

– «Темная комната» дебютировала успешно. Большинство групп продолжает работать в том направлении, где случился первый успех. Верно?

– Как правило, да, – ответил Виктор Френч.

– Однако же на этой пластинке единственная песня в стиле «Темной комнаты» – это «Темная комната». Такое ощущение, что альбом записывали не одна, а три разные группы.

– А это хорошо или плохо? – спросил Дин.

Гюнтер достал из письменного стола деревянную коробку и открыл ее. Дин заметил, что Виктор Френч и Найджел Хорнер переглянулись. Гюнтер взял из коробки сигару-черуту и обрезал крошечной гильотиной. Дин скрестил ноги.

– К Рождеству «Рай – это дорога в Рай» разойдется по магазинам и наверняка окажется среди сорока лучших в чартах. Молодцы.

Дин облегченно перевел дух.

– Не сомневаюсь, что так и будет, – сказал Левон.

Гюнтер продолжал обрезать сигары.

– Так что мы бросим все силы на рекламу «Рая» и нового сингла. Радио, концерты, интервью в музыкальных изданиях. А теперь давайте закурим. – Он раздал всем по сигаре. – У меня такой обычай. Со времен службы на подлодке.

– А это настоящие кубинские? – спросила Эльф.

– Да, случайно упали за борт, – ответил Гюнтер.

– «Илексу» очень понравился альбом, – говорит Левон, обращаясь к Эми Боксер. – Гюнтер, управляющий директор, слушал песню за песней и объявлял каждую шедевром, а в конце сказал: «Это целый альбом шедевров».

Левон рассказывает так убедительно, что Дин почти верит: именно так все и было.

– А вы не жалеете, что заключили контракт с «Илексом»? Все-таки это довольно рискованно. У них, конечно, внушительный каталог классической музыки, но поп-исполнители вы у них первые.

– У нас были предложения от «И-эм-ай» и «Декки», – говорит Левон, – но мы решили, что будущее за теми лейблами, которые проворнее и прожорливее.

Эми поджимает губы, мол, как скажешь.

– А теперь, Грифф, расскажи о себе, пожалуйста.

Грифф приподнимает ковбойскую шляпу, открывает один глаз:

– Пять пинт у «Ронни Скотта», пара стопок вискаря вдогон, а дальше помню смутно.

– Я уже поняла, что ты – комик в группе. А если серьезно?

Грифф кряхтит, садится на диване, шумно отхлебывает кофе.

– Обычная история ударника. В детстве я, как есть задохлик, не вылезал из Королевской больницы Гулля. Там был детский оркестр. Мне понравились барабаны. Вот после больницы я и стал барабанщиком в школьном духовом оркестре. А потом Уолли Уитби взял меня под крыло.

– Мой отец обожает Уолли Уитби. «Yes, Sir, That’s My Baby»[67].

– С Уолли я объездил весь север Англии. Мы давали концерты в домах отдыха от Саутпорта до Скегнесса. Мне понравилась такая жизнь. Девушки всегда заглядываются на ударника. Уолли и Алексис Корнер – старые приятели, поэтому, когда я приехал в Лондон искать счастья, Алексис подыскивал мне работу в блюзовых и джазовых клубах. Там меня заметил Арчи Киннок, у которого тогда был ансамбль «Блюзовый джаггернаут», который вскоре распался. Потом Арчи собрал «Блюзовый кадиллак» и пригласил туда Джаспера. Ну, мы с ним там недолго пробыли…

– Да, о скандале в баре «Ту-айз» уже ходят легенды, – говорит Эми. – А девушки по-прежнему на тебя заглядываются?

– Про девушек ты лучше Дина поспрашивай, любопытная ты наша, – ворчит Грифф и снова укладывается на диван. – Не зря же его прозвали Грейвзендским кобелиной. Срамота!

– Скоро его будут называть Грейвзендским трубадуром, – говорит Левон. – За «Оставьте упованья». Между прочим, сингл вышел сегодня. Это песня Дина.

– Мммм… – Эми Боксер дописывает рассказ Гриффа, переводит взгляд на Дина.

В ней есть что-то дерзкое и вызывающее. Джуд совсем не такая. Джуд милая, ласковая и верная. Если бы Дин остался в Грейвзенде, то связал бы жизнь именно с такой девушкой, как Джуд. «Но слава изменяет правила игры. Журналисты „Мелоди мейкер“ это понимают, а парикмахерши из Брайтона – нет».

– Итак, «Оставьте упованья», – говорит Эми Боксер. – Очень рисковый выбор для второго сингла.

– Почему вы так считаете, мисс Боксер?

Ехидная улыбочка.

– Зови меня Эми. А на «вы» обращайся к моей маме. Так вот, «Оставьте упованья» – стандартная ритм-энд-блюзовая композиция, без психоделических прибамбасов.

– Ничего стандартного в ней нет. Зато есть два хука, в строфе и в припеве. И вот эти самые крючки, мелодические и ритмические, крепко-накрепко цепляют слушателя и не отпускают.

– Значит, песня хороша, потому что в ней есть хук?

Вместо ответа Дин дум-дум-думкает знаменитую фразу из «You Really Got Me»[68] группы The Kinks до тех пор, пока Грифф не называет песню. Потом Грифф бам-бам-бамкает другую песню, выстукивая ритм на воображаемых барабанах.

– «Taxman»[69] с альбома «Revolver», – чуть помедлив, отвечает Джаспер и в свою очередь ля-ля-лякает три строки задуманной им песни.

Эльф добавляет к ним четвертую, отгадав «Hound Dog»[70], и замечает:

– Только у тебя это больше похоже на тему из фильма «Рожденная свободной».

– Судя по всему, вы часто развлекаетесь этой игрой, – говорит Эми.

– После успеха «Темной комнаты» мы выступаем больше и много времени проводим в поездках на Зверюге. Это наш микроавтобус. Надо же как-то развеяться, вот мы и играем.

– Ну, Дин вообще большой мастак цеплять рыбку на крючок, – говорит Грифф Эми. – Особенно в мужском туалете на Сохо-Сквер.

– Разумеется, Грифф снова шутит, – замечает Левон.

Эми что-то записывает.

– Фанатам «Темной комнаты» «Оставьте упованья» наверняка покажутся неожиданным выбором для сингла, – поясняет она. – Попробуйте представить себе их реакцию. Разумеется, их это озадачит.

– А в «Сержанте Пеппере» индийская композиция Харрисона стоит перед «When I’m Sixty Four». И ситар сменяется гобоем… на раз! – Дин щелкает пальцами. – И это никого не озадачивает. Наоборот, все думают: «Вот здорово!»

Эми Боксер не считает эти доводы убедительными.

– Да, но ни та ни другая песня не выходили синглами. Так кто же выбрал «Оставьте упованья» для второго сингла – «Илекс» или вы сами?

– Мы сами, – говорит Дин и глядит на остальных.

Джаспер пребывает в Джасперляндии. Эльф рассматривает ногти. Грифф прячется под шляпой. «Ну молодцы, спасибо за поддержку», – думает Дин.

В яремной ямке Эми покачивается серебряный кинжальчик.

– И в «Илекс» согласились? Или вам пришлось их уговаривать?

– Я пока еще не знаю, какую вещь дать следующим синглом, – заявил Гюнтер Маркс в штаб-квартире «Илекса». – Либо «Мона Лиза поет блюз», либо «Приз». У кого какое мнение?

– «Утопия-авеню» выбирает «Оставьте упованья», – сказал Левон.

– Первая песня на первой стороне, – добавил Дин.

Гюнтер сморщил нос:

– В ней слишком много нигилизма.

Дин не знал такого слова.

– В ней нигилизма в самый раз.

– Она отлично задает тон в начале альбома, – сказал Виктор Френч, – но это еще не означает, что она подходит для сингла.

– Видишь ли, Дин, вопрос вот в чем, – поморщился Найджел Хорнер. – Будут ли сегодняшние тинейджеры фанатеть от песни, которая рассказывает, как человека обворовывают на улице и лишают жилья, но это не имеет никакого значения, потому что русские рано или поздно сбросят атомную бомбу?

– На наших концертах от нее все фанатеют, – буркнул Дин.

– «Мона Лиза» привлечет внимание к Эльф, – сказал Виктор Френч. – И тиражи увеличатся, потому что сингл раскупит женская аудитория. Им близок и понятен рассказ о женщине, пытающейся противостоять враждебному миру.

– Я согласен с Виктором насчет «Оставьте упованья», – заявил Найджел Хорнер. – Но сам голосовал бы за «Приз». Эту песню поймут все, кто мечтает о славе. Вдобавок диджеи обожают крутить песни, которые восхваляют диджеев.

Дин посмотрел на Левона. Левон сидел с видом человека, которому приспичило в туалет. Дину хотелось заорать: «Мы же договорились! Мы же бросили жребий!»

– Нет. Мы выбрали «Оставьте упованья». Она жесткая, реалистичная, отражает нынешние настроения и страх перед надвигающимся концом света. А если выпустить еще одну песню Джаспера, то все решат, что мы косим под Pink Floyd.

– Наша с вами реальность такова, – сказал Гюнтер, тыча окурком сигары в пепельницу. – «Илекс» потратил на «Рай – это дорога в Рай» тринадцать тысяч фунтов. Поэтому именно «Илексу» принадлежит право выбирать следующий сингл.

Дин затушил свою сигару:

– Нет.

Гюнтер, Найджел Хорнер и Виктор Френч уставились на Дина, будто сначала не поверили своим ушам и лишь потом сообразили, что он сказал на самом деле.

– В каком смысле – нет? – негромко спросил Гюнтер.

– Сингл выбирает группа.

Левон решил, что самое время вмешаться:

– «Лунный кит» и «Утопия-авеню», разумеется, благодарны за вложенные средства, Гюнтер, и…

– Помолчи. – Гюнтер предостерегающе воздел руку. – Эльф, тебе ведь хочется доказать, что девчонка-клавишница в группе парней – не просто рекламная фишка, верно?

– Ага, разделяй и властвуй, Гюнтер, – фыркнул Дин. – Очень тонкий ход.

Эльф посмотрела в окно:

– Я согласна дождаться своей очереди.

– Спасибо, – сказал Дин. – Видите, она…

Но сбить Гюнтера с курса было не так-то просто.

– Погоди-ка. Что еще за «согласна»? Какой такой «своей очереди»? Это что, заговор? – Он пальцем начертил в воздухе овал.

– Группа не хочет, чтобы ее участники конкурировали друг с другом, – начал Левон, осторожно подбирая слова. – Мы пытаемся пресечь зависть в зародыше и не хотим, чтобы чьи-то песни были на особом положении.

Гюнтер обдумал услышанное.

– То есть вы договорились между собой, что первым синглом пойдет песня де Зута, потом – Мосса, а потом Холлоуэй. Я правильно вас понял?

– Мы дали друг другу слово, – сказал Дин.

– А что, мое мнение ничего не значит? – хмыкнул Гюнтер. – Эльф, а почему ты оказалась последней? По-твоему, это феминизм?

– Сингл Эльф должен быть последним не потому, что она женщина, а потому, что ей выпало одно очко, – пояснил Джаспер.

Дин мысленно обругал честность образованного тупицы.

Гюнтер прищурился. Найджел Хорнер и Виктор Френч отвели глаза.

– О чем это ты?

– Мы бросили жребий. На игральном кубике, – ответил Джаспер. – Мне выпало три очка, Дину – два, а Эльф – одно. Поэтому ее сингл должен быть третьим.

Гюнтер на миг утратил дар речи.

– Если вы думаете, что я соглашусь принять важное коммерческое решение потому, что так легла фишка, то вы бредите. И не просто бредите, а бредите в изоляторе психдиспансера! Послушайте…

– Нет уж, это ты послушай, дятел. – Грифф подался вперед. – Это мы ночь за ночью мотаемся туда-сюда, пока ты нежишься в постельке. Мы. Это мы успеваем или не успеваем уворачиваться от бутылок, – он потрогал шрам, – которыми в нас швыряют обдолбанные моды. Мы. И если тебе хочется побыстрее отбить тринадцать тысяч, то заруби себе на носу: следующий сингл выбираем мы. Не ты, а мы. И следующий сингл – «Оставьте упованья».

«Спасибо, – подумал Дин. – Наконец-то».

– Значит, вы пытаетесь заставить меня сделать по-вашему, а в противном случае угрожаете подорвать свои же карьеры?

– Никто никому не угрожает, – сказал Левон. – Но на этот раз сделайте, пожалуйста, то, о чем вас просят. Так хочет группа.

– Я выписываю вам чеки, и мы… – Гюнтер показал на Виктора и Найджела, – выбираем синглы. Так хочу я.

– Да пошли вы все нахер! – Грифф затушил сигару о подлокотник дивана, швырнул окурок на ковер и вышел вон из кабинета.

– Блефует! – сказал Найджел Хорнер. – Сейчас вернется.

– Размечтался, – сказала Эльф. – Он из Йоркшира. Не вернется.

– Барабанщиков пруд пруди, – заявил Виктор Френч. – Если этот ушел из группы, то наймем другого.

– Никого вы не наймете, – бросил Дин и резко, с вызовом встал.

Эльф встала решительно.

Джаспер встал.

Левон встал, бормоча себе под нос:

– Великолепно, просто великолепно.

– Это что значит?! – повысил голос Гюнтер Маркс. – Вы решили устроить мне забастовку? Да я вас всех просто-напросто уволю. Немедленно.

– И выбросишь на ветер тринадцать тысяч фунтов? – спросил Дин. – Интересно, как ты объяснишь это Тото Шифферу в берлинской штаб-квартире?

Гюнтер переменился в лице:

– Ты меня шантажируешь?

– Не припомню, чтобы еще какой-то лейбл так баловал музыкантов, – говорит Левон, обращаясь к Эми Боксер. – Гюнтер Маркс – дальновидный стратег, чтобы не сказать провидец. Для «Утопия-авеню» он как отец родной. Можешь это процитировать.

– Очень лестная характеристика, – говорит Эми. – Дин, давай продолжим разговор о тебе. А ты, случайно, не королевских кровей?

– Я незаконный сын герцога Эдинбургского, только тсссс!

– «Утопия-авеню» питает глубокое уважение к королевскому семейству, – торопливо вставляет Левон.

Эми делает глоток кофе, смотрит на Дина, будто говоря ему: «А Левон-то тот еще переживальщик, да?»

– Нигилизм чувствуется даже в названиях твоих песен. «Вдребезги», «Оставьте упованья», «Пурпурное пламя»… Tо есть в музыке ты представляешь взгляды рассерженной молодежи?

«Ну вот, опять это слово».

– В каком смысле – нигилизм?

– Уныние. Ожесточенный взгляд на жизнь. Убеждение в бессмысленности существования.

– А, понятно. Ну, вообще-то, если меня что-то раздражает, то я могу сочинить об этом песню. Но это не значит, что я считаю жизнь бессмысленной.

– А что тебя раздражает?

Дин прикуривает «Данхилл», затягивается. На первом этаже стучат молотки.

– Что меня раздражает? Музыкальные критики, которые считают себя богами. Люди, которые употребляют умные слова, чтобы ткнуть тебя носом в твою необразованность. Мужчины, которые бьют женщин. Продажные копы. Старики, которые думают, что «Я ради тебя кровь проливал» ставит точку в любом споре. Чиновники, которые запретили пиратское радио. Те, кто высмеивает чужие мечты. Пироги, в которых вместо начинки – воздух. Власть имущие из благородных, которые снимают сливки. Ну и все мы – за то, что безропотно позволяем этим сволочам нас эксплуатировать.

– Что ж, я спросила, ты ответил, – вздыхает Эми. – А вот Джаспер разве не из благородных?

Джаспер смотрит на Дина.

– Джаспер классный.

– Зато я – самый что ни на есть простецкий парень, – добавляет Грифф. – Когда Дину хочется поговорить с кем-то о хорьках, удобствах во дворе или о социализме, то я всегда к его услугам.

На шее Эми Боксер поблескивает серебряный кинжальчик.

– А когда вы станете знамениты на весь мир и прикупите себе особняки в Суррее, чтобы уйти от налогов, то так и останетесь «простецкими парнями»? Вам уже достался глоток славы. Наверное, в вашей жизни теперь многое изменилось…

– За-ши-бись! – Стюарт Кидд, осматриваясь кругом, стоял в прихожей квартиры Джаспера. – А лихо ты устроился!

Кенни Йервуд онемел. Род Демпси шнырял глазами, разглядывая обстановку. «Прикидывает, что почем», – сообразил Дин.

– Надеюсь, ты мне вписку не обнесешь, а, Род?

Род хохотнул, продолжая оценивающе рассматривать квартиру.

– Это правда твои хоромы? – уточнил Стю.

– Типа того, – ответил Дин.

– Прям как из «Плейбоя», – сказал Стю. – Телевизор. Стерео. А вертолетной площадки на крыше, случайно, нет?

– Квартиру купил отец Джаспера, вроде как вложился с прицелом на будущее. Джаспер за ней присматривает, а я присматриваю за Джаспером. Ну, как-то так.

– И где же твой Джаспер? – с напускным аристократическим выговором осведомился Кенни.

– В Оксфорде. Завтра вернется. И между прочим, он не стал бы высмеивать твое произношение.

– Пусть только попробует! – сказал Кенни. – Сразу в глаз получит.

Стю все еще разглядывал обстановку.

– Значит, ты кантуешься тут аж с января и только сейчас пригласил нас в гости?

– Дин не виноват, – сказал Род Демпси. – У артистов тяжелая жизнь. Столько дел, что посрать некогда.

– Кстати, это почти правда, – сказал Дин. – Эй, Стю, скидывай обувку. Здесь с этим строго.

– Еще чего! – возмутился Стю.

– Тут один паркет дороже, чем весь дом твоей тетки Нелли вместе со всем ее барахлом, – заметил Род Демпси, расстегивая пряжки на байкерских сапогах.

– Включая саму Нелли, – добавил Кенни. – Между прочим, она в свое время неплохо зашибала. Ну, надо сказать, там было за что. Как и твоя мамаша, кстати.

– Очень смешно. – Стю расшнуровал ботинки. – А поссать можно? Или ваш золотой унитаз тоже нельзя пачкать?

– Вторая дверь слева по коридору.

Стю отправился в уборную, а Кенни принялся изучать коллекцию пластинок.

– Рад за тебя, Дин, – сказал Род Демпси.

В Грейвзенде у него была сомнительная репутация. Заядлый прогульщик, в шестнадцать лет он угодил в исправительную школу, за то, что поджег машину муниципального инспектора по делам несовершеннолетних; в восемнадцать прибился к байкерам; в двадцать пошел на квартирную кражу, но сорвался с крыши и лишился глаза. Выйдя из тюрьмы, он оказался без дома, без работы и без гроша в кармане, но Билл Шенкс ссудил ему денег, и Род открыл ларек, где торговал байкерской экипировкой. А теперь у него байкерский магазин в Кэмден-Тауне.

– А я – за тебя, – сказал Дин.

– Ну, у каждого есть свой дар, главное – найти ему выгодное применение. Кстати, о дарах… – Из кармана косухи он вытащил жестянку лакричного монпансье «Нипитс» и вручил Дину.

В жестянке оказался кусок дури размером с большой палец.

– Пристегните ремни, мы готовы к взлету! – объявил Дин.

В Джасперовых колонках громыхал альбом «Are You Experienced»[71]. Дин растянулся на косматом коврике, упиваясь басовой партией Ноэля Реддинга в «The Wind Cries Mary»[72]. В темноте светился ночник – голландский гном по прозвищу мистер Кабутер[73].

– Ну, рассказывай, рок-звезда, – попросил Кенни, передавая Дину косячок.

Дин затянулся, расслабленно поплыл.

– А чего рассказывать?

Стю сразу понял, что Кенни имел в виду.

– Сколько ты телок перетрахал в этих своих хоромах?

– Я же зарубок на кровати не делаю.

– Ну хоть больше десятка? – не унимался Кенни. – А как там твоя брайтонская парикмахерша?

Дин передал косячок Роду:

– Улетная дурь.

– Гильмендская, из самого Афганистана. Прятали в дверцах «фольксвагена». Могу организовать тебе по себестоимости, как старому приятелю.

До Дина запоздало дошло, что Род торгует не только байкерской экипировкой.

– Буду иметь в виду.

– Так, не тяни, – поторопил его Кенни. – Давай про парикмахершу.

Проснувшаяся совесть отвесила Дину оплеуху.