Утопия-авеню Митчелл Дэвид

Отель «Челси» # 939

– Эльф, проснись!

«Кто это? Дин…»

Она выбирается из зыбучих песков сна.

– Ох, да ты глянь! – говорит Дин совсем рядом, слева от нее.

Она открывает глаза. Оказывается, она прикорнула на плече Дина. В иллюминаторе, далеко-далеко внизу, виден огромный город; серо-бурый гобелен, расшитый цепочками огоньков, скользит под кренящимся крылом. В голове Эльф звучит вступление гершвиновской «Rapsody in Blue»[154].

– Ничего красивее я в жизни не видела, – сонно бормочет Эльф.

«Это как Лилипутия, Бробдингнег и Лапута одновременно». В прозрачной тьме парит плот Манхэттена с грузом небоскребов. Небоскребы со скошенными гранями; небоскребы острые, как иглы; небоскребы с пунктиром окон и карнизов, в пупырышках Брайля; небоскребы, отшлифованные и любовно отполированные до блеска.

– Ой, а вон там – статуя Свободы, – говорит Дин. – Видишь?

– На фотографиях она выглядит внушительнее, – замечает Эльф.

– А сверху – как садовая скульптура, – говорит Грифф.

Справа от Эльф сидит Джаспер. Вязаная шапка натянута до кончика носа.

– Джаспер, ты жив? – спрашивает Эльф. – Мы почти прилетели.

Джаспер сдвигает шапку, разлепляет припухшие веки, роется в сумке, достает флакон таблеток, тут же его роняет и раздраженно бормочет что-то по-голландски.

Эльф поднимает флакон:

– Все в порядке. Вот, держи.

– Таблетки просыпались? Собери их, пожалуйста. Все до одной.

– Нет-нет, крышка не слетела. Давай помогу тебе открыть. Сколько тебе нужно?

Джаспер глотает воздух.

– Две.

Эльф смотрит на этикетку: «Квелюдрин», вытряхивает две таблетки в потную ладонь Джаспера. Таблетки крупные, бледно-голубые.

Джаспер глотает их и плотно закручивает крышку.

– Что это за лекарство? – спрашивает Эльф. – От нервов?

– Да.

«То есть „оставь меня в покое“».

– Самолет идет на посадку, – говорит Эльф.

Джаспер натягивает шапку на глаза, и Эльф продолжает смотреть в иллюминатор.

Нью-Йорк… Топоним, символ, театральные подмостки, синоним ада и рая, для Эльф он лишь сейчас обретает статус реально существующего места. Ее воображаемый Нью-Йорк, сложенный как мозаика, по кусочкам, из «Вестсайдской истории», комиксов про Человека-паука, фильмов про гангстеров, «В порту», из «Завтрака у „Тиффани“» и «Долины кукол», на глазах преобразуется во вполне осязаемые брусья и балки, кирпичи и камни, облицовочные плиты, электропроводку, канализационные трубы, тротуары, дорожные полосы, крыши, магазины, многоквартирные дома, восемь миллионов жителей… среди которых – Луиза Рей. Гулко колотится сердце. Эльф больно. «Почему она не отвечает на мои звонки? На телеграммы? На телепатические призывы?» Весь август Эльф и Луиза ежедневно обменивались письмами, по авиапочте, а раз в неделю тратили безумные деньги на пятиминутный разговор по телефону.

Вот уже одиннадцать дней от Луизы не было ни писем, ни открыток. До пятого дня Эльф утешалась всякими логичными объяснениями: может, где-то бастуют почтовые работники, а может, что-то случилось с кем-то из родных. На шестой день она не выдержала и позвонила Луизе домой. Телефон был отключен. На седьмой день она позвонила в нью-йоркскую редакцию журнала «Подзорная труба», где ей сказали, что Луиза в отъезде, а когда вернется – неизвестно. Ничего больше выяснить не удалось. На восьмой день осталось лишь одно логичное объяснение: Луиза не питала к Эльф тех же чувств, которые Эльф питала к Луизе. Поразительная любовь, неожиданно озарившая жизнь Эльф, исчезла так же внезапно, как и возникла.

Однако же глубоко в душе Эльф теплится надежда, что это логичное объяснение неверно. «Луиза обязательно мне бы сказала. Она не оставила бы меня страдать в этом чистилище и без устали гадать, разбито у меня сердце или нет. Или оставила бы? Может быть, я ошиблась, думая, что хорошо ее знаю? Ну, это ж не в первый раз, правда, Вомбатик?»

Эльф считает дни. «Совсем как с Брюсом». Самое ужасное то, что приходится страдать молча, в одиночестве. О них с Луизой не знает никто. «И ни одна живая душа никогда не узнает…»

На летнем балу у Херши Эльф и Луиза отыскали в дальней части особняка неприметную лесенку, где на развороте маршей, в нише эркерного окна, стоял диванчик. Задернутая штора превратила эркер в укромный уголок, будто специально созданный для тайных свиданий, а за окном зеленела раскидистая крона гинкго, скрывая их от любопытных взглядов снаружи. Эльф и Луиза говорили о музыке и политике; о родных и о детстве; о Лондоне, Калифорнии и Нью-Йорке; o мечтах и о времени. Они курили одну сигарету на двоих, стряхивая пепел в стеклянную пепельницу. Они говорили о том, кого любили и почему. Эльф рассказала о Марке и о всех его именинных пирогах, которых теперь никогда не испечь. «А ты все равно пеки, – посоветовала Луиза. – Со свечками. В Мексике всегда так делают». На лестнице послышались шаги. Мимо их укрытия кто-то прошел. Луиза состроила заговорщическую рожицу. Шаги стихли вдали. Эльф ужасно хотелось поцеловать свою новую знакомую. «Это же девушка. Прекрати. Это неправильно. Так нельзя», – предупредил голос в голове, но другой голос, сильнее и увереннее, возразил: «Знаю, но она – самая прекрасная женщина на свете. Почему же неправильно? Почему нельзя?»

Луиза и Эльф поглядели друг на друга.

– Ну что… решайся, – сказала Луиза.

У Эльф быстро и сильно забилось сердце.

– Да. Ты такая спокойная…

– Похоже, я у тебя первая, – сказала Луиза. – Если…

Эльф стало стыдно и в то же время не стыдно.

– А что, прямо вот так заметно?

– Я вижу, как частит твой пульс. Вот, сама посмотри. – Луиза коснулась вены на левом запястье Эльф. Эльф показалось, что левая сторона ее тела растаяла.

– Я знаю, что ты чувствуешь, – тихонько сказала Луиза. – Воспитание и прочие условности – как радио. Сейчас оно вещает: «Это неправильно! Это же девушка!»

Эльф кивнула, ахнув и вздохнув одновременно.

– Выключи радио. Щелк – и все. Не анализируй. Вообще ни о чем не думай. Я сначала тоже все анализировала, а это лишнее. Не волнуйся. Ты не попадешь в Зазеркалье. У тебя не вырастут рога. Ты не превратишься в извращенку. Другим об этом знать не обязательно. На меня можно положиться. Нас всего лишь двое. Ты и я. – Она улыбнулась. – И любовь.

Внезапный порыв – и они поцеловались.

Наконец Эльф отстранилась, изумленная и раскрасневшаяся.

Мед, табак и бордо.

– Любовь, приправленная щепоткой страстного желания, – сказала Луиза.

Эльф погладила ее по щеке. Точно так же, как гладила мужчин. Луиза коснулась ее щек. Сердце Эльф затрепетало, как струна контрабаса. Желание, желание, жгучее желание.

– Не забывай дышать, – шепнула Луиза.

Эльф едва не захихикала. Вздохнула – глубоко-глубоко.

На лестнице распахнулась дверь. Эльф с Луизой отпрянули друг от друга, сели, будто две приятельницы, которым надо поговорить подальше от шумной гулянки. К нише приблизились шаги, маленькая ручонка отдернула штору. Светловолосый малыш с ярко-голубыми глазами посмотрел на Луизу и Эльф. На нем была ковбойская шляпа со звездой шерифа.

– Это мой уголок.

– Правильно, твой. Как тебя зовут, шериф? – спросила Луиза.

– Криспин Херши. А что вы тут делаете?

– А нас тут нет, – сказала Эльф.

Криспин недоуменно наморщил лоб:

– Как же нет? Вы здесь есть.

– Нет, нас здесь нет, – сказала Эльф. – Мы тебе снимся. Вот прямо сейчас. Ты лежишь в кровати и спишь. А мы ненастоящие.

Криспин задумался:

– А ты выглядишь как настоящая.

– Во сне всегда так, – сказала Луиза. – Во сне, вот как сейчас, все выглядит очень по-настоящему. Правда?

Криспин кивнул.

– Знаешь, мы можем доказать, что тебе снимся, – сказала Эльф. – Возвращайся к себе в спальню, ложись в кровать, закрой глаза, а потом просыпайся и приходи сюда. Нас здесь не будет. Почему? Да потому, что нас здесь и не было. Договорились?

– Договорились, – поразмыслив, ответил Криспин.

– Ну, ступай, – сказала Луиза. – Марш в спальню. Бегом. Время не ждет.

Мальчик бросился к лестнице. Эльф с Луизой встали с диванчика и торопливо спустились в гостиную. Прежде чем присоединиться к гостям, Луиза спросила:

– И что дальше?

Эльф не стала анализировать:

– Берем такси.

В аэропорту Ла-Гуардия они уже час и двадцать минут стоят в очереди на паспортный контроль. Джаспер немного приходит в себя, но по-прежнему бледный. Грифф, Дин и Левон изощряются во всевозможных словесных играх, – за шестнадцать месяцев долгих поездок в Зверюге по Великобритании все в группе этому научились. Эльф приглашают к стойке пограничного контроля. Пограничник смотрит на фотографию в паспорте, поднимает взгляд на Эльф. На нем очки в железной оправе, а на усах – сахарная пудра.

– Элизабет – Франсес – Холлоуэй, – устало тянет он. – Тут написано «музыкант».

– Да, музыкант.

– А какую музыку вы играете?

Левон строго-настрого запретил упоминать рок-н-ролл, психоделию и политику.

– По большей части фолк.

– Фолк-музыку? Как Джоан Баэз?

– Да, немного похоже на Джоан Баэз.

– Ага, значит, немного похоже на Джоан Баэз. Антивоенные песни вы тоже исполняете?

Эльф вовремя чувствует ловушку:

– Нет.

– Мой старший пошел воевать во Вьетнам.

«Осторожнее…»

– Там тяжело, – говорит Эльф.

– А знаете, что хуже всего? – Он снимает очки. – Там – настоящая бойня. А здесь всякие уроды наслаждаются свободой жечь свои повестки, устраивать марши протеста, петь песни о мире и трахаться с кем попало. А кто завоевывает для них эту свободу? Такие же парни, как мой сын.

«Ну почему из двенадцати стоек паспортного контроля мне досталась именно эта?» – думает Эльф.

– В моем репертуаре не песни протеста, а традиционные композиции.

– Это как?

– Традиционные? Народные. Фольклорные. Английские, шотландские, ирландские…

– Я ирландец. Спойте мне что-нибудь ирландское.

Эльф не верит своим ушам:

– Простите, что вы сказали?

– Спойте мне что-нибудь ирландское. Народную песню. Или все, что тут написано, – вранье? – Он взмахивает ее паспортом.

– Вы хотите, чтобы я… спела? Прямо здесь?

– Ага. Прямо здесь.

Помощи просить не у кого. «Ладно, устроим импровизированный концерт».

Эльф наклоняется к стойке, отбивает на ней ритм, глядит сотруднику в глаза за стеклами и запевает:

Сотрудник иммиграционной службы дергает кадыком, подносит к губам сигарету и вдыхает дым.

– Красиво. – Он проштамповывает паспорт и возвращает его Эльф. – Да…

– Надеюсь, ваш сын скоро вернется домой.

– Он служил на складе горючего. Неподалеку от линии фронта. В склад попал артиллерийский снаряд, и все взорвалось к чертям, будто фейерверк в День независимости. От сына остался только его воинский жетон. Девятнадцать лет парню было. А нам вернули кусок металла…

– Соболезную… – лепечет Эльф.

Скорбящий отец швыряет окурок в пепельницу, смотрит за плечо Эльф и подзывает очередного иностранца:

– Следующий!

– Ей-богу, мисс Молли! – восклицает Макс Малхолланд, розовощекий промоутер «Гаргойл рекордз» с напомаженными перышками волос, размахивая огромной табличкой «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ТАЛАНТЫ И ГЕНИИ „УТОПИЯ-АВЕНЮ“!».

Луизы Рей, единственного человека, которого Эльф хочется видеть в зале прибытия, нигде нет.

Макс Малхолланд обнимает Левона и по-бабьи причитает:

– Ой, Лев, Лев, Лев… Ты так отощал… кожа да кости! Что, в Англии еду все еще выдают по карточкам? Чем ты питаешься? Подножным кормом? Воздухом?

– Святым духом, Макс. Спасибо, что пришел нас встречать.

– Фуй! Не каждый день встречаешь одновременно и старого друга, и новых клиентов! Грифф, Джаспер, Дин, Эльф, «Утопия-авеню»… – Он обменивается со всеми рукопожатиями. – Вы, господа и мадмуазель, совершенно великолепны. Боже мой, я слышал ваши «Зачатки жизни» еще на ацетате! Это просто… – Он одними губами выговаривает: – Шедевр.

– Мы очень рады, что вы так считаете, – говорит Дин.

– И я так считаю, и Джерри Нуссбаум из «Виллидж войс» так считает. – Он эффектным жестом вытаскивает газету, раскрытую на нужной странице. «Вопрос: что получится, если смешать щедрую порцию ритм-энд-блюза с дозой психоделии, приправить щепоткой фолк-музыки и хорошенько встряхнуть? Ответ: „Утопия-авеню“, чей дебютный альбом „Рай – это дорога в Рай“ стал сенсацией на родине группы, в Англии. Второй альбом этого необычного квартета, „Зачатки жизни“, наверняка произведет фурор в нашей стране. Как же объяснить, что такое „Утопия-авеню“? Композиции альбома, написанные мисс Эльф Холлоуэй, которая в шестнадцать лет сочинила для Ванды Вертью хит „Куда ветер дует“, гитаристом Джаспером де Зутом и басистом Дином Моссом, виртуозно подкрепляются филигранной гибкостью барабанщика, Гриффа Гриффина…»

– Можно подумать, я шланг, – ворчит Грифф.

– «…Безудержная изобретательность сквозит в каждой из композиций, – продолжает читать Макс, – от безумно захватывающего „Крючка“ до заразительной последней песни в духе Дилана, „Явились не запылились“. Слова и музыка, написанные тремя очень разными авторами, придают альбому необычайно широкий спектр звучания, которым могут похвастаться очень и очень немногие группы. „Откати камень“ Дина Мосса начинается как мрачная, философическая и в то же время дерзкая ода свободе и завершается бравурными вихрями „хаммонда“ в стремительной гонке псов преисподней. „Докажи“ Эльф Холлоуэй – увлекательная энергичная трагикомедия о любви и воровстве, а инструментальная композиция „Даже пролески“ схватывает неуловимую, как джинн, глубинную сущность джазового блюза. Виртуоз-гитарист Джаспер де Зут дополняет щемящую проникновенность „Ночного дозора“ шедевральной фееричностью „Здравого ума“. На этой неделе станет ясно, сможет ли „Утопия-авеню“ воссоздать студийное волшебство на сцене нью-йоркского клуба „Гепардо“, но несомненно одно: „Зачатки жизни“ – потрясающий альбом…» – Макс обводит всех взглядом. – Добро пожаловать в Америку.

– А кто такой Джерри Нуссбаум? – спрашивает Левон.

– Музыкальный критик. Из тех, кто посмотрит на микеланджеловского «Давида» и скажет, что мрамор светловат, а прибор маловат. Джаспер, тебя тошнит?

– Я плохо переношу самолет.

– Ну, в машине есть санитарные пакеты. – Макс кивает двум шоферам, которые кивают носильщикам. – Пойдемте.

Два лимузина выезжают из футуристического аэропорта по эстакаде к автостраде на опорах. Левон, Джаспер и Грифф едут в первой машине; Эльф, Дин и Макс Малхолланд следуют во второй. Дин поглаживает ореховые панели салона, вздыхает:

– «Линкольн-континентал»…

Фонари пунктиром прокладывают тропу через пригородные сумерки к сверкающему городу. В голове Эльф звучит новая песня Пола Саймона «Америка». «А я представляла, как буду ехать в Нью-Йорк с Луизой…» Дин поворачивается к Эльф, усталый, но взволнованный:

– А помнишь брайтонский политех? С этим не сравнить, правда?

– Да уж, не сравнить.

Над головой скользят фонари. Опоры линий электропередач шагают по равнине, как пришельцы с Марса. Британские грузовики – малютки в сравнении с американскими фурами.

– От этих пейзажей у меня мурашки по коже, – говорит Макс.

– А ты родом из Нью-Йорка? – спрашивает Дин.

– Нет. Мое несчастное детство прошло в Каскаде, штат Айова.

– Очень идиллическое название, – замечает Эльф.

– В Новом Свете к поселениям с идиллическими названиями лучше относиться с опаской.

– А как вы с Левоном познакомились? – спрашивает Дин.

– В наш с ним первый день службы в агентстве Флейка и Стерна. Оно давно прогорело. В понедельник мы оба пришли на работу, а нам говорят, что вакансия только одна, поэтому к пятнице каждый из нас должен был объяснить господам Флейку и Стерну, почему он заслуживает, чтобы наняли его, а не соперника.

– Какой-то гладиаторский подход, – говорит Эльф.

– Я тогда назвал его проще – дерьмовым, – говорит Макс. – Переманивая нас с Левоном к себе, Флейк и Стерн обещали нам золотые горы, так что с наших предыдущих работ мы уволились. Если бы моим соперником был не Левон Фрэнкленд, а кто-то другой, то я за неделю всеми правдами и неправдами избавился бы от конкурента. Но Левон заметил во мне то, что я заметил в нем. Мы заключили дружеское соглашение и придумали хитрый план. Позаимствовали в бухгалтерии кое-какую отчетность, всю ночь ее изучали у меня дома, а в пятницу заявили, что агентство обязано принять на работу нас обоих. На полную ставку. Иначе в понедельник клиенты агентства узнают о внушительной разнице между реально заработанными деньгами и выплатами, которые они получают, во вторник начнут звонить адвокаты клиентов, а к среде агентство Флейка и Стерна обанкротится.

– Вы с Левоном шантажировали будущее начальство? – удивляется Дин.

– Мы сделали им интересное предложение.

– И это сработало, потому что вы с Левоном друг друга не подсиживали, – замечает Эльф.

– Вот именно, – говорит Макс. – Если с Левоном обходятся по-честному, он отвечает тем же. А честный менеджер в шоу-бизнесе – такое же редкое явление, как навоз лошадки-качалки.

Эльф выходит из лимузина, ступает на самый что ни на есть настоящий тротуар в центре Нью-Йорка и задирает голову. Викторианский фасад с неоготическими окнами и балконами вздымается чуть ли не до луны. Вывеска – столбик крупных букв: «ОТЕЛЬ», под ним горизонтально, помельче: «ЧЕЛСИ».

– Культовое место, – говорит Макс. – Номера в основном снимают на долгий срок. Здесь своего рода город в городе: постояльцы обзаводятся семьями, стареют, умирают. Правда, Стэнли, управляющий, не любит упоминать о смертях. Многие даже считают, что отель дал название району, а не наоборот.

– The Rolling Stones снимают здесь пентхаус, – говорит Дин.

– Да, это одна из немногих гостиниц, где привечают музыкантов, – кивает Макс. – Никому нет дела до внешнего вида постояльцев, а стены толстые.

– И сколько здесь постояльцев? – спрашивает Эльф.

– Думаю, с конца прошлого века их никто не пересчитывал.

Из теней выступает какой-то подозрительный тип с разбитым носом, торопливо бормочет:

– Спиды, сонники, на выбор…

Два шофера оттесняют дилера, а Макс проводит группу в вестибюль отеля. Огромный швейцар по-дружески приветствует Макса, и тот вкладывает купюру в подставленную ладонь:

– Будь добр, займись багажом…

– Будет сделано, мистер Малхолланд.

В вестибюле на низеньких банкетках сидят человек сорок, потягивают коктейли у резного камина, спорят, курят – в общем, себя показывают и на других смотрят: профессора, актеры, жулики, проститутки, сутенеры и политагитаторы, из тех, на кого так зол сотрудник иммиграционной службы в аэропорту. Луизы Рей среди них нет. «Ну сколько можно!» – мысленно одергивает себя Эльф. У многих патлы длинней, чем у Джаспера, а наряды похлеще, чем у Дина. Стены увешаны картинами сомнительного достоинства.

– Стэнли берет картины в счет оплаты проживания, – объясняет Макс Эльф, направляясь к стойке регистрации.

– Стэнли так ничему и не научился, – произносит из-за конторки человек с узким длинным лицом и копной темных волос, поднимая с пола карандаш. – Каждую неделю пачками набегают, приносят папки со своими работами, говорят: «Я – новый Джаспер Джонс, вот, возьмите, я у вас три месяца поживу, в номере с телевизором». Макс Малхолланд, здравствуйте!

– Стэнли, ты выглядишь на миллион долларов.