Утопия-авеню Митчелл Дэвид

– Ну, мы с Джуд встречаемся… иногда.

– Везет же некоторым, – простонал Кенни. – Вот зачем я бросил музыку? Ненавижу свою работу. Начальник – мудак. В профсоюзе одни кретины.

– У тебя же есть деваха, – напомнил Стю.

– Угу. Только и знает, что мозги мне трахать, а как с ней – так ни-ни. – Дурь развязала Кенни язык. – Я ей говорю, мол, давай уже переспим, а она вся такая в слезы и гундит: «Не держи меня за дурочку, Кенни!» Вот если б я попал на «Вершину популярности», как Дин, бортанул бы ее и шарашился бы по Сохо, закидывался кислотой, телок трахал направо и налево – в общем, жил бы на широкую ногу. А в Грейвзенде – хоть вешайся.

– А кто тебе мешает как Дин? – спросил Род. – Тут как на тотализаторе: кто не играет, тот не выигрывает.

Кенни затянулся косячком:

– Будь моя воля, я б хоть завтра свалил в Лондон.

Дин хотел честно объяснить, что аванса, полученного от «Илекса», не хватает на то, чтобы выплатить долги «Лунному киту», магазину «Сельмер» и Рэю; что его доля авторских за «Темную комнату» существенно меньше трехнедельной зарплаты профсоюзного деятеля Кенни… но зависть приятелей проливалась бальзамом на душу.

– Ну, тут не все медом намазано…

– Ага, так я тебе и поверил. Сам-то живешь в Мэйфере… – Стив взял косячок, – тебя в телике показывают, и телка у тебя приходящая…

– Сплошное удовольствие, – заявил Кенни.

– А ты кого-нибудь из знаменитостей знаешь? – спросил Стю.

Дин сначала хотел ответить «нет», но тут в «3^rd Stone from the Sun»[74] вступила бас-гитара.

– Брайан Джонс считается?

– Брайан Джонс? Из The Rolling Stones?

– Еще как считается, – сказал Кенни. – Ни фига себе… Брайан Джонс.

Дурь ударила Дину в голову.

– Мы с ним часто пересекаемся на тусовках, болтаем о том о сем. Про гитары, концертные залы, лейблы. Кстати, между нами говоря, он чувак прижимистый, проставляться не спешит… – Полуправда быстро перерастает в ложь. – Не то что Хендрикс. Джими снимет последнюю рубаху и отдаст приятелям.

– Ты и с Хендриксом знаком?! – восклицает Кенни. – Да ну, заливаешь. Не верю!

Но Дину все-таки поверили. Он и сам уверовал, что его побег из Грейвзенда увенчался триумфом. Дин передал косячок Роду. В единственном глазу Рода Демпси заговорщически ухмылялось сияющее отражение мистера Кабутера.

Тем же вечером Дин и Кенни стояли у бара в клубе «Bag o’ Nails»[75]. Род и Стю ушли искать свободный столик. Дин сунул пять фунтовых купюр в карман приятеля:

– Не ссы, я тебя не лапаю за яйца, а возвращаю должок. Помнишь, в прошлом году ты мне ссудил пятерку? Ну, в «Ту-айз»?

– Спасибо. А я уж думал, ты забыл.

– Да ты что! Ты меня тогда просто спас.

– Ага, зато теперь многое изменилось.

– Ну да, наверное.

– Нет, правда, я тоже так хочу, – вздохнул Кенни. – Эх, Лондон! Может, я у вас на диване перекантуюсь на первых порах?

Дин представил, как на тусовках Кенни начнет всем впаривать, что он – лучший друг Дина Мосса, и ему стало не по себе.

– И чем ты здесь займешься?

– А тем же, чем и ты. Куплю гитару, напишу пару песен, соберу группу. Я же в «Могильщиках» тоже неплохо лабал, скажи?

– Тут везде грызня не на жизнь, а на смерть…

– Но ты ж сумел как-то прорваться…

– Сумел… а ты помнишь, сколько лет я учился играть?

– Ну, у меня, между прочим, диплом художественного училища. Может, устроюсь на работу в «Оз» или в «Интернешнл таймс». Или пойду торговать антиквариатом на Портобелло-роуд. Или заделаюсь фотографом. Мне б только приткнуться где-нибудь. Так как насчет дивана?

«Он даже не представляет, как оно тут все…» – думает Дин.

– Понимаешь, диван, вообще-то, не мой, а Джасперова отца. Который может в любую минуту выставить нас с Джаспером за порог. Так что, если ты серьезно надумал линять из Грейвзенда, поговори лучше с Родом.

Не дожидаясь, пока Кенни сообразит, что ему отказали, Дин окликнул бармена:

– Четыре пинты «Смитуикс»!

Последними выступала группа «Андроник», из Ипсвича. Ребята играли посредственно, но в зажигательном танцевальном ритме, и Дин, в наполеоновском сюртуке из магазина «Я был камердинером лорда Китченера», изобрел новый танец под названием «Фламинго». Сюртук стоил немалых денег, но Дин решил, что в свете будущих прибылей может пойти на такие расходы. Дина переполняла любовь. Любовь к собратьям по музыке. Любовь к Джасперу, Гриффу и Эльф. Любовь к Левону, чье имя начиналось с той же буквы, что и слово «любовь». Любовь к маме, которая умерла под звуки чудесного, восхитительного, прелестного «Теннессийского вальса». Дин утер слезы. Любовь к Литл Ричарду, который спас сопливого юного тарзана в фолкенстоунском «Одеоне». Любовь к бабуле Мосс и Биллу. Он пообещал себе, что купит им бунгало в Бродстерсе с первого чека за «Оставьте упованья». Или со второго. Или с третьего. Любовь к Рэю, к племяшке Уэйну и даже к беременной невестке Ширли. А Гарри Моффат никаких денег не дождется. Фиг ему. У Рода не найдется такой наркоты, чтобы Дину захотелось облагодетельствовать Гарри Моффата. Зато Дина переполняла любовь к одноглазому пирату Роду, который продал ему дурь по себестоимости. Любовь к «Андронику» и ко всем прочим посредственностям, на фоне которых «Утопия-авеню» блистала еще ярче. Любовь к Джуд, которая сейчас мирно спала в своем Брайтоне. Совсем недавно Дин тоже был обычным человеком. Любовь к Стю и к своему старому другу Кенни, хоть Дин и не собирался с ним нянчиться. Любовь лучом маяка кружила по залу. Когда «Андроник» завершил выступление, Дин подошел к барной стойке и сказал бармену:

– Выпивку для всех моих друзей!

– А кто твои друзья? – спросил бармен.

Дин оглядел зал:

– Все!

Бармен недоверчиво посмотрел на него:

– Все?

– Ну да, все. Запиши на мой счет.

– Погоди, а ты кто? – спросил бармен.

– Дин Мосс. Из «Утопия-авеню». Месяц назад мы выступали на «Вершине популярности». Открой мне счет.

Бармен почему-то не сказал: «Извините, мистер Мосс, я вас не сразу признал». А заявил:

– Счет открываем только по распоряжению администратора.

Волшебная синяя таблетка не помогла. Дин смутно сознавал, что два десятка свидетелей расскажут еще двум десяткам своих приятелей, а те в свою очередь еще двум десяткам своих приятелей, что дурень по имени Дин Мосс знатно облажался в «Bag o’ Nails».

– Все в порядке, Дермотт, – сказал Род, подходя к Дину. – Под мою гарантию. До обычной суммы.

Выражение лица бармена мгновенно переменилось.

– А, в таком случае… – Он посмотрел на Дина. – Мистер Мосс, ваш счет открыт.

Дина распирало от благодарности.

– Род, я…

Род только отмахнулся, мол, пустяки.

Дин вскочил на стол:

– Эй, вы все! Подходите к бару, делайте заказы. За мой счет! Я – Дин Мосс. Из группы «Утопия-авеню». Альбом «Рай – это дорога в Рай».

Посетители ринулись к барной стойке, Дин едва не сверзился на липкий пол, но десятки новых друзей подхватили его под руки, поставили на ноги и, хохоча, стали чокаться с ним «манхэттенами», «сингапурскими слингами», тройными порциями виски, грушевым сидром «Бэбишам» и пинтами темного пива, оплаченными Дином, его талантом и его щедростью. Новые друзья обожали «Темную комнату», и Дин заверил их, что «Оставьте упованья» – вообще крышеснос.

Ночь плыла и плескала. Девчонки спрашивали: «А ты правда поп-звезда?» Дин отвечал: «Ну должен же кто-то делать эту грязную работу» или «Сейчас я звезда, но все началось с мальчишки, у которого была безумная мечта». Девчонки спрашивали, знаком ли он со Стоунзами или с Битлами. Девчонки с изумленно распахнутыми глазами слушали Диновы россказни. Девчонки уволокли Дина на танцпол. Одна обняла его за шею. Кажется, он спросил, как ее зовут, потому что она приложила губы к его уху, как рыба, нащупывающая червяка на крючке, и шепнула: «Иззи Пенхалигон».

– Останусь ли я простецким парнем из рабочей семьи, когда обзаведусь особняком в Суррее, автомобилем «триумф-спитфайр» и прочей дребеденью? – повторяет вопрос Дин.

Эми Боксер – просто Эми – кивает, будто ей уже известен ответ.

Одноногий голубь садится на подоконник.

«А какая разница?»

– Вот когда я всем этим обзаведусь, тогда и спросишь.

– «Когда»? Не «если»? – уточняет Эми.

– Именно что «когда».

«Ишь ты какая борзая!»

Шкряб-шкряб-шкряб, – царапает ручка Эми.

– Собираешься выставить меня полным придурком?

Эми смотрит на него, не говорит «нет», но и «да» тоже не говорит.

– Не волнуйся, – говорит Левон. – Мы с Эми давние друзья.

Дин рассеянно почесывает копчик.

– Ага. В интервью с John’s Children она выставила их полными придурками.

– Ну, я тут ни при чем, – говорит Эми. – Они и сами прекрасно справились.

– John’s Children? – переспрашивает Эльф, которая знает эту группу. – Это они, выступая на разогреве у The Who, не только сами громили сцену, но и подначивали публику разнести зал?

– Если The Who насрут бадью дерьма, то она будет в десять раз лучше, чем John’s Children, – ворчит Грифф.

– О, можно я тебя процитирую?

– «Утопия-авеню» желает John’s Children всего… – начинает Левон.

– Валяй, цитируй, – заявляет Грифф.

Шариковая ручка Эми шкрябает по бумаге.

– И еще один, последний вопрос к вам всем, если позволите. Слушая «Рай – это дорога в Рай», я задумалась о политике. Мы живем в революционное время. Холодная война. Крах империй. Недоверие к властям. Совсем иное отношение к сексу и наркотикам. Отражает ли музыка все эти перемены? Или она вызывает эти перемены? Способна ли она на это? А что выражает ваша музыка?

– Нет чтобы спросить про любимое блюдо или про домашних животных, – ворчит Грифф из-под ковбойской шляпы.

– «Оставьте упованья» оканчивается взрывом атомной бомбы, – напоминает Эльф.

– А «Мона Лиза», по сути, гимн феминизму, – говорит Джаспер. – В пару Нине Симон с ее «Four Women»[76].

– Даже «Темная комната» – это песня о свободной любви, – говорит Дин. – Она куда раскованней, чем «I Want to Hold Your Hand»[77].

– Интересно… – говорит Эми. – Каждый из вас высказал свое мнение о чужой песне.

– Ага, мы такие, – заявляет Грифф. – Большая дружная семья.

– Однако же «Плот и поток» – ода музыке, – продолжает Эми. – А «Приз» – о непостоянстве успеха. «Пурпурное пламя»… между прочим, для меня это песня года. – Она смотрит на Дина, которому до дрожи приятно, но он строго напоминает себе, что музыкальный критик – враг. – Так вот, «Пурпурное пламя» – глубоко личная вещь. И в этих песнях не говорится о политике.

– А что, группа не может выражать и то и другое? – спрашивает Эльф.

– Иногда появляются замечательные песни, в которых содержатся политические заявления, – говорит Дин. – Например, «For What It’s Worth», «Mississippi Goddamn», «A Change is Gonna Come»[78]. Но целый альбом политической направленности? Ничего хорошего из этого не выйдет. Я знаю, я играл в «Броненосце „Потемкин“».

– The Beatles, The Rolling Stones, The Who, The Kinks не ставят перед собой цель изменить мир, – говорит Грифф. – И свои особняки они не покупают на деньги, заработанные песнями про ядерное разоружение или про социалистический рай. Они просто сочиняют классную музыку.

– Лучшие образцы популярной музыки – это искусство, – добавляет Джаспер. – А искусство всегда содержит в себе политический элемент. Художник или музыкант отвергает привычный порядок вещей, заменяет его новым взглядом на мир. Создает свою версию реальности. Инверсию. Разрушает существующую реальность. Поэтому искусство и внушает страх тиранам.

– Да, особенно музыка, – говорит Дин. – Если музыка тебя зацепила, то с крючка уже не спрыгнешь. Самая лучшая музыка заставляет осмысливать мир… переосмысливать его. Она не повинуется приказам.

«Черт возьми, – думает Дин, – оказывается, я способен сказать что-то умное».

Ранним воскресным утром после гулянки в «Bag o’ Nails» Дин вышел из дома Иззи Пенхалигон, чувствуя себя последним дураком. Холодный туман растушевывал лондонские улицы, стирал указатели и настойчиво пробирался под наполеоновский сюртук Дина. Вокруг не было ни души. Прошедшая ночь не принесла ровным счетом ничего, кроме досады. Иззи Пенхалигон постоянно кривилась, а под конец сказала: «По-моему, тебе пора». И номерами телефонов они не обменялись. Дин пошел по Гордон-стрит, но, выйдя на Юстон-роуд, сообразил, что вместо юга двинул на север, и встал на автобусной остановке, дожидаясь 18-го автобуса и раздумывая, где провели ночь Кенни и Стю. Вообще-то, он обещал приютить их на Четвинд-Мьюз, но обещание вылетело из головы, как только Иззи Пенхалигон сказала: «Поехали ко мне». Гарри Моффату нужна была водка, чтобы чувствовать себя нормальным человеком. Может, Дину нужен секс, чтобы чувствовать себя нормальным, любимым, добившимся успеха, нужным? Или просто – живым? Это было неприятно похоже на правду. Автобус все не появлялся, поэтому Дин пошел пешком по Юстон-роуд. Спустя полминуты его обогнал автобус. Дин замахал рукой, но кондуктор лишь невозмутимо глядел на него до тех пор, пока автобус не растворился в тумане.

Дин свернул на Гоуэр-стрит. В звуках шагов возник гитарный ритм, замаршировал рядом. Дин подхватил его, добавил металлической резкости, растянул на два такта. Первая половина музыкальной фразы задавала вопрос, вторая отвечала. Классный хук. Дин обошел Бедфорд-Сквер. Жухлая листва еще цеплялась за ветки. Слева был поворот на Моруэлл-стрит, где когда-то Дин снимал комнату. Дин зашагал по узкой улочке. Из-за густого тумана в десяти шагах было ничего не разглядеть. Он прошел мимо дома миссис Невитт. Вспомнил пять фунтов, которые она зажилила. В окне виднелась табличка: «СДАЕТСЯ КОМНАТА – ИРЛАНДЦАМ И ЦВЕТНЫМ НЕ ОБРАЩАТЬСЯ – СПРАШИВАЙТЕ». У самого тротуара Дин заметил выбитый кусок брусчатки и решил, что это неспроста. Огляделся по сторонам и запустил камнем в окно. Зазвенело стекло – и все. Дин убежал. Унылое настроение развеялось. Дина никто не заметил, не закричал вслед. Этот секрет он унесет с собой в могилу.

По Оксфорд-стрит брели редкие прохожие – гуляки возвращались с субботних вечеринок. На Сохо-Сквер поджарый черный пес дрючил толстую белую сучку. «Секс нас дергает за нитки», – подумал Дин и шариковой ручкой накорябал слова на старом автобусном билете. Как говорит Эльф, то, что не записано, того, считай, не было. В голове замелькали рифмы: «пытки», «раствор на плитке», «очень прытки»… Дин прошел мимо больницы, куда лже-Хопкинс отправил его за бригадой с носилками. Лондон – одна большая игра. И правила в ней придумывают на ходу. Какой-то из племянников мистера Кракси мыл полы в кафе «Этна». Дин хотел заглянуть к Эльф, на Ливония-стрит, принести ей на завтрак сдобных рогаликов из французской булочной, но вспомнил, что у Эльф теперь живет Брюс. Если бы Дин мог щелкнуть пальцами и стереть Брюса Флетчера с лица Земли, не опасаясь обвинений в убийстве, то сделал бы это немедленно. Он на всякий случай щелкнул пальцами – а вдруг сработает? Днем они с Эльф увидятся, на репетиции в «Зед», у Павла. Вечером концерт в Брикстоне. Ехать недалеко. Он вышел из Сохо к изгибу Риджент-стрит, до краев наполненной туманом, пересек ее и пошел по Мэйферу. Надо принять ванну, а потом позвонить Джуд. И вообще, Дин решил быть с ней поласковее. В последнее время Грифф называл его не иначе как шалавой. Надо послать Джуд букет цветов. Девчонки любят цветы. Может, из хука выйдет песня для Джуд. Ну или как будто про Джуд, как «Темная комната» была как будто про Мекку. В зеленной лавке на Брук-стрит Дин купил упаковку яиц, хлеб, свежую «Дейли миррор» и пачку «Данхилла».

– Туманный день, – сказал лавочник-поляк.

– Туманный день, – подтвердил Дин.

Он повернул на Четвинд-Мьюз, поднялся по ступенькам к парадной двери. Вот и дома. Удача его не оставила. Дин вытащил из кармана ключ…

В прихожей аккуратно стояли женские сапожки. Похоже, Джаспер вернулся из Оксфорда раньше, чем собирался, и не один.

– Джаспер? – окликнул Дин.

Тишина. Может, они в спальне? В квартире витал едкий запах марихуаны. Тускло светился мистер Кабутер. Дин направился к окнам, чтобы впустить в гостиную света и свежего воздуха, и вскрикнул от неожиданности. В кресле сидела Джуд. Упаковка яиц шлепнулась на пол.

– Черт возьми, Джуд! Ты меня до смерти напугала!

Джуд молчала.

Значит, это ее сапоги в прихожей.

– Я тут вышел купить аспирин. А его нигде нет, представляешь? Полгорода облазил. С ума сойти. Из-за аспирина. Хочешь яичницу? – Он открыл упаковку. Три яйца разбились. – Или сразу омлет?

Джуд смотрела на него.

– А… а где Джаспер?

– Мы встретились у дверей, – надтреснутым голосом ответила она. – Он меня впустил, а сам снова ушел. Я не спрашивала куда.

– Ясно. Ну, я рад тебя видеть.

– Я вчера тебе звонила – узнать, как твоя простуда. А трубку никто не брал. Ну я и решила приехать, за тобой поухаживать. Первым поездом на Викторию. Только дома никого не оказалось.

– Наверное, мы с тобой разминулись, – сказал Дин.

– Дин, ты врать не умеешь.

Дин с напускным недоумением посмотрел на нее:

– А с чего мне тебе врать?

– Ой, не надо. Пожалуйста.

– Что не надо?

– Не надо со мной обращаться как с дурочкой. Хотя я и есть дурочка.

Дину захотелось оказаться в будущем, беззаботном и безопасном, – там, где то, что происходило сейчас, уже давно навсегда осталось в прошлом; там, где он не чувствовал себя последней сволочью.

Джуд потерла глаз:

– Мне все говорили, что ты считаешь, будто правила не для тебя. Я тебя оправдывала и выгораживала, мол, успех тебе голову не вскружил, никакой звездной болезни… – Она встала, вышла в прихожую, надела пальто и сапоги. – На прощанье я бы пожелала тебе всего хорошего, но не хочу врать напоследок. Так что желаю тебе все-таки отыскать такого себя, который лучше нынешнего. Для твоего же блага.

Дин чувствовал себя конченым мерзавцем.

Дверь за Джуд закрылась.

– Дин?

Эми смотрит на него. И все остальные тоже. В приемной звонит телефон. Бетани берет трубку:

– Добрый день. Агентство «Лунный кит», слушаю вас.

Трансконтинентальные часы отстукивают минуты.

– Ох, прости. Что ты сказала?

– Я сказала, что если тебе захочется напоследок поведать мне какую-нибудь историю из бурной жизни рок-музыкантов, то я с удовольствием выслушаю.

– А… Ну да. Нет, увы. В десять часов вечера я уже в постели, с чашкой какао и с «Еженедельником гольфа».

– Так я и думала. – Эми берет сумочку и встает. – Что ж, материала у меня уже достаточно. До встречи.

Левон встает, распахивает перед ней дверь:

– И когда будет опубликовано интервью? Хотя бы примерно.

– На следующей неделе.

– А рецензия на альбом? – спрашивает Левон.

– Уже написана.

Дин пристально всматривается в лицо Эми, пытаясь отыскать там хоть какой-то намек.

Эми прикусывает краешек нижней губы:

– Не волнуйся. Если бы мне не понравился ваш альбом, я бы не стала брать интервью для статьи на восемь сотен слов.

Дин уставился на кресло, в котором сидела Джуд. Кресло еще хранило призрачное тепло ее тела. От секса все беды. Клеить чувих – как наркотик. Но секс с первыми встречными не приносит никакого удовольствия. Дин мысленно дал себе слово, что будет обращаться с женщинами как с Эльф – то есть как с людьми. Зазвонил телефон. Дин выключил воду и направился в прихожую.

– Алло?

– Доброе утро, бесшабашный гуляка.

– Род! Прости… я вчера смылся без предупреждения.

– Да ничего страшного, Ромео. Все срослось?

– Джентльмены своими подвигами не хвастают.

– Ишь ты, шалопай! Кстати, вчера твое рок-волшебство и на Кенни распространилось.

– Правда, что ли?

– Ага. Слинял куда-то в Хаммерсмит с девицей колдовского вида. Ну, ему полезно, для профилактики спермотоксикоза. Стю заночевал у меня на диване, в Кэмдене. Только что уехал.

– Ну, как говорится, все хорошо, что хорошо кончается.

– Именно. Слушай, после вчерашнего буйного загула мне малость неловко говорить о деньгах, но ты как расплачиваться собираешься – наличными или чеком?

Время затормозило – резко, как поезд.

– За дурь?

– Не, за выпивку в клубе. Ты ж в баре счет открыл.

Дин вспомнил:

– А, ну да, конечно. И сколько там набежало?

– Девяносто шесть фунтов с мелочью.

Время слетает с рельсов, как состав на полном ходу.

У Дина не было девяноста шести фунтов.

У него не было даже пятерки.

– Дин, ты слышишь?

– А… да. Да-да.

– Вот и славно. Я уж думал, разъединили. Короче, ты как ушел, я угощение-то прикрыл и расплатился по счету. «Bag o’ Nails» – не самый дешевый клуб в Лондоне. Спору нет, ты у нас человек щедрый, но многие этим злоупотребляют. Не надо их баловать. Надеюсь, ты не в обиде.

– А… нет. Спасибо.

– Слушай, у тебя аппарат не барахлит? Очень плохо слышно.

Пока Дин пытался придумать, как объяснить другу, что у него попросту нет денег, чтобы рассчитаться за свою безумную щедрость, ему внезапно представился опарыш, которого надевают на крючок. «И крючок в заднице вот так поверни, – сказал Гарри Моффат, – чтоб плотно сидел, самым кончиком высовывался. Видишь?»

Эльф и Джаспер убирают со стола кофейные чашки, а Бетани рассказывает Левону о том, кто ему звонил. Грифф лежит неподвижно, закрыв лицо ковбойской шляпой. На подлокотнике кресла – женская перчатка.

– Эми перчатку забыла, – говорит Дин.

– Ну надо же! – Эльф многозначительно смотрит на него.

– Я пойду, может, догоню.

– Да она уже за несколько кварталов ушла, – говорит Джаспер.

– Или все еще где-то рядом, – безмятежно заявляет Эльф.

Дин выбегает из кабинета в приемную, скатывается вниз по лестнице и на лестничной площадке первого этажа, у дверей агентства Дюка – Стокера, видит Эми. Она курит.

Дин помахивает перчаткой:

– Вот, пропажа отыскалась.

– Надо же. – Она берет перчатку, но Дин не разжимает пальцев, держит крепко.

На лице Эми написано: «Ты, конечно, симпатичный, но не настолько».

Дин выпускает перчатку.

– А вознаграждение мне полагается? – Он достает из кармана пачку «Данхилл».

– Так и быть, можешь дать мне свой номер телефона.

«Ах ты ж, язва фигуристая, сучка породистая, красавица моя…»

– Если я дам тебе свой номер, то как я узнаю, что ты им воспользуешься?

– А никак. – Эми подносит ему зажигалку.

Несколькими ступеньками ниже течет, волнуется и толкается Денмарк-стрит.

Дин погружает кончик сигареты в пульсирующее пламя.

Последний ужин

На втором этаже паба «Герцог Аргайл» Грифф, дожидаясь очередной пинты «Гиннесса», лениво пересчитывал присутствующих. Под гирляндой рождественских огоньков сидели Бетани, ее бойфренд – театральный режиссер и Петула Кларк. Один, два и три. Вальяжный квартет щегольски одетых мужчин – Левон, биохимик по имени Бенджамин, владелец «Зед» Павел и менеджер The Move – это 17, 18, 19 и 20. Джаспер, Хайнц Формаджо и ученый из Кении – 36, 37 и 38. Радиоведущие Джон Пил и Бэт Сегундо – 44 и 45. Эльф и Брюс, которые миловались в уголке, – 59 и 60. Брюс что-то говорил, прижимаясь лбом ко лбу Эльф, а она влюбленно улыбалась. Грифф тревожился за Эльф. Надвигалась катастрофа. Он достал коробочку из кармана пиджака, выудил из нее таблетку бензедрина, повернулся к окну и проглотил источник радости и благодати. По Брюэр-стрит спешили домой работяги, подняв воротники и пониже надвинув шляпы. Через дорогу, над лавкой зеленщика, в окне второго этажа стоял десятилетний мальчуган и смотрел на Гриффа. Грифф помахал ему рукой, и мальчик отступил в сумрак.

– Из всего, что обещает нам жизнь, гарантировано только одно – страдание.

Грифф обернулся и увидел перед собой двух девушек: у обеих кроваво-красные губы, зловещие шляпные булавки, перчатки в сеточку, меховые накидки и подчеркнутые декольте. Он не понял, которая из них это произнесла.

– Ага.

– Мы, вообще-то, не знакомы, – сказала одна.

– Но бывали на ваших выступлениях, – добавила вторая. – Часто.

– Мы – ваши самые горячие поклонники, – произнесли они хором.

Дину стало смешно – и немного жутковато.

– Меня зовут Венера. Как богиню.

– А меня – Мария. Как Деву.

– Вот твой «Гиннесс», дикий ты наш. – Дин вручил ему пинту пива. – У барной стойки натуральное Ватерлоо. Ух ты, а кто это к нам присоединился? – Он с притворной укоризной поглядел на Гриффа, мол, ну ты и хитрец.

В ответ Грифф поморщился, будто говоря: «Я их впервые вижу», и неохотно объяснил:

Страницы: «« « ... 1617181920212223 » ... »»