Утопия-авеню Митчелл Дэвид

– А чувствую себя как горсть медяков в кармане. А вы, я так понимаю, – «Утопия-авеню». Добро пожаловать в «Челси». Меня зовут Стэнли Бард. Я хотел подыскать вам соседние номера, но нашел только соседние этажи. Дин, Грифф, вы поселитесь в номер восемьсот двадцать два.

– Мне нужен отдельный номер, – заявляет Дин.

– И мне тоже, – говорит Грифф.

– Восемьсот двадцать второй – номер люкс, с двумя спальнями, – объясняет Стэнли. – Кстати, в «Виллидж войс» упоминают, что ты, Дин, – поклонник Дилана.

– А кто не поклонник? – настороженно спрашивает Дин.

– В восемьсот двадцать втором Бобби сочинил «Грустноглазую леди долин».

Выражение лица Дина мгновенно меняется.

– Ты серьезно?

– Он сказал, что в этом номере особая атмосфера. – Стэнли Бард протягивает ему ключ с деревянной грушей. – Хотя, может быть, найдутся два отдельных номера на третьем этаже…

– Нет-нет, спасибо, восемьсот двадцать второй нас устраивает. – Дин держит ключ в горсти, как верующий – гвоздь с креста Спасителя.

– Эльф, ты в девятьсот тридцать девятом. Левон – девятьсот двенадцатый. Джаспер, специально для тебя – семьсот семьдесят седьмой. Мой знакомый китаец уверяет, что это самый счастливый номер в любой гостинице.

Джаспер берет ключ, бормочет спасибо.

Эльф как бы между прочим спрашивает:

– Мне ничего не передавали, Стэнли?

– Сейчас проверю.

Управляющий уходит в кабинет за стойкой. Остальные направляются к лифтам. Дин задерживается:

– Ждешь весточки от Луизы?

– Ну, мало ли… Она сейчас занята, пишет очень важный материал.

Возвращается Стэнли:

– Нет, ничего. Извини.

– Да я и не особо ждала.

В номере 939 душно и пахнет жареной курицей. Обстановка скромная, мебель дешевая, чтобы не возникало соблазна что-нибудь украсть: синельное покрывало, сколотая керамическая лампа, барометр, стрелка которого ошибочно указывает «БУРЯ», и картина с изображением аэростата. Эльф распаковывает вещи, представляя, что в этом же номере до нее останавливались и Оскар Уайльд, и Марк Твен, и пассажир, спасенный с «Титаника». Она ставит на прикроватную тумбочку рамку с фотографией трех сестер Холлоуэй и их мамы – снимок прошлогодний, его сделал официант в тот день, когда Имоджен объявила о том, что беременна. «Значит, тут и Марк сфотографирован». Эльф ополаскивает лицо, выпивает стакан нью-йоркской воды из-под крана, причесывается, садится за туалетный столик с надтреснутым зеркалом и поправляет макияж. «А Джаспер наверняка накинул на зеркало простыню». Если новый альбом будет хорошо расходиться, то международных гастролей станет больше. А для частых перелетов Джасперу понадобится что-нибудь посильнее квелюдрина.

Эльф распахивает дверь на балкон, в ночную свежесть. С девятого этажа видно, как внизу мелькают автомобили, люди и тени. Лондон существует в горизонтальной плоскости, а Нью-Йорк – в вертикальной, с помощью лифтов.

«Америка. Все-таки она настоящая».

На ужин договорились встретиться в ресторане на первом этаже. Эльф надевает просторную длинную блузу черного шифона и кремовые клеши с обтрепанными штанинами – брюки куплены в лондонском Челси, два дня и пять часовых поясов тому назад, по совету Беа. А что делать с серафинитовой подвеской – подарком Луизы? «Если надеть, то я – несчастная лесби, которая отказывается смириться с положением дел. А если не надеть, то я отвергну и Луизу, и робкую надежду на то, что все уладится». Эльф надевает подвеску.

Лифт останавливается на девятом этаже. Лифтера в нем нет. Сквозь древнюю решетку кабины виден единственный пассажир, хорошо одетый брюнет лет тридцати. Эльф пытается открыть наружную дверь, но тугая ручка не поддается.

– Позвольте-ка, – говорит пассажир, – тут с непривычки все сложно.

Он сдвигает решетку внутренней двери, поворачивает ручку наружной и распахивает ее:

– Прошу вас.

– Спасибо, – говорит Эльф, входя в кабину.

– Всегда пожалуйста. – Брюнет явно знает, что высок и хорош собой. На пальце у него обручальное кольцо, а одеколон пахнет чаем и апельсинами. – А позвольте узнать, куда вы сейчас направляетесь?

– На первый этаж.

– Нажмите нужную кнопку и не отпускайте.

Эльф послушно делает, как велено, хоть это и необычно.

Лифт не двигается.

– Хм, очень странно. Придется просить Элигия.

Кроме них, в лифте никого нет.

– Кого?

– Святого покровителя лифтов. – Он закрывает глаза, потом кивает. – Понял. Элигий говорит, что палец с кнопки можно убрать… – (Эльф понимает, что теперь брюнет обращается к ней.) – Прямо сейчас.

Эльф отнимает руку от кнопки. Лифт медленно движется вниз.

– Молодец, Элигий, – говорит брюнет.

Эльф наконец-то соображает, в чем дело: лифт не тронется с места, пока не отпустишь кнопку.

– Смешно. Но не очень.

Насмешливые глаза прячутся за тяжелыми веками.

– А вы – новый пациент в нашей дурке или проездом?

Лифт проезжает восьмой этаж.

– Проездом.

– И кто же тот счастливчик, которого вы приехали навестить?

Чтобы хоть как-то сдержать заигрывания неугомонного брюнета, Эльф называет имя человека, к которому никому не подступиться:

– Джим Моррисон.

– В таком случае, мадам, вам чрезвычайно повезло. Я и есть Джим Моррисон.

Эльф с трудом сдерживает смех:

– Знаете, в Блэкпуле тетки, которые переводят детишек через дорогу, больше похожи на Джима Моррисона, чем вы.

Он всем своим видом выражает глубочайшее и искреннее раскаяние:

– Вы принуждаете меня к откровенности. Друзья зовут меня Ленни. Надеюсь, вы тоже станете.

На лице Эльф написано: «Не раскатывай губу».

Лифт проезжает седьмой этаж.

Ленни не спрашивает, как ее зовут. Его туфли начищены до блеска.

– Предупреждаю, это самый медленный лифт во всей Америке. Если вы торопитесь, то лучше спуститься пешком. Так быстрее.

– Я никуда не тороплюсь.

– Великолепно. В последнее время слово «быстрее» стало синонимом «лучше». Как будто цель эволюции человека – превратиться в разумную пулю.

Лифт проезжает шестой этаж.

«Он разговаривает как писатель», – думает Эльф и пытается вспомнить, кого из литераторов зовут Ленни или Лен.

– А вы здешний постоялец?

– Время от времени. Я неисправимый путешественник. Торонто, Нью-Йорк, Греция… А ваш акцент… Так говорят в окрестностях Лондона.

– Верно. Я родом из Ричмонда, это пригород на западе Лондона.

– Восемь лет назад я был в Лондоне. По своего рода стипендиальной программе.

Лифт проезжает пятый этаж.

– Какой именно?

– Литературной. Днем я писал роман, а ночью – стихи.

– Богемный образ жизни. У вас остались хорошие воспоминания?

– Я хорошо помню, что в богемном городе на Темзе квартирные хозяйки подкручивают газовые счетчики и жалуются на слишком громкий стрекот пишущей машинки. А еще помню, что месяцами не видел солнца. И жуткий визит к зубному врачу, удалять зуб мудрости. В общем, хорошо, что есть Сохо. Без этой лукавинки в глазу матушки-Лондон я бы не выжил.

– Ну, лукавинка никуда не делась. Я там живу. На Ливония-стрит.

– Завидую. Отчасти.

Лифт проезжает третий этаж. Эльф вспоминает Какбиша, приятеля Брюса.

– Говорят, Греция – чудесная страна.

– И чудесная, и много еще какая. Парадоксальная. В стране диктатура крайне правого толка, но на островах все живут прекрасно и дают жить другим.

– А как вас туда занесло?

– Однажды туманным зимним днем я пошел в банк на Чаринг-Кросс-роуд. У кассира был великолепный загар. Я спросил, откуда такое чудо. Кассир рассказал мне про Гидру, и я сразу решил туда отправиться. Спустя две недели паром из Пирея доставил меня на остров. Синее небо, синее море, кипарисы и беленые домики. Ресторанчики, где за пятьдесят центов подают рыбу на гриле, оливки, помидоры и охлажденную рецину. Никаких автомобилей. Электричество по праздникам. Сначала я снимал дом за четырнадцать долларов в месяц. Ну, теперь у меня там свой есть.

– Просто рай, – говорит Эльф.

– Проблема в том, что в раю сложно зарабатывать на жизнь.

Лифт останавливается на первом этаже. Эльф открывает дверь.

– Мы с друзьями ужинаем на Юнион-Сквер, – говорит Ленни. – Если вам в ту сторону, то готов подвезти вас на такси.

– Нет, спасибо. Меня вон там ждут. – Эльф указывает на дверь ресторана «Эль Кихоте».

– Я очень рад, что вы составили мне компанию в этом эпическом путешествии, таинственная незнакомка.

– Эльф Холлоуэй.

Ленни одобрительно повторяет ее имя, приподнимает шляпу, как викторианский джентльмен, и направляется к выходу, но тут же возвращается:

– Эльф, простите за назойливость, но… иногда чувствуешь родственную душу. Моя приятельница Дженет сегодня устраивает небольшую вечеринку на крыше. Исключительно для своих, без особых церемоний. Если у вас будут время и силы, заходите. Поднимайтесь. И друзей приводите.

– Спасибо, Ленни. Я подумаю.

В динамиках ресторана «Эль Кихоте» хрипло дребезжит бравурная испанская музыка. Голос певицы – еще одно напоминание о Луизе. Зал, отраженный в огромном зеркале на стене, кажется вдвое больше. Джаспер сидит спиной к зеркалу. По шахматным клеткам пола снуют официанты. Эльф разглядывает незнакомые блюда на подносах и на соседних столиках. Приносят аперитив, и Эльф впервые пробует коктейль под названием «Олд-фэшнд».

– …Я поехал искать таланты. Ну, раз уж в Чикаго отправились полмиллиона человек на концерты и на демонстрации протеста, то наверняка там будет много уличных исполнителей, а среди них наберется пяток интересных. Мой приятель снял номер в отеле «Конрад Хилтон», на время проведения съезда Демократической партии, предложил мне остановиться у него. Я-то ожидал что-то типа прошлогоднего Лета любви в Сан-Франциско, цветы в дула ружей и все такое. Увы, я ошибся. Ни одного цветочка там не было. Так что прошлый год – это уже далекое прошлое. С тех пор столько всего было… Убийство Мартина Лютера Кинга. Протесты все лето, повсюду. Во Вьетнаме – одни поражения. Готовясь к протестам в Чикаго, йиппи даже предлагали запустить ЛСД в городской водопровод. Глупости, конечно, но журналисты им поверили, а обыватели поверили газетам.

– А кто такие йиппи? – спрашивает Грифф.

– Так называемая Международная молодежная партия, – говорит Левон. – На самом деле это сборище анархистов, идеалистов, антивоенных активистов и сторонников социального бунта. В общем, всевозможные ультрарадикальные группировки, типичные для Западного побережья. Я правильно объясняю, Макс?

– В целом да, но в Чикаго всем заправляет мэр, Ричард Дейли. Он богат, как Крез, и продажен, как Нерон. Во время летних беспорядков он отдал приказ «стрелять на поражение». Ну, полицейские и стреляли без разбору. Убивали. – Макс мрачнеет. – Короче, сторонники йиппи разбежались, и на концерте в Линкольн-парк выступили только MC5 и Фил Оукс со своими песнями протеста. Вместо полумиллиона зрителей собралось всего несколько тысяч, причем каждый шестой был агентом ФБР, переодетым в рубашку с цветочками. Я понял, что нового Боба Дилана мне не найти, и решил вернуться в «Хилтон». На Мичиган-авеню, перед гостиницей, шел антивоенный митинг. Темнело. У гостиницы толпились журналисты, прожекторы телевизионщиков освещали шеренги бойцов Национальной гвардии напротив оравы длинноволосых юнцов с вьетконговскими флагами. В Чикаго! Вот сейчас, две недели спустя, я об этом рассказываю и прекрасно понимаю, что ситуация была взрывоопасной, будто к канистре бензина поднесли зажженную спичку. А тогда я решил: «Ничего страшного, спокойно пройду мимо копов, я же живу в отеле…» – Макс делает глоток «Олд-фэшнд». – И тут вдруг как плотину прорвало. Над улицей пронесся рев, и началось… Уличный бой. Полетели камни. Все орут, визжат, толпа наплывает, копы пытаются ее сдержать, машут дубинками. А эти дубинки с легкостью ломают кости. Газета «Трибьюн» потом назвала это «полицейским бунтом». Такого произвола, как в Чикаго, еще нигде не было. Полицейские нападали на всех подряд: на респектабельных мужчин в костюмах, на женщин, на операторов с телекамерами, на детей – в общем, на всех, кто не был в полицейской форме. Били ружейными прикладами в лицо и в пах, разбивали коленные чашечки. Наезжали на толпу машинами, оборудованными специальными щитами. Номерные знаки сняли, чтобы никто не опознал. И тут я попался на глаза какому-то копу. Я замер, как кролик перед удавом. Не знаю, чем я ему не понравился. Он двинулся ко мне, явно намереваясь проломить мне череп. Я не мог пошевелиться, как во сне. Стоял и думал: «Вот здесь я и умру, на Мичиган-авеню». – Макс закуривает, смотрит на свои руки. – Меня спас пинок под колено. Я растянулся на земле, носом в грязь, а на меня сверху повалился еще кто-то. Потом совсем рядом упала граната со слезоточивым газом. Такой красный цилиндр со стальной пимпочкой сверху. Я пополз в самой гуще бегущих, вопящих людей. Натолкнулся на паренька в луче прожектора. Расквашенный в лепешку нос, разодранная в кровь губа, выбитые зубы, окровавленный заплывший глаз… Я до сих пор его лицо вижу, как на фотографии. – Макс рисует в воздухе рамочку. – С табличкой «Антивоенный активист, тысяча девятьсот шестьдесят восьмой год».

– Да, а я думал, на Гровенор-Сквер было хреново, – вздыхает Дин.

– Ты его спас?

– Мне в лицо ударила струя слезоточивого газа. Чуть глаза не вытекли. Я отполз подальше и, к своему вечному стыду, так и не знаю, что случилось с тем парнишкой. В общем, как-то выбрался на зады отеля. А там, у двери на кухню, стоял здоровенный амбал. Носильщик. Со скалкой в руках. Рожа злобная. Я ему говорю: «Впусти меня», а он мне: «Гони доллар». Я объясняю, что там людей убивают, а он: «Два доллара». Ну, я и заплатил. Спасся.

– Рыночные отношения, – ворчит Грифф.

– Я никогда не отождествляла Америку с насилием и жестокостью, – говорит Эльф.

– Насилие и жестокость – на каждой странице американской истории. – Макс обмакивает кусочек хлеба в суп гаспачо. – Отважные первые поселенцы убивали индейцев. Ну, иногда заключали с ними бесполезные мирные соглашения, но все больше убивали. Рабство. «Работай на меня за бесплатно до самой смерти, или я тебя прямо сейчас убью». Гражданская война. Мы организовали конвейерное производство насилия и жестокости, задолго до того, как это сделал Форд. Геттисберг. Пятьдесят тысяч убитых за один-единственный день. Ку-клукс-клан. Суды Линча. Освоение Дикого Запада. Хиросима. Тимстеры – профсоюз водителей грузовиков. Войны… Американцы без войны – как французы без сыра. Если войны нет, мы ее выдумаем. Корея. Вьетнам. Америка – будто наркоман, только у нее не героиновая зависимость.

– Все империи зиждятся на насилии и жестокости, – говорит Джаспер. – Местное население сопротивляется захватчикам, поэтому колонизаторы их безжалостно притесняют. Или выживают с привычных мест. Или убивают. Как сейчас в СССР. То же самое делают французы в Северной Африке. И голландцы в Ост-Индии. И Япония в последней войне. Китайцы в Тибете. Третий рейх во всей Европе. Британцы – повсеместно. Вот и США как все…

Впервые после вылета из Лондона Джаспер произносит такую длинную речь.

Эльф беспокоит его состояние. «Что-то с ним не так…»

Макс утирает губы льняной салфеткой.

– В Америке много добрых, умных и мудрых людей. Но здесь бывают и вспышки насилия. Внезапные, безжалостные. Как гром среди ясного неба. – Макс жестом изображает выстрел из пистолета. – Добро пожаловать к нам, в дом храбрецов и в страну свободных. Но будьте осторожны и осмотрительны.

Грифф и Дин принимают предложение Эльф подняться на крышу и проверить, что там за вечеринка. Джаспер отказывается. Завтра с утра им предстоит встреча с журналистами, а вечером «Утопия-авеню» дает первый концерт. У лифта к Гриффу подходит бородатый тип в белом ангельском балахоне, с крылышками за спиной:

– Я не успокоюсь, пока не узнаю, где ты раздобыл такие скулы!

Грифф краснеет:

– Чего-чего?

– У тебя скулы просто божественные!

– Э-э-э… спасибо за комплимент. Я с такими родился.

– Боже всемогущий, у него еще и акцент! Очаровательно! Меня зовут архангел Гавриил, а тебя?

– Друзья называют его Гриффом, – улыбается Эльф.

– Я буду молить Бога, чтобы мы с тобой подружились, Грифф. О, а вот и лифт.

– Ты с нами? – спрашивает Дин ангела. – Грифф не против потесниться.

– Я чуть позже вознесусь, спасибо.

В лифте Дин жмет на самую верхнюю кнопку. Джаспер нажимает кнопку седьмого этажа.

Ангел кокетливо машет Гриффу на прощанье:

– До встречи!

Лифт кряхтит и начинает подниматься. Дин рассматривает скулы Гриффа:

– Божественные!

– Иди к черту, – беззлобно ворчит Грифф.

Эльф спрашивает Джаспера:

– Тебе плохо?

Джаспер не слышит, что к нему обращаются.

Дин щелкает пальцами у него перед носом.

– Что?

– Эльф спросила, как ты себя чувствуешь.

Джаспер морщит лоб:

– Не знаю.

– Чего ты не знаешь? – спрашивает Эльф.

– Что будет дальше, – отвечает Джаспер.

Дин теряет терпение:

– Нашел время расклеиться! Мы в Нью-Йорке! Мы же мечтали здесь выступать!

Джаспер жмет на кнопку четвертого этажа. Лифт останавливается. Джаспер выходит и сворачивает на лестницу. Дин захлопывает дверь и снова нажимает верхнюю кнопку.

– Просто нет сил, когда Джаспер начинает изображать из себя страдающего гения!

«Джаспер никогда не изображает из себя страдающего гения», – думает Эльф и дает себе слово заглянуть к Джасперу после вечеринки.

Камелии в жардиньерках, подстриженные кустики в горшках, космеи в вазонах. Свечи в стеклянных банках мерцают золотисто-зеленым, а в фонариках – золотисто-голубым. В одном конце сада на крыше высится пирамида пентхауса, в другом – широкая каминная труба; по бокам крыши установлено ограждение. В саду собралось человек тридцать: пьют, курят, болтают. Пахнет марихуаной. На лавочке сидит симпатичный гитарист, ловко перебирает струны; у его ног устроились три красотки. «Мама объявила бы его пределом мечтаний», – думает Эльф и вспоминает Луизу. Сердце сжимается.

– Эльф! – К ней подходит Ленни с бокалом мартини. – Я так рад, что вы все пришли. Умоляю, прости, что я раньше не сообразил, кто ты.

Дин ахает от неожиданности:

– Леонард Коэн!

Тот пожимает плечами:

– Притворяться бесполезно.

– Почему ты нас не предупредила? – спрашивает Дин Эльф.

Эльф краснеет:

– Ох, Ленни, прости, мне так стыдно… – и объясняет Дину: – Он ни капельки не похож на фотографию с конверта.

– Я собирался именно этим объяснить, почему я тебя тоже не узнал, – говорит Ленни. – Грифф, Дин, я слышал ваш альбом. Мой друг на Гидре постоянно его крутит.

– Боже мой, а я столько раз исполняла «Сюзанну», – вздыхает Эльф. – Я тебе должна авторские…

– За бокал бурбона со льдом и аккорды «Моны Лизы» я, так и быть, не стану напускать на тебя своих адвокатов. Кстати, вот и организатор вечеринки, Дженис. Вы знакомы?

Женщина оборачивается. Лоскутный наряд попрошайки, голова обмотана розовым боа, браслетов и бус столько, что хватило бы на целый ларек. Одна из самых знаменитых американских исполнительниц.

На этот раз ахает Грифф:

– Дженис Джоплин!

– «Утопия-авеню»! – Дженис награждает их ослепительной улыбкой.

– Дженис, ты такая классная! – восхищенно говорит Грифф и поворачивается к Эльф. – И ты не знала, что это она устраивает вечеринку?

– Мне послышалось «Дженет», а не «Дженис», – оправдывается Эльф.

Дженис Джоплин затягивается сигаретой.

– Ленни мне сказал, что познакомился с Эльф из Лондона, ну, я и подумала, мол, не может же быть несколько Эльф, позвонила Стэнли, и он все подтвердил.

Эльф моргает: «Дженис Джоплин знает, кто я такая?»

– Слушайте, а может, наш самолет разбился на подлете к Ньюфаундленду и все мы попали в рай?

– На вечеринках у Дженис гораздо веселее, чем в раю, – говорит Ленни.

– Если бы пламя умело петь, – обращается Эльф к Дженис, – оно бы пело, как ты.

Дженис вздыхает:

– Что ж, такой комплимент заслуживает встречного. Я тут раздобыла ваш новый альбом, «Зачатки жизни»… – Она умолкает, наматывает нитку янтарных бус на мизинец. – Это просто усраться и не жить!

Эльф, Дин и Грифф переглядываются.

– Мы еще не освоили американский, – говорит Эльф. – «Усраться и не жить» – это хорошо или плохо?

– Это очень хорошо, – заверяет ее Ленни. – И «Рай – это дорога в Рай» тоже классная вещь. Ваш альбом помог нам с Дженис пережить зиму.

Эльф замечает, как он смотрит на Дженис. «У них роман. Или был…»

Она кивает на Пирамиду и спрашивает:

– Ты там живешь, Дженис?

– Ага. Прямо как в сказке. Не самое дешевое жилье в Челси, но, по-моему, мы заслуживаем роскоши за все наши труды.

– В Пирамиде жили многие знаменитости, – говорит Ленни. – Артур Миллер и Мэрилин Монро. Жан-Поль Сартр. Сара Бернар. И единственная и неповторимая Дженис Джоплин…

Дженис оглядывается по сторонам.

– А где Джаспер? – негромко спрашивает она. – И как правильно произносится его фамилия?

– Де Зут, – отвечает Эльф. – Он ушел спать. От перелетов ему всегда плохо, так что он решил отдохнуть перед завтрашним концертом. У нас четыре выступления в клубе «Гепардо».

– Тут с ним многие хотят познакомиться. Особенно вот, Джексон. – Она кивает на темноволосого гитариста. – Ой, пойдем, я тебя угощу персиковым пуншем, по рецепту моего отца. И кстати… – Она смотрит на часы. – Пора бы уже и косячок свернуть.

К Эльф один за другим клеятся три парня. От этого ей еще больше не хватает Луизы. Дженис Джоплин приносит ей бокал какого-то мутного коктейля:

– Попробуй. Называется «Горькая правда». Его придумал мой знакомый бармен, специально для меня. Джин, мускатный орех и щепотка горя.

Они чокаются. Эльф делает глоток.

– Господи боже мой! – выдыхает она.

– Ну, можно было и так назвать.

– Это же… чистое ракетное топливо!

– Ага, мы старались. А скажи-ка мне, ты уже поняла, как со всем этим разобраться?

Горло, обожженное «Горькой правдой», теряет чувствительность.

– С чем?

– Как заниматься тем, чем занимаемся мы. С точки зрения женщины.

Дженис стоит так близко, что хорошо заметны красные прожилки в белках ее глаз и оспинки на щеках.

– Нет, – говорит Эльф. – И это горькая правда.

– Вот именно. Мужикам легче. Пой песни, распускай хвост, как павлин, а после концерта иди в бар снимать девчонок. А женщине-исполнительнице что делать? Это же нас пытаются снять. И чем больше у тебя славы, тем больше к тебе лезут. Мы… мы как…

– Принцессы-невесты в эпоху династических браков.

Дженис закусывает нижнюю губу и кивает.

– И чем больше наша слава, тем больше мужчины этим хвастают. Зарабатывают себе репутацию. «Кто? Дженис Джоплин? Ну да, как же, Дженис, помню-помню, минет на измятой постели…» Ненавижу! А как с этим бороться? И как это изменить? Как это пережить?

Из колонок превосходной стереосистемы звучит песня группы The Byrds «Wasn’t Born To Follow»[155].

– Мне до твоей славы далеко, – говорит Эльф. – Может, ты что посоветуешь?

– У меня советов нет. Только страх и имя: Билли Холидей.

Эльф отпивает третий глоток «Горькой правды».

– Погоди, так ведь Билли Холидей сидела на героине и умерла от цирроза печени, на больничной койке, в наручниках, под надзором полиции. И денег у нее было всего семьдесят центов.

Дженис закуривает:

– Вот в этом-то и весь страх.

Американская луна серебряной монеткой втиснута в щель между двумя небоскребами. Эльф стоит у ограды на крыше, смотрит на панораму города. «Так глядят на поле боя с крепостной стены в ночь перед битвой». «Горькая правда» прожигает до самых селезенок. От косячка Дженис приятная дрожь во всем теле. Эльф воображает, что Луиза, будто Богородица, является ей посреди сада. К сожалению, это невозможно. Эльф вспоминает, как горевала, когда Брюс бросил ее и ушел к Ванессе. А отсутствие Луизы ощущается как отсутствие какой-то важной части тела. «Что я сделала не так? Ведь это я во всем виновата…»

– А вон тот самый знаменитый? – Дин тычет пальцем куда-то вдаль.