Завтра будет лучше Смит Бетти

Глава 31

Марджи гордилась своей округлившейся грудью. Она восхищалась собой. Но этого было недостаточно. Ей хотелось, чтобы Фрэнки тоже смотрел и восхищался.

– Погляди! – сказала она, встав перед ним в одной комбинации.

– На что? – спросил он.

– На мой бюст.

– А что с ним?

– Он стал пышнее.

– Ну и?

– Так красивее. И у меня не будет проблем с кормлением.

– Это хорошо. – Фрэнки отвернулся, как бы показывая, что разговор окончен.

– Потрогай! – скомандовала Марджи.

– Не глупи.

Она взяла руки мужа и приложила к своей груди. В первую секунду он инстинктивно согнул пальцы, но потом выпрямил их и растопырил. Марджи отпустила его и внезапно рассмеялась. Он одновременно испытал облегчение и рассердился.

– Ну! Скажи это! Скажи то, что сейчас подумала!

Это требование озадачило Марджи.

– А что подумала?

– Что если я этого не сделаю, сделает кто-нибудь другой.

– Не было у меня таких мыслей! – возмутилась она. – К тому же я никого и не знаю, кроме тебя. – При этих словах ей вспомнился мистер Прентисс.

Надев купальный халат, Марджи туго подпоясалась. Фрэнки расслабился, зная, что больше от него ничего не потребуется. Но в глубине души он застыдился этого чувства облегчения и попытался загладить вину.

– Я заметил, – сказал он, – что одежда стала сидеть на тебе лучше.

– Да, – согласилась она и с беззастенчивой гордостью добавила: – Теперь я могу надеть самое дешевое платье из магазина, а выглядеть будет так, будто специально по мне сшито.

Тщеславие Марджи касалось не только одежды, оно уходило корнями глубже. Чувствуя, что стала очень женственной и привлекательной, она шагала по улицам с высоко поднятой головой.

Марджи была довольна жизнью: сытая и одетая, имела крышу над головой и выполняла свое женское предназначение. Она чувствовала, что большего хотеть не следует. Конечно, ей хотелось большего, но это были только мечты, а не то, за что она сейчас могла бы бороться. Она хотела любви и дружбы… Впрочем, Фрэнки, как умел, любил ее и, как умел, был ей другом. Может, думалось ей, это все, чего можно ожидать от супружеских отношений. Так или иначе, она, откровенно говоря, ощущала себя не вполне удовлетворенной физически. Кроме того, ей была нужна безопасность, ей был нужен собственный дом (из которого ее не попросят съехать и за который не поднимут арендную плату), ей хотелось уверенности в том, что пища будет всегда и что не придется говорить ребенку: «Ешь и радуйся, а то и этого не будет». Нет, думала Марджи, дети не должны благодарить судьбу ни за хлеб, ни за кров, ни за родительскую заботу: все это принадлежит им по праву.

Свои дни Марджи заполняла работой по дому и шитьем приданого для младенца. С особым удовольствием она стелила постель: теперь это стало для нее приятным ритуалом благодаря радостным мыслям, которые ее посещали. «Года через два, – думала она, – за мной везде будет ходить маленькая девочка. Глядя, как я расправляю простыни, она станет делать ручонками такие же движения, и я ни разу не скажу ей: „Уйди, ты мешаешь“, я скажу: „Вот умница!“»

Марджи хотелось знать, приходило ли когда-нибудь кому-нибудь в голову написать книгу о постели. Она бы написала, если бы была писательницей. В постели люди бывают зачаты, рождаются и умирают. Если у нас беда, мы лежим в постели и плачем, а если радость, то тоже лежим, но при этом улыбаемся в потолок, убрав под голову сцепленные замком руки. Когда приходишь в гости к подружке, доверительный разговор не клеится, пока не сядешь рядом с нею на ее кровать. На кровати девушка раскладывает наряд, в котором собирается идти на свою первую вечеринку, а потом и белое платье. Ночью перед свадьбой она лежит с мечтательной улыбкой, а мама входит к ней, садится рядом, и они разговаривают. («Моя, по крайней мере, попыталась», – отметила Марджи.) Мать сама словно бы опять становится девушкой и секретничает с дочерью, как с подругой.

Марджи хотелось поделиться с кем-нибудь этими своими мыслями, но было не с кем. Фрэнки назвал бы ее глупой, а Фло смутилась бы. Марджи подумала о том, чтобы написать Рини, но на бумагу ее размышления всегда ложились плохо.

«Когда девочка немного подрастет, – решила Марджи, – я смогу говорить с ней о таких вещах, и она поймет. Поймет, потому что она моя, она часть меня. Она должна быть на меня похожей. Будет нечестно, если малышка уродится в Мэлоунов, ведь родителям Фрэнки я не нравлюсь, а он сам не очень-то хочет ребенка».

Марджи всегда думала о своем малыше как о девочке. Она знала, что чаще всего женщины хотят мальчиков, и не удивлялась этому. Девочка – это, как говорится, «неходкий товар». У нее нет таких возможностей, как у мальчика. Ей не стать президентом и не заработать миллион долларов. Что она может сделать, кроме как выйти замуж? Работать, конечно, может, но где? На фабрике? Никогда. В конторе? Пожалуй. Наверное, лучшее для женщины – это быть учительницей.

«Некоторые учительницы, – рассуждала Марджи, – хорошие, а некоторые ужасные: ненавидят учеников, потому что не могут выйти замуж и иметь собственных ребятишек. Правда, бывают такие, которые детей любят – просто так или потому что хотели бы своих, но ни один мужчина… Мне нравилась учительница домоводства, а в учительницу естественных наук я даже была влюблена. Не помню, как ее звали, но помню все, что она говорила. А еще была англичанка мисс Грггинс: у той даже разбору предложения мудрено было научиться, потому что она была злая. Это она пошла к директору и нажаловалась, что Глэд (девочку звали Глэдис, а фамилию Марджи забыла) якобы плохо учится. Училась Глэдис хорошо. Англичанка цеплялась к ней из-за каблуков-шпилек и помады. Четырнадцатилетняя девчонка отваживалась на то, на что учительнице – взрослой женщине, при деньгах и не обязанной ни перед кем отчитываться – не хватало то ли смелости, то ли чувства. Может, моя дочка не захочет быть учительницей, а захочет выступать на сцене. Вот это хорошо бы! Я куплю ей балетные туфельки и, как только она начнет ходить, постараюсь найти деньги на уроки танцев. Вдруг из нее выйдет вторая Мэрилин Миллер?[44]»

«Я влюблен в тебя, Солнышко», – промурлыкала Марджи и продолжала рассуждать: «Да, у меня должна родиться именно девочка! С мальчиком я могу стать похожей на миссис Мэлоун или миссис Прентисс. Теперь я прекрасно понимаю, как это бывает. Фрэнки неласковый. Значит, я буду ждать нежности от сына и невольно воспитаю его так, что он станет считать меня лучшей женщиной на земле. Я начну ревновать его к девочкам, а потом и к жене: стану думать, будто он для нее слишком хорош, а она заманила его в свои сети. Нет, не хочу быть такой. Пусть у меня родится девочка».

Фрэнки обсудил положение со своим лучшим другом и новоиспеченным зятем.

– Вот ведь какое дело, Марти! Все у нас было хорошо, и вдруг на тебе!

– Ловушка природы, – объяснил Марти. – Если бы не такие происшествия, люди бы вымерли.

– Что ж, – вздохнул Фрэнки, – чему быть, того не миновать.

– А вообще так ли это плохо? Спроси меня сейчас, хочу ли я детей, – я конечно, скажу: «Нет, черт подери!» Но, когда они появятся, я к ним, наверное, привыкну. Мое мнение такое: все должно идти своим чередом.

– Верно, – согласился Фрэнки.

Марти продолжал философствовать:

– С другой стороны, для того чтобы населять землю, дураков достаточно. Парни поумнее других, такие как мы, могли бы и соскочить.

– Да уж. Если я не оставлю потомства, вряд ли мир чего-то потеряет.

– Говорят, – произнес Марти утешительным тоном, – что так со многими бывает: сначала парень не хочет ребенка, а когда он рождается, с ума по нему сходит.

– Да, видимо, так и выходит. Сейчас я не рад, – признался Фрэнки. – С другой стороны, у меня такое чувство, что я до смерти полюблю мальца.

– Это непременно, – подтвердил Марти. – Так природа делает из нас слабаков.

Фрэнки старался, как мог. Поскольку появилась необходимость экономить, он стал ограничивать себя в единственной роскоши – сигаретах. Если ему хотелось покурить, выжидал полчаса, а марку сменил на ту, которая стоила на пенни меньше за пачку. Когда с кем-то разговаривал, сдерживал естественное побуждение залезть в карман и спросить: «Вы курите?», – зато, когда угощали его, вместо привычного: «У меня свои», говорил: «А как же? Спасибо!» Так удавалось сэкономить несколько центов в неделю. Кидая монетки в дешевенькую свинью-копилку, на которой Марджи красным лаком для ногтей написала: «Малыш», Фрэнки говорил: «Этак он у нас в Нотр-Дам[45] соберется», а Марджи отвечала: «Я буду не я, если не отправлю ее в колледж».

Ну и вообще Фрэнки старался быть с женой любезным. Каждое утро, уходя на работу, говорил: «Смотри не поднимай одна ничего тяжелого, дождись меня». Хоть Марджи и не собиралась поднимать ничего тяжелого, забота мужа ее трогала, и она обещала ему не двигать мебель в его отсутствие.

Вынашивание ребенка, казалось, удовлетворяло все эмоциональные и физические потребности Марджи. От Фрэнки ей, видимо, ничего нужно не было. От этого он испытывал облегчение. Теперь он получал удовольствие от ее ласковых поползновений, так как знал, что за ними ничего не последует. Прогуливаясь, Фрэнки держал Марджи за руку, а ночью обнимал ее. Для него это были идеальные отношения: нежность без половой близости. Он бы хотел, чтобы так продолжалось как можно дольше.

Поскольку врач сказал, что при беременности полезно много ходить, по воскресеньям молодые супруги долго бродили по Хайленд-парку. Этой осенью воскресные прогулки доставляли Марджи небывалое удовольствие: она, как никогда, наслаждалась солнцем, ветром и прохладой, любовалась зеленой травкой и деревьями. Глубоко дыша, чувствовала, что чистый воздух, пахнущий землей, благотворен для неродившегося малыша.

До парка нужно было довольно долго идти узкими городскими улицами мимо газетных киосков и мелочных магазинчиков, возле которых праздно толпились парни. Когда живот Марджи подрос, Фрэнки приобрел привычку быстро обходить с нею скопления людей, беря ее за локоть. В силу своей, может быть излишней, мнительности она быстро заметила, что при их с Фрэнки приближении мужчины замолкают, бросают быстрый острый взгляд на нее, понимающий – на него, а потом как ни в чем не бывало устремляют взгляд на небо и начинают насвистывать популярную песенку. В такие моменты Фрэнки крепче сжимал локоть жены и выпускал только тогда, когда киоск оставался далеко позади.

Всякие бездельники Марджи не беспокоили. Она знала: люди такие, какие есть, и с этим ничего не поделаешь. Несколько лет назад Фрэнки точно так же околачивался с приятелями возле магазинчика после воскресной мессы. Может, сам он и не отпускал гадких замечаний вслед проходящим мимо беременным женщинам, но его приятели это точно делали, а он слушал. Вот почему сейчас ему было стыдно. Он прекрасно представлял себе, что говорят и что думают эти парни.

Марджи хотелось бы, чтобы ее муж принадлежал к тем людям, которых ничьи слова не беспокоят. Но он беспокоился, и в этом было все дело. Ее удовольствие от прогулок не стоило того смущения, которое, как она знала, его мучило. Поэтому на девятом месяце она сказала ему, что ей уже тяжеловато ходить.

Марджи не могла не почувствовать укола обиды, когда увидела, какое облегчение Фрэнки испытал, хоть для виду и призвал ее непременно продолжать полезные прогулки.

Глава 32

Марджи выбрала доктора Паольски, потому что этого акушера рекомендовал ей ее врач общей практики. За шесть месяцев общения с доктором Паольски она много о нем узнала: кое-что от него самого, кое-что из собственных наблюдений, а большую часть из разговоров с другими пациентками в долгие часы ожидания.

Дед доктора Паольски родился в Польше и работал, почти как невольник, на конюшне в аристократическом поместье. Он влюбился в девушку с кухни, которая целыми днями ощипывала кур для многочисленных домочадцев барона. Молодые работник и работница захотели начать новую жизнь в Америке – стране, где все равны. Они поженились с этой мечтой, для осуществления которой другие слуги поместья, а также челядь и подневольные крестьяне из соседних деревень не пожалели своих скудных сбережений. На собранные деньги удалось купить билет на пароход, и молодожены покинули родину без ведома и благословения своего хозяина.

Прибыв в Америку, они поселились в Бруклине, в Уильямсберге, заняв половину четырехкомнатной квартиры без горячей воды на Маккиббен-стрит. Там и родился их первенец. Он рос смышленым мальчиком, ходил в местную школу. В шестнадцать лет поступил на «потогонную» фабрику. В двадцать два, войдя в долю с четырьмя другими молодыми поляками, арендовал маленькое помещение на Манхэттене, на 28-й улице, под мастерскую по выделке кож и меха. Со временем Стэн Паольски накопил денег на домик в Ист-Нью-Йорке (несмотря на такое название, это еще Бруклин) и привел туда невесту. У них родился сын Джон.

Джон Паольски, акушер, был бруклинец до мозга костей. Учился в Бруклинском колледже, стажировался в бруклинской благотворительной больнице. Женился на дочери одного из отцовских компаньонов по меховому бизнесу и открыл практику, купив на женино приданое половину дома, облицованного желтым кирпичом, на Истерн-Паркуэй.

Врачебный кабинет, родильная комната, палата для пациенток и диетическая кухня, а также жилые комнаты для самого доктора, его жены, двух дочерей и тетки жены – все располагалось под одной крышей. В отличие от большинства докторш миссис Паольски в любое время дня или ночи знала, где находится ее муж.

Маленький холл, служивший приемной, всегда казался более запруженным пациентками, чем был на самом деле: пять или шесть беременных женщин, некоторые на поздних сроках, могут занимать много места. Столовую переделали в консультационный кабинет, совмещенный с канцелярией и смотровой. В кухне, убрав газовую плиту и холодильник, устроили родовую.

В длинной узкой гостиной с двумя высокими окнами стояло почти вплотную друг к другу шесть кроватей. Поскольку тумбочки между ними не помещались, в ногах каждой была приделана полочка для личных вещей пациентки. На всех этих полочках лежало приблизительно одно и то же: журнал или пара журналов с «исповедальными» женскими историями, растение в горшочке (непременно увядающее), срезанные цветы в вазе (непременно слишком тесной), наполовину опустошенная коробка конфет и кучка фантиков с шуточными или сентиментальными поздравительными стишками по случаю рождения ребенка. Из этих бумажек вырастала, как застывший экспрессионистский цветок, зубная щетка с яркой ручкой в стакане из матового стекла. Сумочки с пудреницами, помадами, расческами и небольшим количеством денег хранились под подушкой.

К столовой примыкала небольшая застекленная терраса, где содержались новорожденные. Желающие умиленно поглядеть на маленькие свертки должны были подойти к стеклу снаружи, с гаражной дорожки, отделяющей половину дома, принадлежащую Паольски, от соседских владений.

В углу подвального этажа располагалась кухня, где готовили детское питание (для тех младенцев, которых не кормили грудью) и еду для матерей. В другом углу была прачечная со стиральной машиной, корытами и гладильной доской. И готовкой, и стиркой занималась тетя Тесси, старая дева. Считалось, что это придумано очень удачно. Не имея ни собственного мужа, ни собственного дома, она должна была благодарить судьбу за родственников, которые о ней заботились. Для сна ей отвели койку возле стиральной машины. Однажды ее сестра, приходившаяся миссис Паольски матерью, спросила:

– А хорошо ли, что Тесси спит в подвале?

Докторша с негодованием ответила:

– Никакой это не подвал, это жилая комната в цокольном этаже, совершенно идеальная: зимой здесь тепло от котла отопления, а летом прохладно, оттого что нет окон. Или ты хочешь, чтобы она жила с тобой и с папой?

Мама согласилась: цокольный этаж очень хороший, не сырой, как некоторые.

Маленький картонный шкафчик вмещал в себя весь гардероб тети Тесси, состоявший из того, с чем нехотя расстались родственницы. Поскольку и жильем, и едой, и одеждой ее обеспечивали, а выходить она никуда не выходила, то и деньги ей были ни к чему. Совершенно ни к чему. Тем не менее добрый доктор изредка (на день рождения и на Рождество) подбрасывал ей пять долларов. Сара всегда говорила, что такое большое сердце доведет его до богадельни. Но этих подарков тетя Тесси не тратила, а все ее скудные сбережения по завещанию отходили детям Паольски – вот почему Сара довольно легко мирилась с мужниной щедростью.

Порой тетю Тесси посещала вероломная мысль: ей казалось, что получать ее труд в обмен на еду, кров, старую одежду и десять долларов в год, вносимые ею в фонд приданого девочек, – это довольно удобно для Сары и доктора. Но вслух эта мысль никогда не высказывалась, потому что идти тете Тесси все равно было некуда.

Сами Паольски жили на втором этаже. Под лестницей располагалась уборная, которой пользовались и члены семьи, и медицинские сестры, сюда же сливалось содержимое уток родильниц. (У тети Тесси внизу был собственный туалет.) В каморке наверху устроили кухоньку, в одной из двух комнат – гостиную, в другой – спальню дочерей. Доктор и его жена спали на чердаке с «отделкой» и одним окном. Зимой он не отапливался, но супруги считали, что спать в холоде полезно для здоровья. Летом в нем часто бывало жарко, как в парнике, но доктор объяснял, что потеть очень полезно: так организм освобождается от ненужных веществ.

Иногда доктор решал провести ночь внизу на том основании, что так ему будет спокойнее: у миссис такой-то может начаться кровотечение. В таких случаях он растягивался на черном кожаном диване в кабинете, а миссис Паольски, которая не любила спать одна, потому что боялась мышей, ложилась на оттоманку в гостиной. Конечно, такое бывало нечасто: только если в августе ночь выдавалась особенно душной или в январе – особенно холодной.

В доме, служившем одновременно семейным гнездом и больницей, было предусмотрено все, кроме коридора, который мужья могли бы мерить шагами в паническом предчувствии скорого отцовства. Шагать им приходилось по улице перед окнами. Соседи привыкли к тому, что по тротуару вечно кто-нибудь расхаживает взад-вперед. И им это даже нравилось, потому что квартал был, можно сказать, под круглосуточной охраной, и жители могли не опасаться краж. Иногда прибавления в семействе ожидали сразу двое мужчин, которые либо сводили знакомство и начинали прохаживаться бок о бок, либо пересекались через каждые полминуты в определенной точке. Казалось, они бастуют против несправедливости жизни.

Доктор Паольски оказывал честные услуги беременным женщинам, которые не могли себе позволить лечь в настоящую частную клинику, но были слишком горды, чтобы рожать в благотворительной больнице, и слишком грамотны, чтобы ограничиться вызовом повитухи на дом. Цены были разумные: двадцать пять долларов за сами роды и сопутствующие медицинские услуги (плюс еще пять долларов, если рождался мальчик, которому полагалось сделать обрезание). Три доллара в день за еду, постель, услуги сиделки и уход за новорожденным плюс еще три доллара – обезболивающее, если женщина нуждалась в нем или хотела его получить.

В общем, доктор Паольски оказывал нужные услуги за небольшие деньги, и нельзя было упрекать его в том, что он «срезает углы».

Глава 33

Марджи подсчитала предстоящие расходы. Роды, обезболивание (она была недостаточно храбра, чтобы рожать без анестезии), госпитализация – семьдесят долларов. Такси туда и обратно – еще два. По доллару чаевых для ночной и дневной сиделок. Семьдесят четыре. Округленно семьдесят пять: Марджи хотелось иметь доллар в запасе, на случай если захочется, чтобы ей доставили газету или еще что-нибудь. Да, семидесяти пяти долларов должно было хватить. Но Марджи это казалось очень много. За две недели до родов она провела с Фрэнки совещание по финансам.

– Нам нужно семьдесят пять долларов, – сказала она. – Ну или хотя бы семьдесят четыре. Я экономила на всем, на чем могла, но скопила только пятьдесят шесть.

– Ты ведь говорила, что справишься, – сказал Фрэнки.

– Я сама на это надеялась и очень старалась. Откладывала те два доллара, которые тебе прибавили, старалась ужиматься. Но счета за еду выросли: я теперь все время как будто бы голодная.

– Ладно, Марджи, не переживай. Хватит с тебя боли и страха, связанных с родами. О денежной стороне тебе беспокоиться незачем.

– Беспокоиться о денежной стороне – это для меня совсем не плохо. Так я отвлекаюсь и меньше боюсь.

– Я все улажу. Могу отказаться от курения.

– Но Фрэнки! Ты и так куришь мало, а это твоя единственная радость!

– Ну тогда я брошу не насовсем, а только на две недели, пока ты будешь в больнице. Это нетрудно. Когда мне захочется покурить, я подумаю о том, как ты там лежишь. В сравнении с этим две недели без курения – ерунда.

– Раз меня почти полмесяца не будет дома, мы сэкономим на газе, электричестве и льде для холодильника, – предположила Марджи с надеждой.

– И на продуктах, – добавил Фрэнки. – Я поживу у матери. Завтракать и ужинать буду там. Это хорошая экономия.

Мысль о том, чтобы питаться на материнской кухне, не радовала его: стоит ему там проявить аппетит, он непременно услышит: «Правильно, сынок, кушай побольше! В твоем доме тебе разве кто-нибудь так приготовит?!»

– Надо бы оформить больничную страховку, – сказал Фрэнки. – Я читал рекламные проспекты. «Никогда не знаешь, когда болезнь тебя поразит», – мрачно процитировал он.

– Нет, – твердо возразила Марджи. – Я никогда не болела, ты тоже. Мы не можем позволить себе из года в год просто так платить страховые взносы. Наши жизни застрахованы. Этого достаточно.

– И все же как знать, – упорствовал Фрэнки. – Не зря же говорят, что болезнь наносит удар неожиданно.

– Таким людям, как мы, болеть нельзя. Мы должны держаться. Если мы потеряем здоровье, – Марджи постучала по дереву, он тоже, – мы пропали.

– Может, сейчас все и нормально. Но что будет, когда мы состаримся? – спросил Фрэнки, ощущая на себе всю тяжесть прожитых двадцати двух лет.

– До старости у нас еще целая вечность. К тому времени мы станем на ноги, у нас будет собственный дом, у тебя – собственное дело, наши дети успеют окончить колледж.

– Дети? – простонал Фрэнки. – Господи, Марджи! Мы не можем себе позволить иметь еще детей. Правда, не можем! Если парень завел детей, значит, он отдал заложников судьбе[46] – это я где-то прочел, когда учился в школе.

– То есть как – заложников?

– Я имею в виду, что если у человека есть дети, он связан на всю оставшуюся жизнь.

– Но где один, там и двое или трое. Второго ребенка можно родить следом за первым, а третьего – когда старшим будет лет десять-двенадцать. Тогда, после того как они от нас уедут, в доме все равно останется ребенок.

– Нет, Марджи, хватит с нас одного. Я лично за этим прослежу, – сказал Фрэнки ровным голосом. – Больше у нас детей не будет.

– Но какой смысл нормальной женщине жить без детей? – вскричала Марджи. – У меня должны быть дети, Фрэнки!

– Да зачем? Почему? Назови мне хоть одну вескую причину. – Ему вспомнились слова матери: – Кроме того, что так ты меня к себе привяжешь.

В ответ Марджи высказала то, чему сама удивилась:

– У нас должны быть дети, потому что больше между нами ничего нет.

Наступило внезапное напряженное молчание, похожее на ту пульсирующую тишину, которая наступает, если оборвать музыкальную ноту, которую до этого слишком долго тянули. Марджи поднесла руку к губам, как будто хотела забрать свои слова обратно. Она принялась отчаянно придумывать, что бы такое сказать, чтобы перечеркнуть уже сказанное. Но никакой такой волшебной фразы ей на ум не приходило. «Благословите меня, отче, ибо я согрешила», – прошептала Марджи невидимому исповеднику. Ей захотелось встать перед Фрэнки на колени и попросить прощения за причиненную боль. Она даже подалась вперед, но в этот момент ребенок в ней пошевелился и у нее возникла глупая мысль, что это может как-то повредить малышу, если она будет коленопреклоненно просить прощения у его отца.

Внезапное легкое шевеление под ее туго натянутой юбкой притянуло к себе взгляд Фрэнки, и он поморщился от жалости. «Ей придется мучиться, придется подвергнуть себя опасности, – подумалось ему. – Почему же она так борется за это, как за какую-то великую привилегию?» Достав из шкафа пальто и шляпу, он тихо произнес:

– Наконец-то, Марджи, ты высказала то, что у тебя на уме.

С детства знакомая с унылым ритуалом семейной ссоры, Марджи не ответила. Она знала: злые слова, как ступеньки, следуют друг за другом. Фрэнки осторожно надел шляпу и медленно застегнул пальто.

– Куда ты? – спросила Марджи, как ее мать из вечера в вечер спрашивала отца.

– Куда-нибудь, – сказал Фрэнки точно так же, как говорил Хенни.

Вечером они, конечно, помирились. Он спокойно и рассудительно объяснил свою точку зрения, умоляя понять. Она заверила его, что понимает. Она и правда понимала. Но понимание, увы, не всегда подразумевает одобрение, согласие или прощение. Марджи подумала, что тот, кто сказал: «Понять все – значит простить все», не знал, о чем говорит. Она со слезами извинилась за свои слова. Между Фрэнки и ею, как она теперь его уверяла, было все, чего только можно пожелать.

После примирения между ними на час воцарилась близость.

Однако ткань их брака была порвана, и, как усердно они ни штопали ее словами понимания и прощения, остался шов, указывающий место разрыва.

Их болезненная ссора оказалась к тому же еще и безосновательной. Фрэнки не пришлось взять на себя отцовские обязанности.

Младенец (это была девочка) родился мертвым.

Глава 34

Марджи досталось лучшее место в палате – у окна. Ее посетители могли стоять рядом. Люди, приходившие к другим пациенткам, стояли только в изножье, потому что по бокам свободного пространства не было. Как только Фрэнки позвонили и сообщили новость, он взял на работе выходной и приехал. Горе стерло с его лица последние следы мальчишества. Другим пяти женщинам (все они разрешились от бремени благополучно) любопытно было понаблюдать, как несостоявшийся отец переживает свое несчастье. Смущенный их жалостливыми взглядами, Фрэнки наклонился к уху Марджи, чтобы поговорить с ней шепотом, но задел спиной подоконник. Тогда он стал на колени и опустил подбородок на подушку.

– Мне жаль, Марджи. Страшно жаль.

– Я знаю, Фрэнки. Я знаю.

– Передать тебе не могу, как ужасно я себя чувствую.

– Бедный!

– Не держи на меня зла, Марджи.

– С чего бы мне на тебя злиться?

– Я повел себя как мерзавец, когда сказал, что не хочу малыша и все такое. Но ты знаешь.

– Я знаю.

– Я много чего наговорил, но это были только слова. Я бы любил ее без памяти.

– Правда, Фрэнки?

– Ты мне не веришь?

– Конечно, верю.

Она знала, что сейчас он говорит искренне – как, впрочем, и тогда, когда объяснял ей, почему не хочет детей. Он был прав, и она была права. А может, они оба были не правы. Она не знала. Ей не хотелось об этом говорить. Хотелось уснуть, чтобы ненадолго обо всем забыть.

– Поговори со мной, Марджи.

– О чем?

– О чем угодно. Выплесни, что у тебя на душе: как ты себя чувствуешь и все такое.

– Зачем?

– Чего? Но ты же сама всегда любила обо всем поговорить. Болтала даже о том, на что похож воск, который стекает со свечи. А сейчас тебе сказать нечего?

Странно.

– Мне правда нечего сказать, Фрэнки. Целый день я рожала, ты знаешь. Потом я услышала, как доктор сказал: «Тазовое предлежание», а сестра спросила: «Какие щипцы?» Потом мне дали эфир или что-то вроде того. Когда я проснулась, мне сказали, что ребенок родился мертвым. Вот и все.

– Ты заплакала?

– Не помню. В тот момент я опять поворачивала за угол.

– Что? Где? Какие углы?

Она отвернулась.

– Марджи?

Она закрыла глаза.

– Марджи! – крикнул Фрэнки встревоженно.

Она сделала глубокий вдох и содрогнулась. Он поднялся и отряхнул колени механическим движением, привычным тому, кто множество раз преклонял их на церковной скамье, в исповедальне и перед алтарем. Выходя из больницы, Фрэнки сказал медицинской сестре:

– Я бы хотел, чтобы доктор осмотрел мою жену.

– А в чем дело? – спросила сестра машинально-участливо.

– Она говорит немного бессвязно, как будто бредит. Про какие-то там углы…

– Вероятно, от наркоза еще не отошла. Но я скажу доктору, он посмотрит.

* * *

– Что вас беспокоит, миссис Мэлоун? – спросил доктор Паольски.