Завтра будет лучше Смит Бетти

Глава 5

Миссис Прентисс сидела за столиком в ресторане «Гейдж энд Толлнер», выпрямив спину и с трудом дотягиваясь до пола носками маленьких ног. Над ней склонился вышколенный официант, державший поднос с десертами так почтительно, словно предлагал бриллианты и рубины королеве.

– Дайте-ка подумать… – Миссис Прентисс склонила голову набок, уперев палец в глубокую морщину на правой щеке. – Все выглядит изумительно! Не могу выбрать между абрикосовой корзиночкой и кофейным эклерчиком.

– Возьми и то и другое, – предложил сын.

– Ну что ты! Разве могу я быть настолько жадной?!

Официант переступил с ноги на ногу. Это движение заменило ему вздох. Старая леди подняла голову и улыбнулась ему. Там, где раньше возникали ямочки, теперь залегли складки, но благодаря знакомому сокращению мышц миссис Прентисс ощутила себя столь же пленительно женственной, какой была в двадцать лет.

– Ах вы бедный! – пробормотала она понимающе. – Как вы, наверное, ненавидите слабых женщин, которые никак не могут понять, чего хотят!

– Ни в коем случае, мэм! – Галантной улыбкой официант извинился за то, что его ноги позволили себе вздохнуть. – Выбирайте не спеша. Это моя работа.

– До чего он милый! – воскликнула миссис Прентисс, обращаясь к сыну.

Лицо официанта выразило удовольствие, смешанное со смущением. «Черт возьми! Скорее бы она хоть что-нибудь выбрала, и мы бы с этим покончили!» – подумал мистер Прентисс.

– Больше я ни секунды не заставлю этого приятного молодого человека ждать! – Крепко зажмурив глаза, как делают дети, миссис Прентисс медленно описала пальцем круг и протянула: – Возьму… – взрывообразно произнеся слово «это», она открыла глаза: палец указывал на неаполитанское ванильно-клубнично-шоколадное мороженое. – Но я его не хочу! – захныкала миссис Прентисс.

Официант снова переступил с ноги на ногу и вздохнул уже откровенно.

– Давайте первые два, – распорядился Уэйн.

Благодарный официант быстрыми отточенными движениями положил корзиночку и эклер на тарелку старой леди.

– Нет, нет, нет! – заверещала она и протестующе выставила руки ладонями вперед.

Люди за соседним столиком, перестав есть, подняли глаза и наблюдали эту исполненную драматизма сцену.

– Ах, мама! – произнес Уэйн нетерпеливо. – Больше ничего не нужно, – сказал он официанту, и тот с радостью удалился.

Миссис Прентисс убрала последнюю булочку с хлебной тарелки и взяла нож.

– Ты просто обязан помочь мне это съесть, – сказала она и надрезала эклер: наружу вытек бежевый крем.

– Мама, перестань, пожалуйста. Либо съешь сама, либо оставь.

Глаза миссис Прентисс вдруг наполнились слезами.

– Меня приучили не быть эгоисткой! – С этими словами она переместила липкие половинки обоих пирожных на тарелку из-под хлеба и протянула сыну. – Ну пожалуйста, скушай!

– Не хочу. – Зрители за соседним столиком поглядели на него с неодобрением. – Я терпеть не могу сладостей.

Миссис Прентисс поставила тарелку на стол. Ее рука задрожала, по щеке скатилась слеза. Уэйн запаниковал. Нужно было что-то сказать, причем срочно.

– Терпеть не могу сладостей, – повторил он и, с трудом сглотнув, прибавил: – Единственное сладкое, что мне нравится, это ты.

Поток горькой жижи внезапно хлынул ему в рот, как было в детстве, когда его укачало на пароме. Он залпом осушил стакан воды со льдом.

Углубив морщины на щеках, мать улыбнулась ему сквозь слезы. Она вдруг почувствовала себя защищенной, счастливой и любимой. Заинтересованные зрители растроганно улыбнулись маленькой старой леди и вернулись к своему ужину. Миссис Прентисс принялась изящно поедать пирожные, блуждая взглядом по соседним столикам.

Уэйн смотрел на мать, пытаясь представить себе ее молоденькой девушкой. Отец в ней души не чаял – так, по крайней мере, она всегда ему говорила. Из-за хрупкого телосложения ей не советовали иметь детей – это она тоже ему говорила много раз. Тогда зачем же она его родила? Просто не смогла устоять или решила предоставить его отцу неоспоримое доказательство своей любви? Или захотела по совести уплатить за кров, стол и статус жены? (Бедная и миловидная, она вышла замуж за достаточно обеспеченного мужчину.) Хотелось бы Уэйну знать, что ею руководило.

– Мама, – спросил он, – а почему у меня никогда не было брата или сестры?

– Тебе одиноко? – живо откликнулась она.

– Нет.

– Я сама старалась составлять тебе компанию в играх, когда была молодая. То есть моложе, чем теперь. Это же хорошо, что мы с тобой вдвоем: мать и сын. Мы добрые друзья, разве не так, дорогой?

– Да, мама. – Он подавил вздох.

– Будь я уверена, что и другие дети вырастут такими, как ты, я бы родила еще. – Миссис Прентисс подождала, напряженно глядя на сына.

– Спасибо, дорогая, – сказал он галантно.

Стоя на кухне в подвальном этаже их с матерью бэй-риджского дома, он увидел, как из закрытого крана в медную раковину упала капля воды, и, достав носовой платок, стер ее. Он сделал это по привычке. С шестилетнего возраста чистка раковины была его еженедельной обязанностью. Двадцать пять лет он начинал каждое воскресенье с тряпкой в руках – кроме того времени, когда служил в армии, разумеется.

Уэйн выключил газ. Молоко разогрелось как раз так, как она любила: пенка только-только начала образовываться. Он налил его в высокий тонкий стакан и поставил рядом с украшенной цветочным рисунком тарелкой, на которой лежали два печенья «Набиско». Держа поднос в одной руке, а другую поднеся к электрическому выключателю, он окинул кухню взглядом, как делает опытная домашняя хозяйка, когда собирается выйти из комнаты. Кастрюлька! Поставив поднос, он вымыл сотейник из-под молока, вытер и повесил на крючок. Подождал, пока перестанет раскачиваться.

На маме была изящная батистовая ночная сорочка с длинными рукавами и большим количеством складочек. Волосы она заплела в две косы и перевязала узкими лентами лавандового цвета. Свет бра с абажуром из присборенного розового шелка удачно ложился на ее лицо.

– Как славно, – сказала она, с улыбкой глядя на поднос, – что мы можем радовать друг друга этими маленькими излишествами. В воскресенье ты будешь спать до обеда, а завтрак тебе принесу я. Встану пораньше и приготовлю все, что ты любишь.

– Нет, мама! Я не могу тебе этого позволить.

– Позволишь. Это моя привилегия и мое удовольствие. К тому же так будет справедливо: ты обслужил меня, а я обслужу тебя.

Он сдался. Спорить с нею не имело смысла. Помолчав, он спросил, удобно ли ей.

– Я пригрелась как котенок.

– Хочешь еще чего-нибудь?

– Нет, но ты не убегай. Посиди немного.

Уэйн придвинул себе низкий стульчик и сел. Колени почти доставали до подбородка. Брюки задрались и натянулись. Он поерзал, стараясь принять такое положение, чтобы они не лопнули по швам.

– Как дела в конторе? – спросила мама, подперев подбородок ладонью.

– Да так себе. Обыкновенно. Ничего интересного.

– Ничего?

– Кроме того, что я вышел в холл и увидел приятную леди, которая меня ожидала. – Он пожал ей руку и был вознагражден сиянием удовольствия на ее лице.

– А скажи мне: та девушка, Марти, которая попросила фермера на ней жениться… Что из этого вышло?

– Марджи? Это он сделал предложение ей.

– Бедняжка! Она, наверное, мечтала о том, чтобы выйти за богатого фермера и не ходить больше ни в какую контору.

– Да нет же, совсем не так. Она просто захотела дать ему совет, а он ее неверно понял. Ты же знаешь девушек!

– Как не знать? Я сама была молодой – хочешь – верь, хочешь – не верь.

– Верю.

– А та, другая? Ее до сих пор не перевели?

– Кого?

– Ты понял, о ком я: о той нахалке с крашеными рыжими волосами.

– Мэри?

– Тебе виднее, ты же всех по именам знаешь.

– Конечно, знаю, я их начальник. Нет, Мэри не перевели, мне самому нужны сотрудники. И волосы у нее не крашеные: это ее естественный цвет.

Мама отрицательно помахала пальцем.

– Мы, женщины, можем дурачить вас, мужчин, но не друг друга.

Уэйн протянул ноги под кровать и сунул руки в карманы: так ему стало удобнее.

– Надеюсь, сынок, ты когда-нибудь женишься. Но пусть это будет девушка, достойная тебя. Мне бы хотелось подержать внука или внучку на руках, пока я… пока я… не переправлюсь на тот берег.

– С женитьбой мне придется поспешить, – он улыбнулся, – я ведь уже четвертый десяток разменял.

– У тебя еще уйма времени. Твой отец женился только в сорок, причем не совсем неудачно. – Она задорно и кокетливо кивнула. – Хотя, конечно, не мне следовало бы это говорить.

– Тогда я подожду. Потому что… – он произнес нараспев: – «Ищу я девушку, как та, кого нашел отец…»[9]

– Напрасно смеешься, – добродушно пожурила мама. – В пословицах и в песнях много правды. Иначе они бы подолгу не жили.

– А я и не смеюсь. – Уэйн забрал у нее поднос. – С днем рождения! Пусть у тебя их будет много.

Он наклонился и поцеловал ее в щеку. Она обвила его руками и прижала к себе:

– Ты хороший мальчик, хороший. Не знаю, что бы я делала без тебя.

Ему пришла в голову одна из тех мыслей, которые он считал предательскими. Он представил себе, как бы это прозвучало, если бы слова: «Не знаю, что бы я без тебя делала», – сказала ему молодая девушка. Он чувствовал себя связанным, понимая: пока мать жива, жениться ему нельзя. Ее смерти он не желал, но иметь жену и детей ему хотелось. Хотелось любить женщину и быть любимым ею. Иногда – очень нечасто (он не любил это вспоминать) – в его жизни находилось место тому, что он называл «купленной любовью». В те моменты, когда такие покупки совершались, они казались совершенно необходимыми, но сколько-нибудь продолжительного удовлетворения они не приносили. Он вздохнул, отгоняя от себя эти мысли.

– Что, дорогой? – спросила его мать.

– Ничего. Просто все наоборот: это я не знаю, что бы я без тебя делал.

Глава 6

Дождавшись, когда наблюдающая отвернется, Марджи посмотрела на часы: оставалось двадцать минут. С утра она ждала, когда рабочий день закончится, но теперь не радовалась приближению заветного часа. В аккуратном упорядоченном мире конторы она чувствовала себя дома в большей степени, чем в родительской квартире. Почти все письма, доставшиеся Марджи на сегодня, были уже рассортированы, и она сбавила темп: ей не хотелось управиться раньше Рини – это было бы не по-товарищески.

Пользуясь тем, что наблюдающая ушла в другой конец зала, Марджи сказала подруге:

– Мне нравится твое новое платье, Рини.

– Оно с Питкин-авеню.

– Выставочный образец, наверное?

Эта догадка прозвучала для Рини как комплимент.

– Конечно. Они просили двенадцать девяносто восемь, но я сторговалась с ними на девяти с половиной. Это, мол, оптовая цена – они всегда так говорят. В общем, взяла за девять с половиной, только пришлось пообещать, что приду еще и приведу подруг.

Марджи жадно разглядывала платье. Ей бы очень хотелось воспользоваться дружбой с Рини: прийти с нею в тот магазин и купить с хорошей скидкой что-нибудь наподобие. А именно это платье казалось Марджи очень знакомым: серовато-розовый жоржет, заниженная талия (поясок на бедрах), гофрированная юбка открывает колени, на плече искусственная голубая роза. Марджи предпочла бы фиалки… Точно! В таком платье она представляла себя, когда мечтала о том, как вернется к цветочнику и скажет ему, что его магазинчик недостаточно модный. Только на ее платье были фиалки.

– Одно неудобно, – пожаловалась Рини, проведя рукой по мальчишески плоской грудной клетке, – приходится носить очень тугой бюстгальтер. – Юбка короткая, и, чтобы она не задиралась, грудь не должна выпирать.

– А подходящую шляпку ты подобрала?

– Не нашла. Пришлось взять черную.

– Ну и хорошо, черный цвет со всем сочетается.

– Погоди, скоро я тебе покажу. Это клок, – сказала Рини вместо «клош». – Сначала я хотела себе шляпку наподобие тех, что носят хопперы.

– Или кексоеды.

– Хопперы, кексоеды – какая разница? Все они золотая молодежь. А мне шляпка нужна, чтобы ходить на работу, поэтому я остановилась на таком вот «колокольчике».

Марджи с отвращением посмотрела на свою синюю саржевую юбку. Весь ее гардероб состоял из одного костюма, легкого пальтишка, нескольких блузок и нескольких комплектов белья. Весной и осенью она носила костюм полностью, зимой прибавляла к нему пальтецо, а летом ходила в юбке и блузке без жакета.

Одна из кофточек когда-то была белой, но от ежедневных стирок пожелтела, и Марджи пришлось покрасить ее в розовый красителем «Рит». Тогда все девушки сказали, что совершенно серьезно подумали, будто блузка новая. Впоследствии эта кофточка еще много раз меняла цвет. Сейчас, например, была синей и вместе с синей юбкой и комбинацией, тоже выкрашенной синим, выглядела почти как платье.

Вся эта синева до смерти надоела Марджи. К зиме ей очень бы хотелось иметь теплое пальто, а под ним настоящее платье – вроде того, которое купила себе Рини.

– Я подумываю о новом пальто, – призналась Марджи подруге.

– И думать нечего, иди да и купи.

– Знала бы ты… – начала Марджи, но осеклась: не хотелось объяснять, как ее мать относится к деньгам.

Но Рини и так поняла.

– Заставь родителей раскошелиться. Скажи им, что тебе нужно хорошо одеваться, чтобы не вылететь с работы. Это всегда действует.

– Я так не смогу.

– Почему? Ты разве не совершеннолетняя?

– В июне исполнилось восемнадцать.

– В день, когда мне стукнуло восемнадцать, я подошла к матери и сказала: «Послушай, мам, я теперь сама себе босс и не обязана приносить домой всю получку. С нынешнего момента я буду платить тебе за квартиру».

К разговору присоединилась Рути, сидевшая с другой стороны от Марджи:

– Я сказала своей то же самое в день, когда Эд подарил мне кольцо.

Рини смерила Рути сердитым взглядом за вмешательство в то, чего ей не следовало подслушивать.

– Я же просто так! – произнесла она, оправдываясь.

Подчеркнуто не обращая на нее внимания, Рини понизила голос:

– Так вот. Я сунула матери пять долларов, а остальное оставила себе. С тех пор и плачу ей.

– Но твоя мать сама работает.

– Как и твой отец, – парировала Рини. – Знаешь, Марджи, я бы не стала отдавать родителям все жалованье, а прямо сейчас договорилась бы с ними о плате за прожитье.

– Это может подождать, – сказала Марджи компромиссным тоном.

– Чего подождать? Когда еще новая красивая одежда будет нужна тебе так, как сейчас? Сколько раз ты собираешься быть молодой? Скоро ты выйдешь замуж, засядешь дома, нарожаешь детей и ни про что другое уже думать не будешь.

Поймав на себе предгрозовой взгляд наблюдающей, девушки испуганно замолчали, подняли головы и заискивающе улыбнулись. В миссис Барник шевельнулось сочувствие к ним: вообще-то они были хорошие девочки, работали усердно и только в последние минуты перед окончанием рабочего дня позволяли себе некоторую вольность. Сама миссис Барник тоже когда-то была молодой и знала, какое это наслаждение – посекретничать с подружкой. Ее губы дернулись, но улыбнуться она себе не позволила: боялась, что стоит ей проявить понимание, подчиненные начнут этим пользоваться. А разве будут держать ее на работе, если она неспособна поддерживать дисциплину?.. Вместо улыбки миссис Барник состроила хмурую гримасу, однако прошла мимо девушек, не сделав им замечания. Для них это было как отсрочка казни.

Пальцы Марджи порхали, пронзая сверкающими булавками желтые, красные, синие, зеленые и белые листочки. Всю свою почту она разобрала за десять минут до конца рабочего дня, и теперь неписаные конторские правила позволяли ей выйти в уборную. Взяв из ящика стола свои туалетные принадлежности – завернутую в чистый носовой платок пуховку с пудрой и кусочек мыла «Кашмирский букет» в обрывке полотенца, – она сунула под мышку потрескавшуюся лакированную сумочку.

– Подожди меня! – попросила Рини и уже стоя приколола к последнему листу красную бумажку, а в следующую секунду ловким движением достала все необходимое для наведения марафета.

Как только подруги открыли дверь уборной, их тут же ударила волна возбужденной беседы: сотрудницы обсуждали мистера Прентисса. Одна сказала, что он никогда не женится, потому что мать не допустит. Другая – что он никогда не женится, потому что без памяти влюблен в Мэри, которая не отвечает ему взаимностью. Третья, постарше, мягко предположила, что, если мистер Прентисс до сих пор не женился, то, вероятно, женитьба его просто не интересует.

– А должна интересовать! – протяжно воскликнула четвертая.

– Почему?

– Потому что надо же нам о чем-то разговаривать!

В этот момент Рини, стоя перед открытой дверью, пропела:

– Входите, мистер Прентисс.

На секунду окаменев, девушки облегченно выдохнули, когда в уборную вошла Марджи и закрыла за собой дверь. Шутка Рини их не смешила. Это повторялось почти каждый день. Кого бы они ни обсуждали, она, прежде чем войти, говорила: «Входите, пожалуйста» – и прибавляла имя того, о ком шла речь. А входила всегда Марджи. Девушки неизменно сердились, потому что этот розыгрыш, хоть и был им давно знаком, все равно каждый раз пугал.

Маленькая уборная была забита молодыми сотрудницами, приводившими себя в порядок перед дорогой домой. Они стояли перед зеркалами, припудриваясь, крася губы влажной блестящей помадой, причесываясь десятицентовыми гребешками. Разговаривая, девушки не отрывались от собственных отражений: следили за тем, как поблескивают зубы при улыбке, и скашивали глаза при повороте головы, пока руки мерно водили по волосам расческой. Только в зеркале взгляды собеседниц пересекались.

Тесное, как коробка, помещение наполнялось смесью ароматов: сладким ароматом пудры, более тонким экзотическим ароматом помады, теплым благоуханием женских волос. Сквозь весь этот приторный переизбыток запахов пробивался резкий дух мокрого мыла.

У большинства девушек были при себе сумочки. «Подержи мою, пожалуйста», – просили они друг друга. Одна из них, уже успевшая умыться, причесаться и подкраситься, стояла в стороне с четырьмя ридикюльчиками в руках. Марджи и Рини вверили ей и свои, достав оттуда помаду и расчески.

– Разве вы сегодня без своих служанок? – притворно возмутилась она.

Марджи и Рини благодарно кивнули ей вместо ответа и влились в толпу, собравшуюся у раковин. На фаянсе блестело три колечка с крошечными камешками – их сняли сотрудницы, которые в скором времени собирались замуж. В дни, когда Марджи удавалось прийти в уборную пораньше, она слышала, как эти девушки, стягивая с пальцев залоги любви, говорили друг другу: «Следи за мной, чтобы я свое не забыла, ладно?»

Марджи и Рини быстро вымыли руки, спеша приступить к более важному делу – макияжу. Оторвав взгляд от полотенца, Марджи посмотрела в зеркало и встретилась глазами с подругой. Они обменялись улыбками, как после долгой разлуки.

– А знаешь, что? – спросила Рини лениво.

– Не знаю. А что? – ответила Марджи.

Какая-то девушка хихикнула.

– В детстве мать давала мне шлепок, если замечала, что я гляжусь в зеркало. Говорила: «За каждым зеркалом сидит дьявол».

Повисла короткая пауза: все взгляды устремились на отражение Рини, девушки замолчали и перестали прихорашиваться. На секунду их всех невидимо связали эти слова, которые почти все они сами слышали дома от старших. Но потом связь оборвалась, и все возобновилось: опять уборная наполнилась болтовней, девушки принялись вскидывать головки и до последней крупинки выбивать о свои носы пудру из пуховок, отчего в воздух поднимались маленькие ароматные облачка.

Те, которые постарше (некоторым было аж по тридцать лет), отходили в сторону, уступая место молодым. Для них уже миновали годы, когда невинный ритуал самообожания был так важен. Они совершали свой туалет быстро и деловито: энергично мыли руки, сердито протирали за ушами намоченным кончиком полотенца и без вздоха отступали, пропуская тех, кто еще размахивал знаменами юности. К исходу третьего десятка они, казалось, навсегда оставили позади прекрасную глупость молодости, и теперь их интересовала только чистота: как будто они обменяли трепетное мечтательное девичество на антисептическую женственность. Слушая щебет молодежи, старшие изредка смотрели поверх юных голов в зеркала. Время от времени обмениваясь друг с другом взглядами, исполненными высшей мудрости, они ковыряли кутикулу полотенцем или чистили ногти коротенькими пилками.

Водя прохладной влажноватой пуховкой по лицу и полурастворившись в приятном ощущении, которое при этом испытывала ее кожа, Марджи замечталась. Вдруг у нее возникло странное чувство: она каким-то образом поняла, что этот самый момент во всех деталях навсегда отпечатается в ее памяти и в последующие годы будет неожиданно возникать перед глазами как моментальный фотоснимок. Она будет видеть эту уборную и слышать, как девушки болтают – болтают о своих женихах и о нарядах. «Забавно, – подумала Марджи, – когда мы говорим об одежде, мы думаем о мужчинах, а когда говорим о мужчинах, думаем об одежде».

Внезапно гомон в уборной стих, и это вывело Марджи из задумчивости. Заговорила Рини, а если ей было что сказать, девушки всегда слушали.

– …вчера вечером, пока матери не было дома, – долетел до Марджи обрывок фразы.

– Ты пустилась во все тяжкие? – с надеждой спросили две девушки одновременно.

Рини оскорбилась:

– Нет, конечно!

В этот момент дверь открыла наблюдающая.

– О! Извините, девушки, – сказала она и попятилась.

– Входите, мисс Барник! – ответили девушки хором. – Ничего, мы подвинемся, место есть!

– Не нужно, девушки, спасибо. Я попозже. – С этими словами наблюдающая вышла.

Мисс Барник была женщина понимающая. Целый день угнетая сотрудниц надзором, она считала себя не вправе мешать им еще и сейчас. «Пускай себе спокойно выпустят пар».

– Барник – хорошая тетка, – сказала Рути.

– Только ужасная зануда, – напомнила Рини.

– Я думаю, ей приходится быть строгой, – предположила Марджи, – чтобы поддерживать дисциплину и все такое. Если нас не встряхивать, мы же толком работать не будем.

Девушки в большей или меньшей степени согласились с этим утверждением. Потом Рути сказала:

– Ну давай дальше, Рини.

– Чего давать?

– Сама знаешь чего.

– Не понимаю, о чем ты.

– Ри-ни! – требовательным хором протянули девушки.

– Ах да. Насчет вчерашнего. Ну, слушайте. Сначала я показала ему снимки, которые сделала прошлым летом на горе Бэр. Я там с парнями, и он изобразил, что ревнует. Потом поиграл на пианино. Он как раз закончил этот курс – ну, вы знаете, «Научись играть без нот за десять простых уроков». Ну а потом… – Рини таинственно замолчала.

– Что? – нетерпеливо спросили девушки.

– В комнате к тому времени уже стемнело, и я попросила его зажечь свет.

– А сама-то ты была парализованная, что ли? – спросила Рути.

– Да ну тебя! – притворно рассердилась Рини. – В общем, он сделал вид, будто не может найти выключатель, и сказал: «Давай потанцуем». Мы поставили на «Виктролу» пластинку с песней… вы все ее знаете… «Я буду любить тебя всегда»[10]. – Одна из девушек запела, а рассказчица на фоне ее мурлыканья продолжала: – Потанцевали мы, значит, немного в темноте и сели на кушетку.

Рини сделала долгую паузу.

– И? – Несколько расчесок застыло в воздухе.

– Мы поговорили. Вот и все.

Последовали разочарованные вздохи и возгласы недоверия, но Рини больше ничего не сказала. Лицо ее приняло отрешенное мечтательное выражение, она опустила глаза и принялась застенчиво крутить свою помаду, заставляя красный язычок сначала выглянуть из золотистого корпуса, потом спрятаться обратно. Завершая макияж последними штрихами, некоторые девушки подхватывали песню.

– «День не бывает погожим всегда», – пропела Рини шепотом, в котором Марджи услышала печаль и тоску.

Раздался пронзительный дребезжащий звонок, возвещающий окончание рабочего дня. На секунду все окаменели, после чего голоса молодых работниц, до сих пор как будто заколдованные, вырвались из конторских чар и громко воздали хвалу свободе. Девушкам вернули самих себя. С этого момента и до утра следующего дня их время больше не принадлежало фирме. Робкие усмешки переросли в раскованный смех, шушуканье сменилось перекликанием через весь зал.

Пока Рути надевала колечко, Рини окунула пальцы в воду и брызнула на нее, произнеся нараспев:

– Крещу тебя и нарекаю Дурой!

Рути зачерпнула воды в горсть, чтобы отомстить Рини, но промахнулась, попав на сумочки, которые держала услужливая девушка. Юные сотрудницы визгливо засмеялись, старшие снисходительно заулыбались. Всем молоденьким одновременно понадобилось выйти: они столпились у двери, добродушно подталкивая друг друга.

После них старшие добросовестно завинтили краны, вытащили заглушки, собрали забытые расчески и пуховки – в общем, навели порядок. Их лица напоминали лица хлопотливых матерей, терпеливо прибирающих за своими малышами.

Марджи и Рини спустились на лифте первым рейсом. Мальчик-лифтер, который на протяжении дня выполнял по просьбам девушек разные поручения и служил им мишенью для шуток, теперь получил над ними власть. Хотя кабина уже переполнилась и пассажиркам не терпелось отправиться вниз, он заставил всех ждать прекрасную Мэри: она шла по коридору легкой неторопливой походкой.

– Смотрите, девочки, и учитесь, – сказал парнишка.

– Ты нас уже всему научил, что умеешь, а мы так ничего и не знаем, – съязвила Рини.

– Да неужели? – огрызнулся он, не подыскав более удачного ответа.

Как только красавица приблизилась, мальчик елейно сказал ей:

– Входите, пожалуйста.

– Следующая остановка – Уолдорф-Ритцстория, – ухмыльнулась Рини.

Прежде чем воспользоваться вежливым приглашением лифтера, Мэри остановилась. Ее тяжелые белые веки приподнялись, и два нефритовых яблока в черном обрамлении на секунду встретились со светло-карими глазами мальчика. Марджи заметила, как у него затряслись коленки, когда он закрывал дверь. Ей стало жаль его: он мечтал о том, чего не мог получить. «Хотя по-своему ему повезло, – подумала она. – Всю жизнь он будет вспоминать, как вечерами держал для нее лифт в надежде, что она на него взглянет своими зелеными глазищами».

По сравнению с медноволосой красавицей другие девушки казались тусклыми. Наполняя кабину лифта ароматом духов «Джер кисс», она словно бы не замечала произведенного фурора.

Марджи открыто ее разглядывала; по слухам, в эту девушку был влюблен мистер Прентисс, но мать не позволяла ему на ней жениться. «Мне бы такую внешность, – подумала Марджи, – тогда весь мир был бы мой». Подобная мысль посетила и Рини. Когда лифт, ворча, остановился, она прошептала подруге:

– Будь у меня такая мордашка, я бы светила ею в «Безумствах Зигфельда»[11], а не вкалывала в этой дыре. Если бы к ее лицу мои мозги…

– Вот-вот! – прошипела девушка, прижатая к Рини.

Выйдя из здания, подруги остановились на углу, чтобы перед расставанием еще раз доверительно обменяться несколькими фразами.

– Послушай, – сказала Рини, стараясь не смотреть Марджи в глаза, – на твоем месте я бы начала платить родителям за проживание прямо сейчас. Тогда к холодам у тебя будет теплое пальто. – Она поглядела в темнеющее ноябрьское небо и поежилась. – А то ведь не успеешь оглянуться – уже зима.

– Я не уверена, что хочу пальто, – соврала Марджи из своеобразной преданности матери.

Рини взяла ее под руку.

– Не сердись. Я ничего обидного в виду не имею.

– Я и не сержусь. Когда мне захочется иметь новое пальто, оно у меня будет, – ответила Марджи, а сама решила поговорить с матерью не откладывая: если девушки уже начали замечать, насколько плохо она одета, надо принимать меры.

Рини попыталась извиниться:

– Наверное, я ляпнула то, чего не следовало…

– Нет, все в порядке, – сказала Марджи задумчиво.