Завтра будет лучше Смит Бетти

Глава 10

Хенни пришел, как только Марджи начала есть. Опять торопливо вспыхнула газовая конфорка, плюхнулся в сковородку кусок топленого сала, потом в плавящийся жир посыпались кубики холодного вареного картофеля, остро запахло коричневеющими колечками лука, хрустнула яичная скорлупа, разбитая о бортик. Это была симфония дома – звуки семейной жизни, знакомые Марджи с младенчества.

– Ты поздно, – произнесла Фло отрывисто и горько.

Марджи почувствовала желание закричать, если отец начнет рассказывать о водителе, который не хотел останавливаться. С другой стороны, не услышав этого рассказа, она тоже закричала бы, ведь в таком случае ей следовало бы заключить, что жизни Хенни пришел конец.

– Повздорил немножко с водителем, – объяснил он. – Ему, видишь ли, не хотелось тормозить на Моджер-стрит. Но я оглядел его с ног до головы и этак спокойно вежливо говорю: «Послушай, приятель!»

Рассказав об инциденте так, будто до сих пор ничего подобного никогда не случалось, Хенни сел и потянулся за кетчупом. Потом задал жене старый знакомый вопрос, горький ответ на который Марджи решила предупредить.

– Конечно, папа, мама уже поела. Но мы ведь с тобой и вдвоем можем хорошо поужинать, правда? – сказала она с болезненным лукавством и накрыла ладонью его левое запястье.

На секунду Хенни, с трудом разогнув натруженную правую руку, положил ее на руку дочери, потом смущенно убрал.

– А помнишь, – сказал он, начиная есть, – ты сидела в углу под корытом и игралась с прищепками, как с куклами?

– Да, – вздохнула Марджи. – Я была тупым ребенком.

– Тупым? – негодующе воскликнула Фло, для которой прошлое всегда олицетворяло совершенство. – Ты была самой смышленой девочкой в целом квартале! Да-да! И самой послушной. Никогда мне не приходилось поднимать на тебя руку.

– Разве только для самозащиты, – сказала Марджи, надеясь выманить у матери улыбку.

– Чего? Как это? – Фло не поняла шутки. – Нет, я никогда тебя не била.

Так живо, словно это было вчера, Марджи увидела мороженое, выбитое у нее из руки и падающее в канавку.

– А как же тот раз, когда я потерялась? – спросила она.

Фло отказывалась это помнить:

– Ты никогда не терялась.

– Все дети теряются, – констатировал Хенни.

– Но не она. Уж я, наверное, запомнила бы, если бы с ней такое случилось, – возразила Фло.

– Ну, может, я просто немножко заплутала, – сказала Марджи и улыбнулась отцу. Он улыбнулся в ответ.

По-прежнему улыбаясь, она перевела взгляд на мать. Та сначала не поддавалась, но Марджи упорствовала. Наконец губы Фло разомкнулись, как части головоломки-мозаики. Это была улыбка.

В маленькой квартирке воцарилась атмосфера мира и доброжелательности. Конечно, ненадолго. Марджи надеялась, что отец сегодня останется дома. Она устала от ежевечерней ссоры, которая вспыхивала, как только он делал первое поползновение уйти. Надежда не оправдалась: Хенни встал и подошел к двери, чтобы взять пальто.

– Уходишь? – спросила Фло.

– Да.

– Опять?

Он не ответил. Фло, восприняв его молчание как проявление враждебности, попыталась урезонить его обманчиво мягким тоном:

– Ну неужто нельзя хоть один вечерок дома побыть?

– Нет, – ответил Хенни, подумав.

– Почему?

Он знал почему, но не умел объяснить так, чтобы она поняла.

– Потому что тут, дома, ничего нет, – сказал он неуклюже. – А если мужчина целый день вкалывал…

– Если женщина целый день вкалывала, – парировала Фло, – ей тоже не улыбается весь вечер торчать взаперти. Ты на фабрике хоть людей видишь, а я никого не вижу – только четыре стены…

Под предлогом мытья рук Марджи громко включила воду. Медленно, напряженно и измученно крутя в ладонях кусок мыла, она сосредоточилась на шуме струи, чтобы не слышать изношенных, знакомых с детства слов горечи и обиды. Однако голоса родителей звучали все пронзительнее.

– Таким мужем, как ты, даже эта дверь могла бы быть! – сказала Фло.

– Хочешь пойти со мной? – пригласил Хенни удрученно.

– Куда?

– Куда-нибудь.

– В один из твоих кабаков?

– Да нет, просто пойти, – ответил Хенни неопределенно.

Фло уныло отрезала:

– Пойти некуда, и ты это знаешь.

– Есть куда.

– И куда же? Ну? Назови хоть одно место.

– Не знаю, – пожал он плечами.

– Я тебе вот что скажу: была бы жива моя мать, упокой Господь ее душу, мне бы было куда податься.

При слове «мать» Хенни, как по сигналу, открыл дверь и устремился вниз по ступеням. Марджи медленно вытерла руки.

– Ты, конечно, тоже уходишь? – спросила Фло.

– Нет, мама.

Вообще-то Марджи собиралась в библиотеку, сдать одну книжку и взять другую, но ответила: «Нет, мама».

– Удивительно! Значит, тебе просто некуда пойти.

Марджи внутренне застонала.

– Думаю, я бы нашла куда, – сказала она вслух.

– Ха! – воскликнула Фло торжествующе. – Значит, ты не уходишь из жалости. Потому что твой отец каждый вечер бросает меня одну.

Марджи знала: мать хочет, чтобы они с отцом остались дома в доказательство того, что любят ее и рады быть с нею.

– У меня много дел дома – вот почему я остаюсь.

– Это какие же у тебя дела?

– Комбинацию нужно прополоскать, голову надо бы помыть, хотя, наверное, не успею – просто соберу в пучок. В общем, есть чем заняться, – и Марджи для убедительности вздохнула.

Вешая полотенце, она увидела в зеркале мать, которая в тот момент думала, что на нее никто не смотрит. Лицо Фло было почти счастливым. Марджи поняла, что опять потерпела неудачу. Вообще-то она считала себя вправе сходить куда-нибудь после долгого рабочего дня. С другой стороны, мать видела в жизни так мало хорошего, что грех было не остаться дома, если это доставит ей удовольствие. «В конце концов, – подумала девушка, – у нее ничего нет, а у меня все еще впереди».

Золотая надежда на то, что все еще впереди – такова была основа жизненной философии Марджи.

Переодевшись в халат из ткани, имитирующей индейский плед, она постирала комбинацию, чулки, бюстгальтер и трусики, накрутила намоченные концы волос на алюминиевые бигуди, обработала ногти пилочкой и, хоть лак еще не облупился, сняла его и нанесла новый. Потом погладила еще влажное полупрозрачное белье. Все это Марджи старалась проделывать как можно медленнее, тем не менее к половине девятого все дела закончились. Спать еще не хотелось. Да и вообще день казался каким-то незавершенным, как будто что-то еще должно было произойти.

Марджи вошла в гостиную и зажгла свет. Комната казалась знакомой и незнакомой одновременно: знакомой, потому что в ней никогда ничего не менялось, и незнакомой, потому что ее мало использовали. Как и другие комнаты квартиры, она содержалась в безжизненной чистоте. Кружевные занавески были жестко накрахмалены. На подставке между окнами растопырил блестящие листья неизменный фикус. Мягкий диван и два кресла, обтянутые унылым коричневым велюром, стояли в своем углу, а наискосок от них громоздилась «Виктрола» с отполированным матовым раструбом.

«Виктрола»! В квартире Шэннонов этот граммофон был единственным предметом роскоши. Его купили в рассрочку (платили по доллару в неделю) с двенадцатью бесплатными пластинками в придачу. Марджи помнила, какая это была радость, когда после выплаты последней части суммы «Виктрола» наконец-то стала собственностью семьи. Но однажды ручка треснула и развалилась на две части. Хенни отнес ее в починку и не забирал так долго, что за это время она успела потеряться. Мастер с такой горячностью утверждал, будто никакой граммофонной ручки в его подвал никогда не приносили, что Хенни и сам засомневался в том, существовала ли она.

Несколько лет «Виктрола» молчала, символизируя тщету их жизни. Сломанную ручку Хенни воспринял как очередное доказательство того, что таков его удел: все его «шпыняют». А для Фло этот случай стал еще одним поводом для бесконечных упреков в адрес мужа. По-своему она даже радовалась разгильдяйству Хенни, как филателист радуется редкой марке. В цепи обвинений, которую она не покладая рук ковала, появилось новое звено! Странно, до чего удачно сломанная ручка вписалась в то, что составляло суть семейной жизни Шэннонов.

Марджи поставила «Миссурийский вальс»[12]. Она знала, что без ручки граммофон играть не будет, однако вопреки разуму надеялась на чудо, которое все же заставит музыку зазвучать. В отчаянии сунув в отверстие мизинец, она попыталась прокрутить механизм ногтем. Потом начала крутить саму пластинку. Раздалось несколько ворчливых звуков. Марджи принялась крутить быстрее. Вальс хромал и прерывался. Она тихонько подпевала, заполняя пробелы, и вдруг остановилась: Фло, неслышно войдя, стояла у нее за спиной. Марджи молчала, ожидая первых слов матери.

– Думаешь, мы тут деньги печатаем? – начала та.

– Я включила свет только на минутку.

– Свет на кухне, свет в гостиной… прям не дом, а рождественская елка! – Марджи щелкнула выключателем, и материнский голос зазвучал из темноты. – Я не скряга, но у нас каждый пенни на счету.

– Я знаю.

– Моя бы воля, во всех бы комнатах было светло. Но как бы мы тогда концы с концами сводили? Показать тебе счет за электричество за прошлый месяц?

– Не надо, мама. Я и так знаю.

Вернувшись в кухню, Марджи попыталась сосредоточиться на чтении, но Фло не могла долго оставаться без внимания. С трудом вытерпев несколько минут тишины, она заговорила опять:

– Думаешь, мне это нравится? – Марджи недоуменно подняла глаза, не успев вернуться в свою квартирку на Моджер-стрит из мира «Зеленой шляпы»[13]. Фло продолжала: – Нет, не нравится. Мне тоже противно над каждой крошкой трястись. – Она вздохнула. – А ведь какие идеи у меня были! Воображала себя разодетой, как с картинки, и тебя тоже.

– Мама, мне нужно новое зимнее пальто, – сказала Марджи внезапно.

– Новое пальто нам не по карману, – последовал машинальный ответ. – Твое нынешнее, если носить его поверх пиджака, еще одну зиму вполне протянет.

– Мне уже восемнадцать лет, и…

– Восемнадцать? А ведь как будто только вчера ты была совсем крошкой, – сказала Фло, но в следующую секунду на ее лице появилось выражение чистого испуга. «К чему это Марджи клонит? – спросила она себя. – Нарисовался мужчина? Замуж собралась?» – Почему ты говоришь, что тебе восемнадцать?

– Потому что мне действительно восемнадцать.

– Всем когда-нибудь бывает восемнадцать.

– Рини, с тех пор как стала совершеннолетней, платит матери за проживание.

– Эта девчонка плохо на тебя влияет. Одни наряды чего стоят! Чем меньше ты с ней будешь иметь дело, тем лучше для тебя.

– Рини платит пять долларов. Я буду давать тебе семь.

– О чем это ты?

Марджи выпалила скороговоркой:

– Я хочу вносить свою долю за квартиру и стол, а не отдавать тебе все жалованье. Тогда я смогу накопить себе на пальто и время от времени покупать платья.

– С чего тебе это вдруг занадобилось?

– Ну, меня пригласили на танцы, хочется прилично одеться. Вот я и решила…

Фло как будто бы задумалась над просьбой дочери, а потом тихим рассудительным тоном произнесла:

– Хорошо. Плати за квартиру и стол. Плати. Отсчитывай мне семь долларов каждую субботу. Но если вылетишь со службы и перестанешь платить, тогда иди ищи себе другой пансион – бесплатный. А если заболеешь, пока здесь живешь, – доплачивай еще и за уход.

– Мама, не сердись. Я всего лишь попросила несколько долларов из своего жалованья.

– Да, плати за квартиру, – монотонно повторила Фло, словно бы ее не слыша. – Когда была жива моя мать, упокой Господь ее душу, я радовалась, если могла ей помочь. Все деньги отдавала и еще сокрушалась, что не могу дать больше. На руках носила маму. Что ни делала для нее, все мне казалось мало… – Фло начала всхлипывать.

Марджи уже очень, очень, очень жалела о том, что затеяла этот разговор. Следовало бы догадаться – дело гиблое. Теперь вот одной проблемой больше: надо как-то выпутываться.

– Хорошо, мама, я не буду платить за проживание. Мне казалось, ничего страшного не произойдет, если я просто спрошу. Я буду по-прежнему приносить тебе все деньги. Только не плачь.

Дав себя успокоить, Фло почувствовала, что должна объяснить свою позицию.

– Я ведь не жадная, – сказала она. – В целом свете нет человека меня добрее. Имей я всего вдоволь, я бы самого лучшего для тебя не пожалела. Но тебе невдомек, как тяжко содержать дом на такие крохи.

– Хорошо, мама. Я уже сказала.

– У тебя вся жизнь впереди, много счастливых дней. А мои золотые деньки все прошли. Когда женщина доживает до моих лет, на что ей надеяться? Надеяться не на что. Ничего у ней нет, кроме детей. И до чего же грустно, когда дети идут против родной матери!

– Я не иду против тебя.

– Еще удивительно, – продолжила Фло, – как много я умудряюсь делать на такие деньги. А вижу ли я благодарность? Нет! Платят ли мне за мою работу, как вам с отцом? Нет! – Она обратилась к воображаемой собеседнице: – Моя дочь считает, что дает мне слишком много. Что я все трачу на себя.

Марджи сняла халат.

– Мама, если ты не перестанешь, я уйду.

– На танцы? – быстро откликнулась Фло. – Ты сказала, что платье тебе нужно для танцев. Куда ты идешь? И с кем?

– Никуда, ни с кем, – ответила Марджи. – Я просто так сказала.

Тут в дверь постучали: мальчик из магазина «Александерс» принес записку. Марджи просили к телефону. Радуясь поводу вырваться из дома хотя бы на несколько минут, Марджи надела платье, накинула пальто и вышла.

– Алло?

– Марджи, это ты?

– Кто же еще?

– По телефону у тебя смешной голос.

– Ты всегда так говоришь, Рини. Что стряслось?

– Слушай, хочу тебя спросить… Я тут подумываю переменить веру.

– Из-за Сэла?

– Да. С детьми придется нелегко – если мы поженимся, конечно. – Рини вспомнила разговор с матерью. – Если они будут ходить в мою церковь, оскорбится он, а если в его, тогда оскорблюсь я.

– Ну, раз ты его любишь, ты действительно могла бы принять его веру.

– Ты не только потому так говоришь, что сама католичка?

– Не знаю. Просто ты спросила, а я ответила.

– Меня одно беспокоит: что надо будет ходить к исповеди и рассказывать чужому человеку про все свои плохие мысли и поступки.

– Ой, священник выслушивает пару сотен исповедей в неделю. Твои грехи его вряд ли напугают.

– Но я не хочу, чтобы меня отчитывали.

– Никто и не будет… Не знаю, правда, как в других католических храмах, но в моем приходе священник просто выслушивает тебя, а потом говорит столько-то раз прочитать в покаяние «Аве Мария» и столько-то «Отче наш».

– То есть не нужно сидеть в этой коробке долго и выслушивать всякие советы?

– В моей церкви – нет.

– Ладно, – заключила Рини. – Еще подумаю.

– Знаешь, а я иду на танцы.

– Здорово! С кем?

– Ой, да просто с парнем, которого я довольно давно знаю.

– Ты мне о нем никогда не рассказывала.

– Нечего было. Обыкновенный парень.

– А вот я тебе все рассказываю.

– После танцев я тоже все тебе расскажу.

– Да уж пожалуйста.

Подруги помолчали, пережидая помехи в проводах. Разговор себя исчерпал.

– Ну ладно, – сказали они одновременно и засмеялись.

– Увидимся завтра в конторе? – спросила Марджи, внезапно почувствовав необъяснимую тревогу.

– Конечно, а почему ты спрашиваешь?

– Да просто подумала… О'кей, значит, до завтра.

Мальчик ждал возле телефонной будки.

– Чего тебе купить? – спросила его Марджи.

Он выбрал лакричную палочку, Марджи заплатила пенни, таким образом отблагодарив его. Целый вечер он торчал у магазина «Александерс», за пенни подзывая людей к телефону.

– Кто звонил? – спросила Фло.

– Одна девушка из конторы. Не сможет завтра прийти, просит сообщить наблюдающей.

Марджи соврала по той простой причине, что, скажи она про Рини, ей пришлось бы весь оставшийся вечер выслушивать диатрибу против подруги.

Пробило десять, в доме было тихо. Фло совершала регулярные рейсы в гостиную, чтобы выглянуть в окно и посмотреть, не идет ли Хенни. Марджи, вдруг поняв, что проголодалась, достала один из купленных сладких батончиков и принялась понемногу откусывать от него за чтением.

– Этой дрянью ты испортишь себе желудок, – сказала ей мать. – Я приготовлю тебе хороший сэндвич.

Марджи послушно отложила конфету. Фло действительно расстаралась, готовя бутерброд. Закончив, положила его на тарелочку с бумажной салфеткой и, ни слова не говоря, несколько смущенно придвинула дочери.

Та посмотрела на сэндвич и чуть не заплакала. Мать расточительно обрезала корки, потому что она, Марджи, так любила. А салфеточка с кружевным узором!.. Марджи с улыбкой подняла голову. Фло отвернулась, чтобы не смотреть в глаза, блестящие от слез, и кротко спросила:

– Сварить тебе чашечку кофе?

– Нет, мама. Сэндвич – просто чудо! Лучший сэндвич с жареным яйцом, какой я когда-либо ела. Спасибо, спасибо тебе огромное, мама!

Сердце Фло сжалось. Она подумала: «Девчонка просит зимнее пальто, а получает бутерброд и говорит за это спасибо! Слишком уж легко она сдается. Ей бы боевитости. Ладно еще, что она со мной такая, а если какой мужик к ней прицепится и она быстро уступит? Или вдруг выскочит замуж только из жалости, а потом он начнет над ней измываться и она станет терпеть? Очень я боюсь, что моя девочка всегда будет в проигрыше. Уж больно они с отцом похожи: не могут за себя постоять».

Примерно то же думала и сама Марджи: «Хотела бы я быть как мама и добиваться своего. Не во всем, а только в некоторых вещах. Если надо купить пальто или платье, например. Я совсем не умею бороться. От споров меня мутит. Ну да ладно, это ведь временно. Когда-нибудь все переменится к лучшему. В конце концов, я еще молодая».

– Ты еще молодая, Марджи, – сказала мать вслух. – У тебя вся жизнь впереди.

– Да, – ответила Марджи. – Да.

Затем обе вернулись к своим мыслям. Фло подумала: «Надо с нею поласковее, а то я ее потеряю. Выскочит замуж за первого встречного, а она ведь такая хорошая девочка!»

«Иногда я понимаю, – подумала Марджи, – почему мама такая. Жаль, она не пытается понять меня. Я ведь изо всех сил стараюсь ставить себя на ее место. И на место других людей тоже. Вот бы появился кто-нибудь, кто захочет поставить себя на мое место».

Глава 11

Фрэнки и Ирма прощались друг с другом в подъезде ее дома.

– Было феерично! Спасибо, что пригласил, – сказала она.

– Не за что.

– Некоторые пластинки были просто шик, так бы и танцевала, и танцевала.

– Мне тоже понравилось, – вежливо согласился Фрэнки.

– «Именно ты, именно ты…»[14] – выразительно замурлыкала Ирма. – Я имею в виду тебя, Фрэнки.

– Да? Хм… – Он неловко переступил с ноги на ногу.

– Слушай, мне не обязательно возвращаться домой так рано.

– Твоя мама будет волноваться.

– Чушь! – Она обняла его за шею. – Давай начистоту, к черту всякие ширмы… Ирма не любит ширмы! – Она хихикнула. – В общем, послушай: мы с тобой весь вечер протанцевали. Ты знаешь, что я чувствую, ведь и сам наверняка чувствуешь то же самое. Поэтому… – Ирма потерлась носом о нос Фрэнки, а в следующую секунду ее руки крепко обхватили его, и она прижалась к нему всем телом.

Он, ужасно смутившись, сказал:

– Спасибо, но нет. В смысле… мне завтра рано на работу.

Она не поверила собственным ушам.

– То есть ты не хочешь?

– Я не в настроении, – ляпнул он первое, что пришло в голову.

– Ты, значит, маменькин сынок? Не знала! – ухмыльнулась Ирма.

– А я не знал, что ты… – Фрэнки осекся: он был слишком вежлив, чтобы сказать «шлюха».

Дома Фрэнки долго не мог уснуть и боялся, что из-за этого завтра будет клевать носом в конторе. А еще он боялся, не подумала ли Ирма, будто он вообще не по женщинам. «Интересно, – спросил себя Фрэнки, – в Уильямсберге есть хоть одна девчонка, которая может просто потанцевать, без продолжения?» Вспомнилась Марджи, девушка приличная и рассудительная. Поговаривали, что мать держит ее очень строго. «Может, хоть с нею получится приятно провести вечер без всей этой ерунды в конце? Только вот умеет ли она танцевать? Надо проверить», – подумал Фрэнки. Нет, он не будет отменять свидание с Марджи. Сводит ее на танцы в следующем месяце. От этого решения у него сразу стало легче на душе, и он, успокоенный, заснул.

Марджи спала на своей узкой белой металлической кровати глубоким молодым сном, не подозревая, что сегодняшнее разочарование Фрэнки изменит ее жизнь.

Глава 12

Для матери Рини ночь выдалась беспокойная. Из-за ссоры с дочерью она столько плакала, что лицо отекло почти так же, как лодыжки. Сама Рини хлопотала на кухне: взяла две чашки с блюдцами и две ложки, налила в кофейник нужное количество воды, переложила апельсины с нижней полки холодильника на лед. Она понимала, что после работы в закусочной готовить еще и дома матери не хочется.

Рини огляделась по сторонам, думая, чем бы еще себя занять. Вчера она приняла решение и должна была написать о нем Сэлу.

Понимая, что это письмо изменит их отношения, она тянула время. Хотя решение принято, ей хотелось еще чуть-чуть побыть такой, какой она была до сих пор. Наконец Рини села и написала:

Дорогой Сэл!

Я поговорила с матерью о том, чтобы принять католичество. Она расплакалась и легла спать больная. Сейчас я не могу этого сделать. Просить тебя перейти в протестантскую веру я даже не стану. Знаю, что ты не перейдешь. Сэл, мы старались все сделать как полагается, то есть пожениться. Ничего у нас не выходит. Но я тебя люблю и никогда не полюблю никого другого. Теперь я верю в то, что ты так часто говорил мне: что мы имеем право принадлежать друг другу. Было бы лучше, если бы мы поженились. Тогда нам не пришлось бы прятаться. В общем, я пишу тебе, чтобы сказать, что я не против. Я бы не сказала, что я не против, если бы не знала, что рано или поздно мы поженимся. В среду, когда мать пойдет на церковное собрание, мы сможем побыть у меня дома вдвоем пару часов. Ты не думай, ни с кем другим я бы этого не сделала. Это только потому, что я так сильно тебя люблю…