Завтра будет лучше Смит Бетти

Глава 13

Мисс Друсилл и мисс Ланге, постоянные сотрудницы местного центра досуга, решили еще минут пять не включать электричество в рекреационном зале. Юноши и девушки уже начали собираться перед входом в здание, готовые наводнить его, как только свет загорится. Мисс Друсилл и мисс Ланге не хотели впускать их до появления мисс Грейс, которая любила, стоя в дверях, лично приветствовать каждого входящего. Мисс Грейс работала на общественных началах. Жила она в Нью-Йорке, возле Центрального парка, и из такой дали каждый месяц приезжала в Бруклин, чтобы учить уильямсбергскую молодежь танцам и этикету. То, что хозяйка встречает гостей при входе, было частью курса обучения. Но сегодня мисс Грейс опаздывала, а долго держать молодежь за дверью было, конечно, нельзя. Леди решили подождать еще только пять минут.

Мисс Друсилл и мисс Ланге были добросовестными незамужними женщинами средних лет с неброской внешностью. Собственных детей у них не было, но они умели с любовью заботиться о чужих, понимали девушек, которые приходили к ним с сердечными проблемами, и могли дать мудрый совет. Они не были амбициозны – если не считать амбицией стремление служить бедным, – однако с сочувствием относились к молодым людям, которым не терпелось добиться успеха. Эти леди не имели криминальных наклонностей, зато им часто приходилось объяснять дежурному полицейскому в отделении, что такой-то не преступник, а исключительно способный мальчик, который нашел своим силам дурное применение.

Жители близлежащих улиц любили мисс Друсилл и мисс Ланге и во многом на них полагались. И все-таки две женщины не могли дать тысячам детей и молодых людей всего того, в чем те нуждались. Местный клуб закрылся бы, если бы кроме этих двух дам в нем не работали на общественных началах и другие люди. Мужчины и женщины из хороших семей, часто обеспеченные, помогали, не жалея денег и, главное, драгоценного времени. Мисс Друсилл и мисс Ланге много раз говорили друг другу, что не справлялись бы со своей задачей, если бы не безвозмездная помощь. Они умели быть благодарными.

Мисс Грейс многим от них отличалась. Постоянные сотрудницы клуба чувствовали, что общественная работа – не ее призвание, что она просто борется со скукой в пору между обручением и замужеством. На танцы она всегда привозила друзей, которые находили местных юношей и девушек «забавными». Мисс Друсилл и мисс Ланге это не нравилось; им не хотелось, чтобы к их подопечным относились снисходительно. Однако все разговоры о мисс Грейс заканчивались одинаково: постоянные сотрудницы признавали, что она пользуется у молодежи популярностью и что с ее стороны очень любезно уделять клубу время.

Свет зажегся, двери открылись, молодые парочки хлынули в вестибюль. Прежде чем все успели войти, подъехала машина: мисс Грейс наконец-то прибыла – на этот раз с женихом и его другом.

– О господи! – произнесла мисс Друсилл.

– Надо было подождать еще пять минут, – вздохнула мисс Ланге.

Марджи и Фрэнки видели, как приехали ньюйоркцы. Жених нес стопку новых танцевальных пластинок. Марджи эти люди показались гостями из другого мира – более гладкого и блестящего, знакомого ей только из книжек.

Едва зазвучала первая песня, сомнения Фрэнки относительно того, умеет ли его спутница танцевать, рассеялись. В детстве она, обладая, как все бруклинские девочки, врожденным чувством ритма, училась танцам на улицах Уильямсберга под музыку немецких бродячих оркестриков. Рини и другие подружки показывали ей новые движения, и они все вместе отрабатывали их каждый раз, когда дождь мешал послеобеденной прогулке по кварталу.

Сейчас Марджи легко подстроилась под шаг Фрэнки, позволив ему себя вести.

– Ты хорошо танцуешь, – застенчиво сказала она ему.

Он ответил на комплимент:

– Ты тоже ничего.

Мисс Грейс, предпочитавшая, чтобы танцующие меняли партнеров, подошла к Марджи и представила ее другому парню. Во-первых, эта леди считала, что если двое слишком долго танцуют, не разлучаясь, из этого ничего хорошего не выйдет. Во-вторых, одна из задач танцевального класса заключалась именно в том, чтобы научить молодых людей знакомиться.

– Мисс Шэннон, разрешите представить вам мистера Риччи, – пропела мисс Грейс как по нотам.

Марджи знала Кармине Риччи еще с начальной школы, но из симпатии к распорядительнице решила подыграть:

– Рада познакомиться, мистер Риччи.

– Взаимно, – ответил он.

Подыскав новую девушку для Фрэнки, мисс Грейс упорхнула разбивать другие пары. Потом объявила следующий танец – моррис[15].

– Марджи, давай пересидим, – сказал мистер Риччи. – В гробу я видал эти деревенские пляски. Моррис – с ума сойти можно! Дождемся чего-нибудь нормального.

– О'кей, Карми.

Они сели возле граммофона. Марджи окинула взглядом жизнерадостную сцену и отметила про себя, как это хорошо, когда есть куда прийти. Когда есть место, где тебе рады, где много таких, как ты.

Мисс Грейс вверила «Виктролу» заботам своего жениха. Меняя пластинки, он болтал со своим приятелем. Марджи рассеянно слушала, наслаждаясь мелодичными перепадами хорошо поставленных голосов. Вдруг ее слух вырвал из разговора предложение, от которого она невольно выпрямила спину.

– Человеку со стороны здесь трудно обходиться без переводчика, – сказал друг жениха мисс Грейс.

Как раз в этот момент, выполняя очередную фигуру танца, возле «Виктролы» очутился Фрэнки Мэлоун с партнершей. Тоже услышав последнее замечание, он резко повернул голову и уставился на ньюйоркцев. Жених улыбнулся и поприветствовал Фрэнки небрежным движением пальцев. Тот, проигнорировав и улыбку, и приветствие, двинулся дальше и, дойдя до того места, где сидели Марджи с Карми, вывел партнершу из танца, который все равно уже заканчивался. Мужчины тем временем продолжали разговаривать:

– Посмотри на Грейс! Она их прекрасно понимает. Уже схватила местный говорок! Ты бы слышал, как она недавно изображала парня, который жаловался на свою партнершу.

– Обидно, что я это пропустил.

Моррис закончился. Один из джентльменов любезно поставил танго. Как только зазвучали первые мечтательные звуки «На Аламо», Карми вскочил.

– Танец с наклонами! Вот это самое оно! Пошли, Мардж!

– Мне что-то не хочется танцевать танго, – сказала Марджи.

Тогда Карми повернулся к Фрэнки, стоявшему сзади.

– Ниче, если я позаимствую твою даму?

– Валяй, – согласился Фрэнки, и Карми пригласил его партнершу.

– Все надо когда-нибудь попробовать, – согласилась она.

Фрэнки сел рядом с Марджи. Оба стали молча слушать разговор двух джентльменов у «Виктролы». Один продолжал рассказывать другому о том, как мисс Грейс на днях повеселила компанию пародией на бруклинского паренька.

– Значит, жалуется молодой человек, или по-здешнему «пацан», на то, что у девушек слишком узкие платья…

– Платья, – поправил жениха его приятель.

– Верно. Пародист из меня, конечно, так себе. Вот Грейс – другое дело. У нее это звучало примерно следующим образом: «Танцую я, это самое, с девчонкой, а юбка у ней щас прям треснет». – Жених сделал паузу, чтобы друг улыбнулся. – «И че будет, если она ногой маханет?»

Марджи слушала, как нью-йоркский джентльмен коверкает слова, имитируя своеобразное бруклинское произношение, и знакомый ей мир представлялся в незнакомом свете. В жизни иногда бывает так, что всего один момент приносит человеку мудрость, смирение или разочарование. Долю секунды он словно бы смотрит на вещи с космической высоты и, едва успев сделать прерывистый вдох, узнает все, что ему нужно знать. Он получает взаймы тот самый дар, о котором мечтал поэт[16], – способность видеть себя так, как видят его окружающие.

Слушая ньюйоркца, Марджи взглянула на людей своего круга глазами других. До сих пор ее мало интересовал мир, существовавший за пределами ее собственного. Она родилась в определенной среде и все, что с этой средой связано, считала само собой разумеющимся. Те, кого она знала, различались между собой в мелочах, но в главном были схожи. Одни были добродушнее, другие сварливее. Многие находились за чертой бедности, некоторые жили чуть лучше своих соседей. Кое у кого были амбиции, но большинство не загадывало дальше завтрашнего дня. Отдельные счастливые числом значительно уступали тем, кто постоянно жаловался на свои беды. Так или иначе, привычные Марджи рамки были для всех одинаково жесткие. Разница заключалась лишь в том, насколько сильно люди корчились, втиснутые в общую коробку.

О существовании других миров Марджи, конечно, знала. Она читала современные романы: «Черных быков»[17], «По эту сторону рая»[18] и другие. Их герои, безусловно, отличались от ее знакомых. Но она думала, что персонажи таких книг – существа не более реальные, чем феи из сказок или привидения из страшных историй. Теперь она спрашивала себя: а может быть, люди, о которых пишут в романах, как раз и есть настоящие – в отличие от тех, кто ее окружает? Ведь о ней и ей подобных большому миру ничего не известно, и их жизни, наверное, могут показаться кому-то такими же неправдоподобными, какими ей кажутся жизни книжных героев.

Марджи попыталась понять, зачем мисс Грейс тратит время на уильямсбергскую молодежь. Только для того, чтобы посмеяться? Это было бы подло. Причем Марджи знала, что мисс Грейс неплохой человек. Иначе она бы просто не стала приезжать. Наверное, она принадлежала к числу людей, которые любят всем доставлять удовольствие. Ей нравилось радовать бедняков, но и своих друзей она развлекала не менее охотно. Если рассказом о каком-то бруклинском парне она заставляла гостей смеяться – пожалуйста. Значит, она хорошая хозяйка. Однако Марджи все равно не могла отделаться от неприятного чувства.

Танго закончилось, и жених мисс Грейс поставил «Прекрасную Огайо»[19].

– Будем танцевать? – вяло предложил Фрэнки.

– Мне не хочется, – сказала Марджи.

– Тогда пошли отсюда.

В дверях она замешкалась:

– Может, надо подойти к мисс Грейс? Попрощаться и сказать спасибо?

– Чепуха! – ответил Фрэнки.

– И все-таки… как-то невежливо…

– О'кей. Иди и сделай вид, что не слыхала, о чем говорили те парни. Как будто ты по-прежнему считаешь мисс Грейс этаким солнышком, которое из кожи вон лезет, чтобы осчастливить нас, бруклинское быдло. Давай! Еще поблагодари ее за «изумительный» вечер. – Дамское прилагательное заставило Фрэнки презрительно скривить рот. – Если хочешь, оставайся всю жизнь в дураках.

И Марджи ушла, не попрощавшись, а ведь у нее тоже была припасена неплохая маленькая речь. Она планировала как бы невзначай правильно выговорить те слова, над произношением которых джентльмены потешались. Тогда, может быть, в следующий раз, в ответ на просьбу спародировать бруклинскую речь, мисс Грейс сказала бы своим друзьям: «Оказывается, я ошибалась. На самом деле они так не говорят. Недавно я беседовала с одной молоденькой девушкой из Уильямсберга, которая все произносила так же правильно, как и мы». Переубедить мир, восстановить справедливость – это была розовая мечта Марджи, рассеявшаяся через секунду.

Они с Фрэнки зашагали по направлению к ее дому. Фрэнки долго молчал, а потом, глядя прямо перед собой, сказал:

– Юбка у нее действительно была слишком узкая. Мисс Грейс заметила, что у нас с Ирмой какие-то проблемы, отвела меня в сторону и спросила, в чем дело. Ну, я ей объяснил. Мисс Грейс сказала: «Какая досада!» – а Ирма все равно не признала, что на танцы так не одеваются. Ты, говорит, джентльмен, ну и не бухти. Пока мы танцевали, мисс Грейс все глядела на нас с улыбочкой. Я думал, все хорошо, а она, оказывается, сочиняла, как выставить меня на посмешище перед друзьями. Я так не говорю, как они изображают. А если бы и говорил, стыдиться тут нечего. – Прислонившись к фонарному столбу, Фрэнки принялся искать что-то взглядом у себя под ногами. – Какого черта! – Он злобно пнул обгоревшую спичку. – Не обязан я тянуть слова, как она, только потому, что ей так нравится! Это она разговаривает по-дурацки, а я мог бы ее пародировать. – Фрэнки выпрямился. – Леди и дженты! Сейчас вы увидите мисс Грейс из Нью-Йорка! – Упершись рукой в одно бедро и повиливая другим, он засюсюкал: – Дорогуа! Я видела на одной девушке восхити-и-ительную голюбую блюзочку и розовенькую юбочку…

Внезапно его пародийный запал иссяк. Он замолчал и, к беспомощному ужасу Марджи, начал всхлипывать. Он плакал, стоя под фонарем, и сквозь слезы говорил:

– Я заработаю много денег и уеду отсюда. А потом вернусь с полными карманами десятидолларовых бумажек. Буду давать по одной каждому ребенку на улице, который говорит, как я. Всех бедных ребятишек я буду посылать в лагерь каждое лето, потому что сам я хотел поехать, а меня туда никто не отправлял.

Марджи попыталась найти слова, чтобы объяснить мальчику: не стоит так горевать из-за предательства мисс Грейс. Все это пустяки – пустяки, потому что она, Марджи, верит в него самого и в успех, которого он однажды добьется. Когда-нибудь Фрэнки обязательно станет важным человеком. Он уже важный, сказала она ему, потому что много значит для нее.

Вот так они и разговаривали по пути в свой квартал. Словам Марджи было верить приятней, чем насмешке мисс Грейс. Фрэнки действительно начал чувствовать себя не пустым местом. Эта тихая девушка углядела в нем большие возможности! И он, двадцатилетний юноша, подумал, будто влюблен в нее.

А Марджи тоже была готова влюбиться в кого-нибудь – в кого угодно. К тому же она жалела Фрэнки, испытывая женскую потребность спасать кого-нибудь от боли. Когда он страдал, в микроскопическом масштабе переживая крестные муки от бездумной жестокости человека к человеку, Марджи оказалась рядом и почувствовала пылкое желание его защитить.

По склонности, столь свойственной многим женщинам, она приняла это желание за любовь.

Глава 14

Весна в том году удалась: у Марджи появился молодой человек, значит, ей было с кем сходить куда-нибудь и с кем поговорить. В среду вечером Фрэнки водил ее в кино, в субботу они ходили на танцы, а потом ели курочку по-китайски. В воскресенье днем ездили на трамвае в Проспект-парк или Кони-Айленд, а Четвертого июля[20] поехали смотреть статую Свободы – оба в первый раз. В дни получки Фрэнки покупал для Марджи коробку конфет «Хайлерс». В общем, их отношения стали «стабильными».

Фло подозревала что-то в этом роде и укоризненно поглядывала на дочь, ожидая признания.

– Вот я моей матери, упокой Господь ее душу, все рассказывала, – намекала Фло.

– Правда?

– Да. Вот был один парень, который хотел водить со мной компанию. Я первым делом спросила разрешения у мамы. Ей он не понравился, поэтому я взяла и сказала ему, что ничегошеньки у нас не выйдет.

– Ну надо же!

– А ты другая. Ты все скрываешь от матери.

– Ничего я не скрываю. С чего ты взяла, мама?

– Ты изменилась. Стала не такой, как в прошлом году.

– Просто повзрослела, вот и все.

– Нет, не просто. Ты изменилась. Теперь ты мало разговариваешь со мной.

– Ох, мама, разговоры всегда ведут к ссорам.

– Когда это я с тобой ссорилась?

– Ладно. Ты со мной не ссоришься. Ты только от всего меня отговариваешь.

– Это от чего же?

– Например, от покупки нового пальто.

– И далось же оно тебе!.. Вот что я скажу, – произнесла Фло, – у тебя тот еще норов, раз ты такой пустяк до сих пор из головы не выбросила. Что такое пальто? Их у тебя много будет после того, как я сойду в могилу. Много раз ты еще скажешь: «Зачем я мучила мою бедную маму только из-за того, что она не могла купить мне пальто?» Так упрямо думать про такой пустяк, как пальто, когда у тебя вся жизнь впереди! Стала бы я опять молодая, как ты, мне бы и дела не было до того, что у меня новое, а что нет. Кто бы мне только вернул молодые годы?!

Глава 15

В июне, на день рождения, он подарил ей часики. Теперь и у нее имелась ценная вещь, которую она, перед тем как вымыть руки, могла снять с себя и сказать: «Рини, проследи, чтобы я не оставила на умывальнике часы».

Рути заявила, что такой подарок свидетельствует о серьезности намерений Фрэнки, потому что ее молодой человек подарил ей часики на первый день рождения после того, как они начали встречаться. На следующее Рождество Рути получила кольцо, а теперь уж и до свадьбы оставалось несколько недель.

Когда Марджи впервые пришла на работу в часах, во время вечернего марафета рядом с нею оказалась Мэри. В надежде произвести впечатление на красу фирмы Марджи посмотрела в зеркало, но увидела в зеленых глазах, встретившихся с ее собственными, лишь нечто вроде презрительной жалости. Удивляться не приходилось! На Мэри, как Марджи теперь заметила, тоже были часы, но с более миниатюрным циферблатом и на золотом браслетике, а не на черном матерчатом ремешке, и перед мытьем рук она их не снимала, словно бы демонстрируя, что для нее подобные вещи ничего не значат.

Марджи задумалась о том, чей бы это мог быть подарок. Мистера Прентисса? При этой мысли она ощутила пронзающую ревность, чем была приятно удивлена. Ей, наверное, предстояло выйти замуж за Фрэнки (если тот позовет, конечно), а что от мистера Прентисса она изредка получала улыбку и доброжелательное слово, так это не давало ей права испытывать к нему романтические чувства. Тем не менее ее чувства к нему были безнадежно романтическими, и она ревновала – с этим ничего нельзя было поделать.

На следующий день мистер Прентисс обратил внимание на часики Марджи.

– Не подскажете ли точное время, мисс Шэннон?

Она совершенно серьезно посмотрела на запястье и сказала, который час. Только потом, подняв глаза и встретив его улыбку, Марджи сообразила, что на стене за его спиной висят большие часы, показывающие самое что ни на есть точное электрическое время.

Наручные часики были первым украшением Марджи и предметом ее гордости. Она надевала их циферблатом на внутреннюю сторону руки, потому что ей нравилось выворачивать запястье, чтобы на них посмотреть. Нравилось видеть одновременно и циферблат, и свою ладонь. Так время казалось более важным и более личным.

Иногда, разглядывая свои часы, Марджи размышляла о том, что время всегда было и всегда будет. Секунды, минуты, часы, дни, недели, месяцы, годы и века неумолимо сменяли друг друга до того момента, когда она родилась. Ее появление на свет не нарушило вечного ритма. Не нарушит его и ее смерть. Посмотрев на циферблат, Марджи переводила взгляд на свою левую ладонь и спрашивала себя, кто она такая, какова ее роль в космическом плане рождения, роста и умирания, какая судьба ей уготована.

Да, эти часы очень много значили для Марджи.

Родителям она их не показывала: прятала в сумочку, прежде чем войти в квартиру. Обманщицей она не была. Просто не чувствовала себя готовой рассказать о Фрэнки матери.

Но бесконечно ее молчание длиться не могло. Однажды в среду, после похода в Бушуикский театр, Марджи и Фрэнки задержались в ее подъезде, чтобы немного пообниматься перед прощальным поцелуем. Это был важный вечер – вечер, когда он сделал ей предложение.

– Марджи, я бы хотел подарить тебе кольцо, – такую формулировку он выбрал.

– Такое, какое дарят в честь помолвки? – уточнила Марджи, стараясь не дрожать от волнения.

– Да. Камешек будет небольшой, но…

– Это довольно внезапно.

– Ничего внезапного. Ты ждала, когда я предложу тебе пожениться, и знаешь это.

Фрэнки был прав. Само по себе его предложение не прозвучало неожиданно. Марджи имела в виду другое: ей требовалось время, чтобы принять решение. Встречаться с Фрэнки было хорошо, но замужество…

– Не знаю, – заколебалась она.

– Ты же любишь меня, разве нет?

Казалось бы, проще всего было ответить «да», но что-то мешало Марджи произнести это слово.

– Конечно, – проговорила она с несколько излишним нажимом.

– Ну и все тогда. Давай поженимся поскорее.

– Поскорее? – Мысль о том, чтобы действительно стать женой Фрэнки, повергла Марджи в подобие паники.

– А почему нет? Рано или поздно мы все равно поженимся, так, по-моему, лучше пораньше. Через месяц, например.

Он тягуче поцеловал ее. Поцелуй был ей приятен, и она поборола панику, рассудительно сказав самой себе: «Действительно, почему нет? Однажды мне придется выйти замуж, а с Фрэнки мы хорошо ладим. У меня будет свой дом. Конечно, я не чувствую того восторга, о котором пишут в книжках. Но как знать, может, книжки врут? Может, в жизни все и должно быть именно так: тебе просто кто-то нравится, и вы хорошо уживаетесь». Вслух Марджи сказала:

– Месяц – это мало. Надо подыскать квартиру… и мебель. Я должна подготовить вещи… одежду…

– У меня скоплены кое-какие деньги, – сказал Фрэнки, – я все улажу. И комнаты найдем, и обстановку купим у Бэттермена на распродаже. А ты можешь взять на работе отпуск, чтобы собрать платья и всякое такое.

– Но мы должны какое-то время побыть женихом и невестой, прежде чем…

– Терпеть этого не могу! – взорвался Фрэнки. – Когда все знают, что ты встречаешься с девушкой и ждешь, чтобы на ней жениться, начинаются шуточки исподтишка: мол, бьешь ты в гонг или нет. Всем все надо знать.

– Когда девушка выходит замуж слишком поспешно, тоже начинаются разговоры…

– И пускай. Говорить все равно будут – хоть так, хоть этак.

– Чтобы наши имена трижды огласили после воскресной службы, нужно три недели.

– Ладно. Тогда через два месяца, – нетерпеливо уступил Фрэнки.

– Прежде чем назначать дату, нужно познакомить тебя с моими. Не могу же я выйти замуж, им не сказав.

– Я им не понравлюсь.

– Понравишься! А если и нет, это ничего не изменит. Но все-таки они мои родители, и я должна им сказать.

– Понимаю, – сказал Фрэнки. – У меня у самого примерно такие же. Мать раскричится, когда узнает, что ей грозит потерять меня – или мое жалованье. Но я своих стариков просто поставлю перед фактом, понравится им это или нет. – Он обнял Марджи. – Мы имеем право поступать так, как хотим. Если мы счастливы, родители должны за нас радоваться. Правда, вряд ли будут.

– Ох, Фрэнки! – воскликнула Марджи. – Когда подрастут наши дети…

– А ты не торопишься? – улыбнулся он.

– Я серьезно. Когда наша дочка начнет встречаться с мальчиками, давай будем принимать их у себя дома. Чтобы не было, как у нас. А то мы шепчемся по подъездам, будто делаем что-то плохое.

– Будто нам нельзя даже подумать о том, чтобы пожениться, – подхватил Фрэнки.

– Если у меня родится дочь, – произнесла Марджи торжественно, – наш дом, каким бы скромным он ни был, будет предоставлен ей, ее друзья будут моими друзьями. Я постараюсь не забыть, что чувствовала сама в ее возрасте, чтобы понимать, что чувствует она. Это важно – когда, например, злишься на детей, вспоминать, каким ты был в детстве.

– Заметано! – согласился Фрэнки. – И все-таки, Марджи, ты торопишь события. Давай не будем заводить детей, пока не станем на ноги.

Она посмотрела на него широко раскрытыми глазами.

– Зачем же жениться, если ты не думаешь о детях?

– Давай поговорим о них через какое-то время после того, как поженимся. Так что насчет даты?

И опять Марджи, сама не зная почему, ушла от прямого ответа.

– Вот ты хочешь на мне жениться, – сказала она, – а что любишь меня, не говоришь.

– Марджи, я во многих вещах туповат. Например, не могу просто так взять и объявить: «Я тебя люблю!» – как делают на сцене. Я почувствовал бы себя глупо. Ты знаешь, как я к тебе отношусь. Зачем бы я стал с тобой встречаться? Зачем бы вздумал жениться? Послушай, Марджи, я работаю с семнадцати лет. Не пропустил в конторе ни дня, если не считать одного раза, два года назад, когда я поехал смотреть открытие сезона наших «Ловкачей»[21]. У начальства я на хорошем счету, не пью, не околачиваюсь по бильярдным. В церковь хожу аккуратно – то есть достаточно аккуратно для парня моего возраста. С матерью не пререкаюсь. Зарабатываю двадцать два доллара в неделю, и почти двести долларов у меня скоплено в Бушуикском сберегательном банке. А еще, – прибавил Фрэнки, – я никогда не путался с женщинами. Ты первая девушка, с которой у меня что-то серьезное. Для такой, как ты, я, может, и не самая лучшая партия, но и далеко не самая худшая. Как я сказал тебе в тот первый вечер, после танцев, я намерен выбиться в люди.

Итак, он положил перед ней собственную жизнь, убогую и вместе с тем сияющую. Он подарил ей себя, и она была тронута этим подарком, но, в силу странного женского упрямства, все-таки хотела услышать три заветных слова.

– Скажи, что любишь меня, – прошептала она.

– Ты знаешь.

– Скажи!

– Ты нужна мне, Марджи. Я не представляю себе, как можно без тебя жить.

Пришлось довольствоваться этим.

После еще одного долгого поцелуя на сон грядущий она взбежала по ступенькам, такая взволнованная мыслями о замужестве, что забыла спрятать часики. Мать еще не ложилась: сидела и ждала. Когда Марджи сняла пальто, Фло увидела часы. Пришлось все рассказать.

Глава 16

Наступил тот вечер, на который было назначено знакомство Фрэнки с родителями Марджи. Сама она стояла в трамвае в двух кварталах от Моджер-стрит, нервничая из-за того, остановится ли водитель на ее перекрестке. Сегодня ей хотелось сэкономить время. К счастью, еще один пассажир тоже собрался выходить. Уж двоих-то водитель никак не мог проигнорировать.

Домой Марджи пришла на десять минут раньше обычного. Оказалось, могла и не торопиться: у Фло все было под контролем. Рубленое мясо с луком и картошкой жарилось в сковородке, квартира сияла.

– Как все красиво, мама! – сказала Марджи. – И ты тоже красивая!

Фло в самом деле хорошо выглядела. Надела свежевыстиранное домашнее платье, вымыла голову шампунем. К своим тридцати девяти годам она сохранила стройную фигуру. Если бы не выражение горечи на лице, она была бы молодой и симпатичной.

– Это еще не все. Ты погляди вот сюда, – Фло открыла холодильник, и Марджи увидела маленький круглый пышный чизкейк и полпинты сливок в бутылке. – Настоящие сливки ему для кофе.

– Не стоило, – сказала Марджи. – Он вполне привык обходиться концентрированным молоком, как и мы.

– Если он думает, что мы жалкие ирландские отбросы, то пусть убедится, что это не так, – сказала Фло.

– Ничего подобного он про нас не думает, мама.

– А как еще он может думать про семью, если девушка соглашается с ним встречаться тайком от родителей? Принимает от него украшения, хотя почти его не знает, и прячет такие подарки от матери? Не может он хорошо думать ни о ней, ни о ее родне.

– Я бы его давно с тобой познакомила, если бы не боялась, что ты начнешь ругаться, как сейчас.

– Так разве сейчас я ругаюсь?

«Да!» – чуть было не прокричала Марджи.

– Мама, ты так чудесно подготовилась к приему гостя! Не порти все, ладно?

Эти слова, как ни странно, подействовали на Фло, и она замолчала. Хенни вернулся рано. В трамвае он тоже сэкономил несколько минут, но не так, как Марджи, а прямо противоположным способом: проехал свою остановку, чтобы не тратить время на пустые препирательства с водителем. Дома быстро поел, вопреки обыкновению не глядя в газету, переоделся в чистую рубашку, нацепил воротничок и галстук. Достал из шкафа жилетку, почистил ее и повесил на спинку стула.

Марджи умылась, накрасилась, надела новую белую жоржетовую блузку. К восьми часам чистенькие Шэнноны уже сидели втроем на кухне, неподвижно ожидая визитера. В четверть девятого, когда раздался звонок, они, как один, вскочили. Марджи нажала на кнопку, открывающую дверь подъезда, Хенни надел жилетку, Фло прошла в гостиную.

Пока Фрэнки поднимался по лестнице, Марджи критически посмотрела на него глазами своих родителей и решила, что выглядит он как надо: костюм на нем выглаженный, облаком висит запах лавровишневого одеколона, каким опрыскивают клиентов в парикмахерских.

После того как Марджи смущенно представила жениха родителям, он снял шляпу и положил ее ровно на середину кровати в соседней комнате. Фрэнки пришел не с пустыми руками: будущей теще принес коробочку грильяжа, тестю – пару сигар по четверти доллара за две штуки, а невесте – букетик сиреневого душистого горошка, перевязанный блестящей ленточкой.

Фло поблагодарила сухо, но Марджи знала, что она довольна. Хенни обрадовался сигарам. Он, дескать, тоже был молодым и знал толк в табаке. Однако курить он не стал, а спрятал подарок в карман жилета, чтобы передарить мастеру и, может быть, получить за это какую-нибудь поблажку.

Марджи, сияя от гордости, приколола букетик к левому плечу. Фло предложила всем угощаться конфетами. Грильяж имел большой успех. О гостинцах говорили так долго, как только было возможно. Потом беседа заглохла. Повисла продолжительная пауза.

Наконец Хенни, хозяин дома, считая своим долгом поддерживать разговор, положил на колени неразгибающиеся руки, подался вперед, откашлялся, посмотрел Фрэнки прямо в глаза и спросил:

– Как думаете? Будут ли опять продавать легкие вина и пиво?

В те времена этим вопросом задавались многие, но Фрэнки, очевидно, растерялся. Собравшись с мыслями, он выдал взвешенный ответ:

– Хоть обыщите меня – не знаю.

– Может, молодой человек не интересуется слепыми тиграми, – вмешалась Фло.

– Свиньями, – поправил Хенни.

– Салуны, сидровые, тихушечные, слепые тигры, слепые свиньи – как ни назови, все одно и то же. Везде человек пропивает кровно заработанные денежки. – Фло в упор посмотрела на мужа.

Он потупился. Ему хотелось объяснить, что он никогда не напивается и деньгами не сорит, а ходит в салун только затем, чтобы отдохнуть, поговорить с приятелями… Промолчав из уважения к гостю, Хенни решил сменить направление беседы:

– Сам я за то, чтобы был порядок. Но отнимать у рабочего человека кружку пива – на это они права не имеют. Сухой закон нам навязали, когда наши ребята гибли в окопах. Кстати, мистер Мэлоун, вы служили в Радужной дивизии?[22]

– Нет, – признался Фрэнки. – Когда началась война, я учился во втором классе старшей школы.

– Мог бы и сам догадаться, – укоризненно обратилась Фло к мужу.

– Просто… в Радужной дивизии воевало столько наших бруклинских ребят, – пробормотал Хенни, извиняясь, – что я подумал, вы тоже…

– А я тогда была еще совсем ребенком, – энергично включилась Марджи. – Ничего не соображала. Даже толком и не знала, что где-то воюют. Правда, я смотрела «Четырех всадников Апокалипсиса»[23] с Рудольфом Валентино. Там показано, что война – это ужасно.

С тем, что война – это ужасно, все согласились, после чего разговор опять заглох.

– С другой стороны, – продолжила Марджи, – о войне пишут стихи. Мне нравится стихотворение про маки, которые растут среди крестов[24].

– А мое любимое – «Рандеву со смертью»[25], – сказал Фрэнки.

Его стали уговаривать:

– Прочитайте, пожалуйста!

Фрэнки отговорился тем, что помнит не все. Хенни к этому моменту вышел из глубокой задумчивости.

– Ранде… что? – спросил он озадаченно.

– Свидание, – ответила Марджи.

– То есть все там будем, – прибавила Фло для большей ясности.

– Постучите по дереву, – предложил Фрэнки.

Хозяева и гость квартетом выбили короткую дробь на ручках своих кресел. Возникла очередная пауза – мрачная и торжественная, как все паузы, предшествующие философскому разговору о смерти. Но Хенни счел эту тему неподходящей и, взяв дело в свои руки, вернул разговор в русло поэзии:

– Есть такая вещица – она, правда, не совсем про войну, но мне нравится. Там как-то так: «Стихам ни в жизни не бывать / Деревьям прелестью под стать»[26].

Жена и дочь воззрились на Хенни в немом изумлении: никогда еще они не слышали из его уст слова «прелесть». Их странные взгляды вызвали у него желание извиниться.

– Я только потому прочел это стихотворение в нашей газете, что написал его бруклинский парень, которого убили на войне. В честь этого парня даже назвали отделение Американского легиона[27] – Пост Джойса Килмера.

– Как ты много знаешь, папа! – с гордостью сказала Марджи.

– Повидал жизнь, – ответил Хенни светским тоном.

Фло поджала губы, чтобы не усмехнуться: «Повидал! Конечно! В салунах или где там еще околачиваются всякие бездельники!»

– Бруклин – замечательное место, с какой стороны ни посмотри, – распространялся Хенни, одурманенный комплиментом дочери. – Много известных людей отсюда родом.

– И большинство стыдится этого, – сказала Фло, повергая его гордость во прах.

– Стыдятся те глупые люди, которые не понимают, что Бруклин – отличный город.

– Эта часть Бруклина никакая не отличная, – парировала Фло. – Ты глянь, во что наша улица превратилась!

– Наша улица – еще не весь Бруклин, позволь тебе доложить, – не сдавался патриот Хенни.

– Это весь Бруклин, какой нам светит увидеть. – Фло встала и, попросив ее извинить, стремительно вышла из комнаты.

Фрэнки озадаченно посмотрел на Марджи. Та объяснила:

– Мама пошла варить кофе.

– Ой, а я уж подумал, что она на что-то обиделась, – признался Фрэнки.

Хозяева и гость перебрали почти все возможные предметы светской беседы: обсудили острый злободневный вопрос (вправе ли сильное меньшинство против воли навязывать большинству сухой закон), Хенни лаконично высказался о нуждах рабочего человека, все признали, что война ужасна, поэзия прекрасна, а смерть неизбежна, была затронута проблема местного патриотизма. Остались только три общие темы, которые следовало как-то растянуть до конца вечера: религия, политика, погода. Хенни решил взяться за политику.

– Если это не слишком личный вопрос, – проговорил он вежливо, – я хотел бы знать, мистер Мэлоун, голосуете ли вы за республиканцев или же за демократов. – Голосом он словно бы написал «демократы» с большой буквы, а «республиканцы» – с маленькой.

– В этом году я буду голосовать в первый раз, – ответил Фрэнки гордо, – и, конечно же, за Демократическую партию.