Завтра будет лучше Смит Бетти

Глава 7

Подходя к дому, Рини зашла в рыбный магазин, чтобы купить филе камбалы. За доплату в пять центов продавец зажарил рыбу в многократно использованном хлопчатниковом масле. Решив кутнуть, Рини заказала еще и порцию картошки фри за десять центов. Продавец бросил в черный котел горсть клиновидных долек картофеля, отваренного до полуготовности. Этот ужин на двоих обошелся Рини в тридцать центов и спасибо.

Мать, по-прежнему в униформе, сидела в кресле-качалке у окна, сняв обувь и положив отекшие ноги на стул. Она работала в передвижной закусочной неполный день, с десяти до четырех, и за это ей платили половинное жалованье – десять долларов в неделю.

Работу Мейзи нашла по объявлению: там говорилось, что короткая смена позволит хозяйкам зарабатывать, не отказываясь от выполнения домашних обязанностей. Шесть часов в день приходилось стоять на ногах. Это было бы не очень трудно, если бы не болезнь почек, от которой отекали стопы и лодыжки и которую Мейзи воспринимала как часть жизни: ей никогда не приходило в голову, что ее существование могло бы быть легким или приятным.

– Мама! – воскликнула Рини, входя. – Зачем ты сняла туфли? Ты же не сможешь их надеть, если мы пойдем в кино или еще куда-нибудь.

– Я никуда идти не хочу. Хочу только сбросить с себя ступни. – Мейзи вздохнула и спустила ноги со стула.

– Сиди, мама.

– Надо ужин приготовить. Состряпаю, наверное, что-нибудь простое. За день я так насмотрелась на еду, что готовить не хочется.

– Ужин уже готов, – ответила Рини. – Осталось только хлеб нарезать и кофе сварить. – Мать вознаградила ее взглядом, выражающим облегчение и радость. – Я все сделаю и стол к тебе придвину, а ты сиди.

– Не нужно было, Куколка, – сказала Мейзи (она всегда называла дочь Куколкой, когда бывала ею довольна). – Возьми деньги у меня в сумочке.

– Нет, пусть это будет за мой счет.

– Ты платишь за прожитье, Куколка, и не должна покупать еду на свои деньги.

– Не выдумывай, – отрезала Рини.

После еды Мейзи по привычке вытерла руки о живот, который во время работы был прикрыт полотенцем, заправленным за пояс как раз для этой цели. Сейчас полотенца не было, и на грубой серовато-зеленой ткани униформы появилось два жирных пятна. Посмотрев на них с отвращением, Рини спросила:

– Мама, почему бы тебе не надеть что-нибудь другое?

– У меня больше ничего нету.

– Погоди-ка. – Рини подошла к шкафу и достала платье на проволочной вешалке. – А это? Я же купила тебе это платье на Рождество. Хотела, чтобы у тебя было что-нибудь модное. Почему же оно постоянно здесь висит?

– Его жалко носить дома, Куколка. Я его берегу.

– Для чего? Для того, чтобы тебя в нем похоронили?

– Нет, чтобы куда-нибудь пойти.

– Ты же никуда не ходишь!

– Вчера ходила на собрание женского общества, хоть ноги и болели ужасно. Надо было квартиру для тебя освободить, – сказала Мейзи укоризненно и с нажимом прибавила: – А потом я вернулась и ни о чем не спрашивала.

Рини покраснела, но сделала вид, что не поняла намека, и ни слова о вчерашнем не сказала.

– Ну а в церковь ты почему пошла в этой старой униформе? Почему не надела платье?

– Я сидела в пальто. Под ним все равно ничего не видно.

Рини достала из ящика материнского бюро коробку и, сняв крышку, положила Мейзи на колени. Потом достала стопку фотографий и села на ручку кресла, чтобы смотреть их с матерью вдвоем. На первом снимке была изображена высокая, довольно красивая, хорошо одетая женщина.

– Гляди, мама, это же ты двадцать лет назад.

Мейзи вздохнула.

– Я знаю.

– В свое время ты от моды не отставала – от той дурацкой, которая тогда была.

– Знаю, – опять вздохнула Мейзи и достала со дна коробки пропахший камфарой шиньон приятного каштанового оттенка. – Я сделала его из собственных вычесанных волос, когда была молодой.

– Жаль, я не унаследовала от тебя этот цвет, – сказала Рини.

– Я прикалывала их на макушку. Вот так. – Огрубевшие руки Мейзи приложили яркие рыжеватые волосы к седым и измятым.

Рини, прикрыв глаза, простонала:

– Не надо, мама!

– Почему? Что такое? – спросила Мейзи.

– Ничего. Давай я уберу коробку.

Когда Рини вернулась из спальни, мать сказала ей:

– Вот что, Куколка. Я попробую себя немножко подлатать. Найду дешевого дантиста – пусть вставит мне зубы. И одежды прикуплю. В молодости я была такая же модница, как ты теперь. Пожалуй, даже волосы себе подкрашу – ведь многие женщины так делают.

– Конечно, почему нет? Когда соберешься, я пойду с тобой. Может, даже оплачу.

Мейзи захотелось спросить: «Из чего? С тех пор, как ты начала платить за квартиру и стол, все остальное до последнего пенни нужно тебе на одежду. Ты должна модно одеваться, потому что влюбилась в чистильщика обуви, а он быстро потеряет к тебе интерес, если ты не будешь наряжаться. Ничего хорошего от него ждать не приходится, и я это знаю, но молчу».

– Сорок три года – не так уж много, – сказала Мейзи вслух. – Вот приведу себя в порядок и, глядишь, найду хорошего мужчину, который на мне женится. Тогда в старости я не буду тебе обузой.

– Ты никогда не будешь мне обузой. И вообще вопрос не в этом. Вопрос в том, когда ты начнешь приводить себя в порядок.

– Когда ноги перестанут так сильно отекать.

Мать и дочь долго ничего не говорили. Заслонившись защитным барьером отчуждения, Рини со свойственной молодым людям беспощадной правдивостью знала: беды Мейзи не исчезнут просто оттого, что она на это надеется. На свое собственное будущее Рини возлагала большие надежды и была уверена: с ней ничего не случится – ничего такого, что случилось с ее матерью. Нежелание Мейзи смотреть правде в глаза вызывало у дочери жалость и раздражение. Ноги начали отекать пять лет назад, и за эти годы отеки не уменьшились. Пять лет назад в каштановых волосах были только седые прожилки, а теперь вся голова была седая. Разве что-то могло измениться для матери к лучшему?

И все же Мейзи, как многие люди, рожденные в нищете, поддерживала себя надеждой. Когда-то ей были присущи все мечты молодости. Они не сбылись и потому до сих пор оставались с ней. Зрелость не сделала ее мудрой, не лишила иллюзий: она все еще по-юношески надеялась, что жизнь наладится.

Как и отец Марджи, Мейзи была порядочным работящим человеком. На протяжении всего пути ей приходилось соглашаться на компромиссы, и она соглашалась легко, веря, что это лишь временная мера: завтра или в следующем году произойдет чудо и сбудется все то, о чем мечталось.

Чуда, конечно, не происходило. Муж Мейзи умер в возрасте двадцати девяти лет, оставив в наследство вдове симпатичную шестилетнюю дочку. Но Мейзи даже в горе не унывала. Ее оптимизм был подобен теме надежды в «Траурном марше» Шопена.

«Я еще молода, мне всего двадцать семь, – убеждала она себя. – Я не боюсь тяжелой работы, недурна собой, у меня чудесный ребенок. У многих женщин ничего нет, а у меня есть Айрини. Мне так повезло! Я буду трудиться и дам ей все, что у девочки должно быть. Я буду знать: если моя собственная жизнь кажется мне тяжелой, то это для того, чтобы ее жизнь была легче».

Ну и как же все сложилось? Миловидная девочка, обожаемая матерью, росла немного испорченной. Вечно спрашивала, почему у нее нет того, чем могут похвастаться другие: красивой одежды, дома, куда не стыдно привести друзей. А мама вечно сулила, что «потом» будет лучше.

Мейзи хорошо помнила, как во втором классе старшей школы Рини впервые отправилась на танцы. Ее пригласили на вечеринку в отель «Сент-Джордж», находящийся в центре Бруклина, и ей занадобилось вечернее платье. Мейзи обещала подумать, что можно сделать. Однако время шло, а сделать она по-прежнему ничего не могла. Денег попросту не было.

Тогда у Рини появилась идея. Она попросила у матери два доллара. «Зачем?» – спросила Мейзи по привычке. Оказалось, в магазине на Грэнд-стрит продавали ночные рубашки с пышным подолом и квадратным вырезом, отделанным кружевом. Рини решила, что такая сорочка сойдет за вечернее платье, если надеть под нее достаточно длинную комбинацию.

Сорочку купили. У Рини была розовая комбинация, и у Мейзи была розовая комбинация. От комбинации Мейзи отрезали низ и подшили к комбинации Рини. Девочка примерила то, что получилось, и осталась довольна. Она была молоденькая, хорошенькая и худенькая, на ней все выглядело красиво. Но Мейзи знала: другие девочки засмеют этот наряд. Не удастся их настолько одурачить, чтобы они приняли ночнушку за вечерний туалет.

В день праздника Рини задержалась в школьном комитете: нужно было завершить последние приготовления к вечеринке. Подождав до пяти минут четвертого, Мейзи пошла к своему бакалейщику.

– Слушай, – сказала она, – я только что узнала, что у сестры умер муж. – На самом деле никакой сестры у нее не было. – Послать бы цветов, но банк закрылся в три, значит сегодня мне моих денег не видать. И я подумала: может, ты дашь мне десять долларов и запишешь на мой счет?

– Десять долларов на цветы для покойника – не дороговато ли?

– Дороговато, конечно, но все-таки единственная сестра…

– Даже не знаю, есть ли у меня столько. – Продавец открыл кассу и сосчитал деньги: там было двадцать восемь долларов с мелочью. – Только восемь долларов, – сказал он.

– Этого хватит, – обрадовалась Мейзи. – Я знаю цветочный магазин, где мне сделают скидку.

Бакалейщик поглядел на свой маленький запас. Он знал, что Мейзи не собирается покупать цветы на похороны, а денег у него самого было мало – едва хватало, чтобы одеть и прокормить четверых детей. Но он кормился за счет жителей окрестных домов и зависел от каждого покупателя. Нельзя было отказывать им в одолжениях. Как человек проницательный, он понимал: Мейзи не осмелилась бы просить у него в долг без большой нужды. А он сам, хоть и был стеснен в средствах, все-таки имел больше, чем те семьи, чьи потребности обеспечивали ему доход. Это он тоже понимал и потому дал Мейзи восемь долларов.

– Спасибо, спасибо, – горячечно поблагодарила она. – Я верну завтра, как только откроется банк.

Они оба знали, что никакого счета в банке у нее нет, как знали и то, что долг она тем не менее действительно вернет: по полдоллара или по четверти доллара в неделю, но вернет.

– Только вот что, – сказал бакалейщик. – Если моя жена будет тебя обслуживать, ты ей ничего не говори. Она в бизнесе не смыслит, не понимает, что постоянным клиентам иногда надо идти навстречу.

– Я никому ни словечка не скажу, – пообещала Мейзи. – И, пока живу здесь, всегда буду все покупать только у тебя.

– Большего мне и не надо. Только бы иметь хороших постоянных покупателей, которые платят по счетам каждую субботу. Видишь ли, я рад бы всем помогать по доброте душевной, но и жить на что-то нужно.

Мейзи побежала на Питкин-авеню и нашла платье за шесть девяносто восемь. Оно было из тяжелого блескучего искусственного шелка с бордовыми бархатными бантами по обе стороны скромного квадратного выреза. Пощупав подол, Мейзи невольно содрогнулась: ей показалось, это тот самый материал, которым изнутри отделывают гробы. Но она отогнала от себя эту мысль: ей, дескать, потому только так подумалось, что она соврала бакалейщику, будто деньги нужны ей для покойника. А платье чудесное – за такие-то небольшие деньги. Еще сорок девять центов Мейзи потратила на «шапочку Джульетты», сплетенную из золотистых нитей и украшенную большим зеленым камнем.

Придя домой на полчаса раньше дочери, она погладила платье и разложила его на кровати Рини. Девочка вернулась в радостном волнении. Есть не захотела, сославшись на нехватку времени (было почти шесть), и сразу направилась в свою спальню, где ожидала увидеть ночнушку и комбинацию. Мейзи осталась за дверью и прислушалась: раздался тихий возглас чистого счастья. Рини вышла, приложив платье к себе. Глаза расширились и потемнели от возбуждения, а щеки зарумянились от радости.

– Мама! Ах, мама! – простонала она. – Ты лучшая… самая чудесная мама в мире!

– Подойдет ли? – сказала Мейзи, несколько смутившись: раньше дочь никогда не выражала своих чувств так бурно. – Не срезай ярлычки, пока не примеришь.

Платье подошло. Девочка выглядела прелестно. Ожидая своего кавалера, она сидела, положив ногу на ногу, и покачивала туфелькой: ей нравилось, как свет играл на ткани.

Наконец в дверь позвонили. Мейзи сняла передник и пригладила волосы, а Рини тут же схватилась за пальто.

– Я не стану предлагать ему войти, – сказала она чересчур поспешно. – Мы и так опаздываем.

Мать поняла, что девочка стыдится их квартирки, и не обиделась на нее. Выглянув в окно, Мейзи увидела, как Рини и какой-то мальчик садятся в такси. Они прошли мимо ребятишек, которые таращились на них, выстроившись по обе стороны тротуара. На мальчике были белые фланелевые брюки и синий саржевый пиджак. Он вручил Рини маленькую белую коробочку из цветочного магазина, а потом автомобиль их увез. Больше Мейзи ничего не увидела.

Она села и принялась мечтать: ее дочка чего-нибудь добьется в жизни. Начало положено хорошее: в шестнадцать лет она едет на вечеринку в роскошный отель. Кавалер везет ее на такси, на ней вечернее платье, к корсажу приколот букетик цветов. То ли еще будет! Сколько славы, сколько триумфов ждет ее впереди!

Больше то платье ни разу не надевалось. Летом Рини ушла из школы и устроилась на работу, а ее первый вечерний туалет отправился в своей коробке на верхнюю полку шкафа. Только через два года Рини, прибираясь в шкафу, достала это платье.

– Посмотри, мама! Разве не безвкусица? А в тот вечер мне казалось, что это самое распрекрасное платье на свете. Господи! Какая же я была дурочка!

В дверь постучали. У Мейзи возникло недоброе предчувствие. Из канцелярского магазинчика на углу прибежал мальчик, чтобы позвать Рини к телефону. Глаза дочери потемнели и расширились, а щеки залила малиновая краска счастья – как в тот день, когда она, шестнадцатилетняя, выскочила из своей комнаты с платьем в руках.

– Идешь куда-то? – спросила Мейзи.

– Еще не знаю, – ответила Рини прерывающимся от волнения голосом и, схватив пальто, выбежала.

Вскоре она вернулась. Радости на ее лице не осталось и следа.

– Сегодня я никуда не иду.

Она медленно сняла пальто.

Мейзи кашлянула.

– Скажу только одно: он тебя не стоит.

Рини резко повернулась к матери.

– Это еще почему?

– Ну… он итальянец.

– И что? Нельзя же быть никем! Мы наполовину немцы, а Марджи ирландка.

– Но твои мама с папой родились здесь, и родители Марджи тоже. А он из Италии приехал.

– Он такой же американец, как и я.

– Только он католической веры, а мы протестантской.

– При чем тут религия? Он может ходить в свою церковь, я в свою.

– Так не бывает. Когда пойдут дети, начнутся перебранки. Если будешь растить их в своей вере, он и вся его родня на тебя обозлятся. А если дети будут расти в его вере, их от тебя отлучат.

– Я могу принять католичество.

– Послушай-ка, лучше мне тебя мертвой увидеть, чем за ним замужем.

– Мама!

– Я не то сказать хотела. – Мейзи постучала по дереву. – Гляди что покажу. – Она достала из кармана номер антикатолической газеты «Угроза». – Вот, один покупатель дал. Прочти, узнаешь правду про ихнего папу.

– Не стану я этого читать! Наверняка ты весь день это за собой таскала, ждала случая мне подсунуть. Я тебе удивляюсь, мама! Готова поспорить: ты в самом деле веришь, что каждый раз, когда у католиков рождается мальчик, они зарывают ружье под пол в церкви.

– Если б в этом не было правды, – произнесла Мейзи медленно, – люди бы не говорили.

– Что ж, можешь не беспокоиться, – горько сказала Рини. – Будь я хоть последняя девушка на земле, Сэл все равно на мне не женится.

– Почему же? – вознегодовала мать. – Вообразил, что ты недостаточно для него хороша?

– Так и есть. Я недостаточно для него хороша, – ответила Рини, опять надевая пальто.

– Ты вроде никуда сегодня не собиралась, – сказала Мейзи укоризненно.

– Я только до магазина, позвоню Марджи. Нужно спросить у нее кое-что.

Рини уже взялась за ручку двери, когда мать ее окликнула:

– Куколка?

– Чего, мама?

– Ты молодец, что принесла жареной рыбки и картошки. Я ценю, ты не думай.

– Я же говорю тебе: забудь. А вот что ты пообещала мне заняться собой – об этом не забывай.

– Как только…

– Нет! Начни завтра же!

– Ладно, Куколка.

И они ласково улыбнулись друг другу.

Глава 8

В трамвае Марджи обычно что-нибудь читала. Но сегодня библиотечная книжка всю дорогу пролежала у нее на коленках нераскрытой. Она думала о том, как бы попросить мать, чтобы та разрешила ей откладывать часть получки на новое пальто. Способ, казалось, был только один – заговорить об этом напрямую. Марджи поежилась. Решив на какое-то время забыть о своей проблеме, она сосредоточилась на любимой игре – изучении других пассажиров.

В основном в трамвае ехал рабочий люд. Молодые девушки, такие как Марджи, читали книги из библиотеки или журналы, женщины постарше мучительно плели бесконечные кружева-фриволите или вязали что-нибудь мудреное крючком – в общем, занимались тем рукоделием, которое помещалось в сумочку. Молодые мужчины, ловко сложив газету узким прямоугольником, с напряженным интересом читали о том, каковы шансы бруклинской команды в следующем сезоне. Старшие мужчины, чьи рабочие штаны так заскорузли и залоснились на коленках, словно их промаслили, просто сидели. Их узловатые руки целый день работали и теперь, будто заколдованные, отказывались распрямляться. Застыв в определенном изгибе, пальцы не меняли положения, уже готовые к завтрашнему дню, когда им вновь предстояло взяться за инструмент, рычаг или тяжелый груз. Тусклые глаза неподвижно сидящих работяг заволакивала пелена усталости. Эти люди были изношены, избиты. Каждую секунду, когда они не работали, им приходилось экономить себя, чтобы восстановить силы к началу следующей смены. Убийственно тяжелый труд давал им лишь пищу, достаточную для продолжения этого труда. Для них время не шло вперед, а ходило по кругу. Они жили воспоминаниями о мечтах своей молодости и надеждой на какое-нибудь счастливое обстоятельство, которое облегчит им жизнь. А теперь они просто сидели, положив скрюченные руки на колени и погрузившись в пульсирующее ощущение покоя.

По мере того как трамвай, грохоча, полз через Уильямсберг к Гринпойнту, работяг становилось в вагоне все меньше и меньше. Они выходили, сменяясь пассажирами другого типа – домохозяйками средних лет, которые навещали приятельниц или замужних дочерей и теперь боялись не успеть приготовить ужин.

Эти женщины стояли на перекрестках и, завидев трамвай, выскакивали на обочину. Судя по взволнованным взмахам рук, они боялись, что водитель проедет мимо, и тогда им придется блуждать одним по незнакомым улицам, а ведь скоро ночь…

Но трамвай останавливался, они с благодарной поспешностью поднимались в вагон и, покачиваясь, шли на свободное место, а когда к ним подходил кондуктор, заискивающе улыбались, как будто хотели извиниться за то, что слишком долго искали пятицентовую монетку в сумочке с порванным ремешком.

На всех таких пассажирках были мешковатые черные платья и мешковатые черные пальто. Слегка помятые шляпы, неуклюже сидящие на головах, не совсем соответствовали возрасту хозяек – потому, вероятно, что достались им от дочерей. Основательно усевшись, запыхавшиеся матроны напоминали огромные тыквы, которые проторчали на грядке до поздней осени и теперь могут развалиться на части от дуновения холодного ветра.

Все эти женщины когда-то были трепетными девушками, не чуждыми надежд и естественного тщеславия. Однако им пришлось вступить в заранее проигранную борьбу с бедностью, и эта борьба дорого им обошлась.

Наблюдая за ними, Марджи думала: «Я такой никогда не буду. Буду как мама. Ей почти сорок, а она стройная, как девочка. Но это, я думаю, потому, что она всегда смотрит на жизнь с грустной стороны. Я не хочу грустить, но и толстой быть не хочу. Останусь такой, какая есть. Что бы со мной ни происходило, не дам себе пропасть. Вот так-то».

По пути от трамвайной остановки до дома она зашла в «Александерс» выпить газировки за два цента. Продавец на дюйм наполнил бокал шоколадным сиропом, налил сверху сельтерской и тремя профессиональными движениями перемешал напиток длинной ложкой, которую потом вернул в высокий стакан с водой. Пока Марджи пила, он ждал ее вердикта, упершись кулаками в бедра, обвязанные белым фартуком.

– Хорошо! – одобрила она.

Он удовлетворенно кивнул и расслабился. Еще она взяла три шоколадных батончика по одному пенни с хрустящими кусочками маршмэллоу внутри.

– Так ты аппетит себе перебьешь, – предупредил продавец.

– Я беру их на после ужина, – объяснила Марджи.

А в следующую секунду произошло то, на что она каждый вечер надеялась, заходя в этот магазин. Вошел Фрэнки Мэлоун. Она повернулась к нему спиной, делая вид, будто увлеченно изучает журналы.

– Мне пачку «Фатимы», – сказал Фрэнки.

Звякнула брошенная на стеклянный прилавок монета. Марджи обернулась в притворном удивлении.

– Ты?

– Представь себе! Как поживаешь, Мардж?

– Да вот решила испортить аппетит газировкой с конфетами, – ответила Марджи и, поняв, как скучно прозвучали ее слова, пришла в отчаяние: она всегда планировала сказать при встрече с Фрэнки что-нибудь оригинальное и остроумное, а на ум неизменно приходили одни глупости.

– Ерунда! Если человек голодный, ему аппетит ничем не перебьешь.

– Это верно.

Они поговорили, стоя у аппарата с газировкой. Ничего важного или интересного сказано не было, и все же что-то невыраженное их связывало. Им обоим не хотелось погружаться в неспокойную семейную жизнь после упорядоченного дня в конторе, и этой беседой они оба старались оттянуть неизбежное возвращение домой. Увы, темы довольно быстро иссякли. Чувствуя себя обязанным закруглить разговор половчее, Фрэнки упомянул о том, что в местном клубе с сегодняшнего дня проводятся ежемесячные танцевальные вечера.

– Не хотела бы ты пойти…

– Да! – подскочила Марджи.

– …в следующем месяце? – Ее обрадованное «да» вырвалось так быстро, что он не успел перестроить конец предложения и теперь чувствовал себя обманщиком. – Я бы пригласил тебя сегодня, но…

– Понимаю, – Марджи поспешила загладить свой промах. – Ты уже с кем-то договорился.

– Ничего важного. – Фрэнки и сам толком не понимал, зачем сказал это, но почему-то он считал, что, когда говоришь с одной девушкой о другой, невежливо не прибавить чего-нибудь подобного. – Просто я назначил встречу заранее и теперь должен сдержать слово. Такая у меня смешная привычка.

– Хорошая привычка, – сказала Марджи.

– Тогда через месяц?

– Да, с удовольствием. Спасибо.

– Значит, договорились? – уточнил Фрэнки.

– Договорились.

Выйдя из магазина, он подумал: «И надо мне было высовываться?! Не хочу я ее никуда вести. Не так уж с ней и весело. Теперь выпутывайся…»

Марджи восторженно взбежала по ступеням своего дома. Ее первое свидание! Правда, до него оставалось целых двадцать восемь дней. Она даже не знала, хватит ли у нее терпения так долго ждать. Господи, только бы Фрэнки не сказал, что не сможет с нею пойти! Марджи с ревностью подумала о девушке, с которой он шел на танцы сегодня, – о неизвестной, но оттого не менее серьезной сопернице. Нет, мама решительно должна купить Марджи новое пальто. Ну или хотя бы платье. Просто должна.

Не успев открыть дверь, Марджи уже почувствовала запах жареного лука и услышала шкворчание масла в сковородке. Значит, ее ожидало давно знакомое вечернее меню. Хорошо, что она хоть немного умерила аппетит, выпив газировки.

– Привет, мама.

Вместо ответа Фло тяжело вздохнула. Через несколько минут, глядя в поставленную перед ней тарелку, Марджи спросила точно так же, как спрашивал ее отец:

– А сама ты уже поела?

– Давно.

– Тогда подержи мою порцию в сковородке. Подожду папу: не хочется есть одной.

– Одному богу известно, когда явится твой отец. Может, под утро, – скорбно предрекла Фло. – Потому я никогда его не дожидаюсь.

Хенни всегда возвращался между шестью и половиной седьмого, но жена упорно считала его человеком крайне непунктуальным.

– И все-таки я, наверное, подожду. К тому же мне не очень хочется яичницу.

Это было сказано напрасно.

– Если учесть, – начала Фло, закипая, – как мало денег приносят в этот дом…

Чтобы избежать ненавистного ежевечернего спора о деньгах и еде, Марджи поспешила исправиться.

– Я только хотела сказать, что не хочу яичницу без лука. Лук есть? – спросила она.

– А то как же! – укоризненно ответила мать. – Хоть готовить мне особенно и не на что, я всегда…

Дочь прервала ее:

– Я передумала. Не буду ждать папу. Очень проголодалась.

Направляясь к раковине, чтобы вымыть руки, Марджи приобняла Фло за талию и в наклонно висящем зеркале увидела нервную улыбку, искривившую материнский рот. «Бедная, бедная мама! Что такое происходит с людьми? Почему они ведут себя так, будто не могут не ворчать и не скандалить? – спросила себя Марджи и сама же ответила: – Наверное, у мамы была тяжелая жизнь. И сейчас ей не легче».

Глава 9

Крепкий дух семейной жизни с порога ударил Фрэнки Мэлоуну в лицо. Все сидели на кухне: мать, отец и три сестры. Пахло солониной, капустой и картошкой, тушенными в одном котле, а еще мокрым бельем и слегка, но более едко – пивом. Закрыв за собой дверь, Фрэнки увидел, как мать круговыми движениями взбалтывает содержимое пивной банки, чтобы поднялась пена.

– Сегодня у меня была большая стирка, а после большой стирки я всегда пью как рыба, – пояснила она и совсем не по-рыбьи сделала протяжный глоток.

Несмотря на сухой закон, пиво у Мэлоунов водилось всегда. Патрик Мэлоун был копом, причем честным. Не брал денег за «покровительство» с заведения на углу, где из-под полы торговали спиртным. Потому что никто и не стал бы ему платить. Бар располагался не на его участке, и хозяин вполне достаточно отстегивал другому копу. А тот другой коп не потерпел бы вторжения на свою территорию. Поэтому ежевечерняя дань натурой – это было все, на что Мэлоун мог рассчитывать.

Патрик Мэлоун сидел у окна в нижней рубахе с коротким рукавом. Мужчина он был крупный, и с трудом застегнутые пуговицы до того растягивали петли, что сквозь них виднелась красная волосатая грудь. Форменные брюки были закатаны до колена, а ноги, стертые и уставшие за целый день хождения по грубой брусчатке, грелись в посудном тазике с теплой водой и эпсомской солью. Куря трубку, отец семейства дополнял букет кухонных ароматов запахом дешевого крепкого табака. Сейчас он вынул ее изо рта, чтобы поприветствовать своего первенца, своего единственного сына.

– Ну, как дела у нашего финансового воротилы?

– Не цепляйся к мальчику, Пэтси, – произнесла миссис Мэлоун привычным предостерегающим тоном.

– А что мне с ним – сюсюкать прикажешь?

– Просто оставь его в покое, и все, – сказала жена.

Но Мэлоун не собирался отказывать себе в ежевечернем развлечении. Держа трубку во рту, он доверительно наклонился к сыну.

– Скажи-ка мне, Мэлоун, как поживает синдикат «Кофе-Бутерброд»? У Сыра от прибыли не закружилась голова? – Он вдруг громогласно расхохотался. – Хорошо, да? Голова сыра! Понял?

– Мы поняли, папа, – сказала Кэтлин, старшая из девочек, восемнадцатилетняя. Сидя за столом перед зеркальцем, подпертым банкой с горчицей, она выщипывала волоски из бровей, которые и без того были тонкими, как волосок. – Мы поняли. Но только тебе одному это кажется смешным.

Прежде чем Мэлоун нашелся что ответить, пространство наполнилось звуками скрипки. Двенадцатилетняя Норин, средняя дочь, приступила к обязательному получасовому занятию, от которого днем увильнула, чтобы поиграть на улице. Резко пропилив первую строку «Юморески», она снова и снова возвращалась к началу, потому что фальшиво брала ноту, с которой начиналась вторая строка. Каждый раз девочка все сильнее разгонялась, надеясь, как бегун, что быстрый старт поможет ей перепрыгнуть барьер.

Отец, умевший вовремя признать поражение, отступил, поняв, что против такой конкуренции у его острот шансов нет.

Причина шутливого настроения Мэлоуна заключалась в том, что Фрэнки «с нуля» обучался брокерскому делу – этим, по крайней мере, та фирмочка на Уолл-стрит, где он работал рассыльным, объясняла скудость его жалованья. За два года он постиг только одну деловую премудрость: чем клеить марки и отправлять письма почтой, дешевле и проще нанять молодого человека, который разнесет их адресатам. Тем не менее Фрэнки был полон амбиций и надежд. Он искренне верил, что однажды станет вице-президентом фирмы, если будет усерден, честен и бережлив. С первыми двумя качествами трудностей не возникало. Усердие внушалось Фрэнки тем обстоятельством, что, если бы он не выполнял свою работу расторопно и с охотой, его бы уволили. А проявить нечестность он, даже если бы имел такую склонность, все равно бы не смог. Кроме ордеров на куплю-продажу ему почти ничего не доверяли. Денег он в руках не держал и потому был избавлен от соблазна использовать их в своих целях. Наибольших усилий требовала третья добродетель – бережливость. Из восемнадцати долларов недельного жалованья половину Фрэнки отдавал матери, а остальное тратил на собственные нужды и на то, чтобы иногда пригласить девушку на свидание. В первую же неделю он решил при любых обстоятельствах (хоть потоп) откладывать по одному доллару из получки на счет в Бушуикском сберегательном банке. Придерживаясь этого правила, к нынешнему моменту он успел скопить чуть больше сотни долларов.

Отец считал само собой разумеющимся, что Фрэнки, когда вырастет, устроится на государственную службу: станет полицейским, пожарным или почтальоном. Но тот поступил иначе, и мистер Мэлоун до сих пор не мог с этим смириться. Вот почему он дразнил сына, называя его финансовым воротилой.

Мать поставила перед Фрэнки тарелку с солониной, капустой и картошкой – ужин, неизменно подававшийся в дни большой стирки, – и схватила банку с горчицей, подпиравшую зеркальце. Кэтлин издала протестующий возглас, Норин в шестой раз сфальшивила. Старший Мэлоун вынул из тазика красные волосатые ноги и принялся их вытирать. Фрэнки вдруг расхотелось есть. Он отодвинул тарелку, но миссис Мэлоун молниеносным движением вернула ее на прежнее место и сурово скомандовала:

– Ешь!

– Пойду сначала руки помою, – сказал Фрэнки, и мать убрала его тарелку в духовку.

Прежде чем вернуться на кухню, он сменил галстук на бабочку, из чего миссис Мэлоун заключила: вечером у него свидание. «Знать бы хоть с кем», – ревниво подумала она.

На кухне стало поспокойнее. Фрэнки сел за стол и попытался поесть. Норин перебралась через барьер злополучной ноты и старательно пилила дальше. Кэтлин заканчивала выщипывать брови. Шестилетняя Дорин карандашами раскрашивала картинки в газете. Мэлоун склонился над нижним ящиком буфета, чтобы достать свои книги и буклеты.

Сорокапятилетний Патрик Мэлоун все еще надеялся разбогатеть и с этой целью записался на заочные курсы бальзамирования. Семье он объяснил: через два года он выйдет в отставку, значит, жалованье расти не будет, однако в таком возрасте человек еще вполне может начать собственное дело. На семейные сбережения (Мэлоунам удалось скопить пару сотен долларов) Пэтси намеревался открыть похоронный бизнес на пару с сержантом, который тоже увольнялся через два года. Выбор сферы деятельности не пришелся семье по вкусу, но Пэтси раз и навсегда положил конец спорам, заявив домашним, что до их чувств ему дела нет, а деньги на покойниках можно зарабатывать хорошие.

Отодвинув от себя грязную посуду, он разложил на столе учебник и брошюру, чтобы приступить к занятиям. У него была одна твердая привычка, благодаря которой за пару минут кухня неизменно пустела: свои уроки он читал вслух. Домашние так и не научились преодолевать тошноту, выслушивая мрачные подробности подготовки тела к погребению, и потому, как только начиналось чтение, каждый спешил завершить то, чем занимался.

Вот и сейчас Фрэнки жевал все быстрее и быстрее, стараясь покончить с ужином, пока отец не озвучил чего-нибудь отвратительного. Миссис Мэлоун торопливо влила в себя остаток пива из банки, Кэтлин принялась энергичнее орудовать пинцетиком, Дорин собрала карандаши и газету, Норин, пиликая изо всех сил, доиграла пьесу.

Мэлоун начал громко читать о том, как кровь заменяется бальзамирующей жидкостью. Содрогнувшись, Кэтлин выдернула лишний волосок, и ниточка ее брови превратилась из непрерывной дуги в прерывистую.

– Посмотри, что я из-за тебя наделала! – воскликнула она со слезой в голосе и выбежала.